Нелишнее приключение

Мои друзья считают меня везучим человеком, правда, это везенье проявлялось лишь в некоторых определенных сторонах жизни. Еще в студенческом общежитии мне  всегда везло в экзотической игре «Боб-Доб», которая была одним из любимых времяпровождений нашей комнаты. Один из любителей английского языка и традиций занес эту игру английских заключенных в наш круг. Обычно мы предавались ей после изрядного количества выпитого по случаю успешного окончания очередной сессии. Игра состояла в угадывании местонахождения пятака, который в процессе почти фокуснических пассов переходил из рук в руки - заключительным аккордом являлось выбрасывание ладоней на стол. Полуночная общага сотрясалась от грохота молодых и крепких рук, которые вколачивали в разбитый и обшарпанный стол многострадальный пятак. Но в конце концов обнаружилось, что играть со мной было неинтересно - я определял руку с зажатым пятаком почти безошибочно, сам толком не понимая как. Естественно этот странный факт заинтересовал обитателей нашей комнаты и после нескольких серий экспериментов было доказано, что результат значительно выходит за пределы случайного угадывания. Была выдвинута гипотеза, что мы имеем в моем лице паранормальное явление и со мной в такие игры лучше не играть. Точнее местом обитания явления было назначено не лицо, а как раз противоположная часть тела, на которой обычно сидят и который, как предполагалось,  я и чувствовал этот самый пятак.

Однако такая странная везучесть имела и оборотную сторону. Каким-то образом я постоянно попадал в какую-нибудь историю с правоохранительными и прочими органами. Казалось, обычно причин к тому совершенно не было, но когда из-за очередного недоразумения со мной пограничниками на Чукотке был на несколько часов задержан самолет с пассажирами, то подозрение, что здесь все-таки что-то нечисто, превратилось в кругу моих друзей в уверенность. По-видимому,  соответствующая часть тела, кроме прочих паранормальных свойств еще и имела повышенную способность привлекать на себя приключения.

Впрочем, мои друзья всегда с удовольствием вспоминают о таких случаях, а один из них в изустных пересказах стал довольно известным. Однако молва добавила к нему ряд подробностей, которые в действительности не имели места, поэтому я попытаюсь изложить все эти события по возможности точно.

Произошло это в Тбилиси достаточно давно, в период, который тогда еще назывался «развитым социализмом», а потом уже в период  «перестройки» стал именоваться «застойным». По окончании института  работал я в одном НИИ, и работа наша в основном сводилась к  «удовлетворении своего любопытства за счет государства». Я тогда был еще «молодым специалистом», но надежды на этом поприще уже подавал настолько, что мой доклад был принят на состоявшуюся в Тбилиси международную конференцию. Никогда до этого не был я на Кавказе, ну а доклад на конференции расценивал вообще как подарок судьбы или, скорее, своего шефа, который тоже делал там доклад, естественно, более серьезный.

Мой доклад состоялся в последний день конференции. После конференции  предполагалась культурная часть, которая начиналась в тот же вечер посещением концерта ансамбля «Иверия» в филармонии. Концерт был, наверное, замечательным, но он напрочь стерся из моей памяти немедленно последовавшими за ним событиями.

По окончании концерта мы стояли в вестибюле филармонии и пережидали сильнейший ливень. До гостиницы «Сакартвелло», где мы жили, было метров двести, но мой шеф и другие коллеги уже вышли из того возраста, когда пробежки под дождем доставляют удовольствие. Я же, возбужденный впечатлениями дня, кинулся бегом вдоль улицы к гостинице, полагая, что на бегу вымокну меньше. Утверждение, конечно, спорное, но стоять в вестибюле было скучно, и захотелось сделать в завершении удачного дня что-то эдакое лихое. Я вбежал в двери гостиницы насквозь промокший и взлетел по широкой лестнице на второй этаж, в свой номер. Гостиница было «сталинской» постройки, номер был роскошный, с эркером. Жил я там один – сосед, грузин, также приехавший на конференцию из Москвы, в первый же день подался куда-то к родственникам в горы.

Я открыл горячую воду в ванной и стал стаскивать с себя промокшую одежду, раскладывая ее сушиться. Мы договорились с коллегами идти вечером в ресторан, и нужно было срочно привести себя в порядок. Я сидел в одних трусах на кровати, когда в дверь постучали. Наверное, шеф, подумал я и крикнул – «Войдите!».

В комнату быстро вошли трое. Один задержался у двери, другой прошел к окну, третий стал передо мной.
«Вы такой-то, такой-то?» - быстро спросил он.
«Ну да», - ответил я удивленно. Его рука вынырнула из-за спины и направленное на меня дуло «Макарова» удивило меня еще больше. Двое оказались рядом, один быстро взял со стула мои брюки, другой полез под подушку.

«Грабят!» - мелькнула мысль – под подушкой лежал бумажник с деньгами. Денег было мало – жалко было остаться без документов и обратного билета. Я тогда как-то не сообразил, что грабители не спрашивают фамилию, имя и отчество. Странные грабители, быстро выпотрошив бумажник на стол и проверив карманы, встали втроем передо мной. Дуло по-прежнему было направлено на меня.

«Вы догадываетесь, кто мы?» - спросил тот, кто с пистолетом. По-видимому, он был старшим и вид имел достаточно интеллигентный. Двое других были значительно крупнее и выглядели скорее как «громилы».
«Нет, не догадываюсь» - ответил я неуверенно, версия с грабежом уже как-то не проходила, других пока не было.
Перед моими глазами раскрылось удостоверение – «Оперуполномоченный майор…». Сразу отлегло, но следующие слова показали, что успокаиваться пока рано.
«На Вас объявлен всесоюзный розыск, вот постановление» - мне была предъявлена бумага с красной полосой наискосок. Мельком глянул – увидел свою фамилию, разыскивается, статья такая-то.
«А что это за статья?» - спросил я. Было видно, что мой вопрос их как-то озадачил. «Вооруженный грабеж», - ответил старший и недоуменно переглянулся с одним из «громил». «Макаров» уже не был направлен в полной боевой готовности мне в грудь, а двигался где-то у пояса, в некоторой растерянности.

Снова раздался стук в дверь.
«Сидеть!» - приказал старший. Вошли шеф и один из коллег.
«Ну, что, пошли ужинать?» - спросил шеф. Он, видимо, не заметил направленного на меня пистолета.
«Да тут…» - замялся я. «Вот товарищи вам сами все объяснят».

Я представил коллег «товарищам». Им явно не понравилось предложение объяснять ситуацию еще кому-либо. Старший спрятал «Макарова», потребовал у коллег документы  и стал их изучать, другие двое осторожно встали между нами и явно стерегли каждое мое движение. Далее все-таки последовало краткое разъяснение про всесоюзный розыск, статью и предложение покинуть помещение.

Мне приказано было одеваться. Процедура одевания чем-то напомнила мне детсадовскую, где роль нянек выполняли двое «громил». Они  по очереди подавали мне мои вещи, предварительно еще раз выворачивая и проверяя карманы и прощупывая каждый шов.

Одев, «няни»  вывели меня на широкую парадную лестницу гостиницы. Процессия во главе со старшим опером, «нянями-громилами» по бокам  и замыкающим ее откуда-то взявшимся еще одним милиционером в форме торжественно спускалась вниз. Во всю  стену на верхней площадке парадной лестницы гостиницы «Сакартвелло» возвышался   огромный ростовой портрета Сталина, сохранившийся нетронутым со времен «культа личности». «Отец народов» отеческим и добрым взглядом провожал нашу  процессию, как бы напутствуя меня в «места не столь отдаленные».

Больше всего мне не хотелось бы попасться навстречу кому-либо из коллег в таком колоритном ракурсе и с таким сопровождением, но к счастью никого из знакомых на лестнице, ни в холле не было. Только шеф встревожено следил за нами, выглядывая из бокового коридора.
 
На улице нас уже ждал невзрачного вида автомобиль-фургон. Громилы запихнули меня внутрь кузова, усадили на железную лавку и сами разместились по бокам. Опер влез следом, с лязгом захлопнул дверь с зарешеченным окошком и сел напротив. Гремя всеми своими железками, автомобиль понес нас по улицам вечернего Тбилиси куда-то в сторону от центра.

Ехали долго. По дороге суровость с опера начала понемногу сходить. Разряжая тягостное молчание, он каким то извиняющим тоном проговорил: «Мы тебя там весь вечер ждали, ждали…». «А мы после конференции на концерте «Иверии» были», в тон ему отвечал я, делая акцент на «конференцию».  «А мы знали и  ждали, ждали…» продолжил в том же духе опер. Его тон подал мне некоторую надежду на то, что недоразумение будет быстро разрешено, но тут в разговор вмешался «громила» справа: «Ну, ты давай, сразу сознавайся, лучше будет!». В его голосе чувствовалось готовность в любую минуту достать признание из любого места моего молодого организма. Но старший опер то ли не поддерживал этой решительной готовности, то ли полагал, что эта минута еще не настала, только  пара коротких слов, брошенных им «громиле» на время успокоили того.

Завывая мотором и скрежеща передачами на горке,  зарешеченная железяка вползла в какой-то двор. Меня вывели из фургона и уже без всякой торжественности провели в низкое обшарпанное здание. В тесном и унылом коридоре мне предложили выложить все содержимое карманов на столик дежурного для описи. Во время этой процедуры все тот же «громила» нетерпеливо приставал ко мне: «Ну, ты давай колись, лучше будет!». Я уже понял, что лучше от него мне не будет, будет разве что больно. Озираясь, я пытался увидеть старшего опера - в нем, единственном, я видел какое-то участие и защиту, но он куда-то исчез. Дежурный,  продолжал опись, уныло отмахиваясь от «громилы» - тот ему явно мешал.

Наконец, закончив опись, дежурный что-то сказал «громиле». Тот подошел ко мне и скомандовал  – «Пошли». Голос его не предвещал ничего хорошего.
Я тащился в мрачных предчувствиях по полутемному коридору, «громила» возвышался надо мной, следуя сзади. В конце коридора он втолкнул меня в небольшое помещение, с мокрыми и осклизлыми бетонными стенами. «Все», - подумал я, «Отсюда я выйду сознавшимся в вооруженном грабеже. Рассказали бы хоть сначала, кого я там ограбил то, легче сознавать будет…». Опустив обреченно голову, я вдруг увидел на полу…

Увидел обыкновенные «два очка», грязные и замызганные, но, тем не менее дающие  надежду, что привели меня сюда именно за тем, чтобы я ими воспользовался. Оглянулся – стоящий в дверях «громила», увидев мой вопросительный взгляд, мрачно кивнул. Отлегло - извлечение из меня признаний, видимо, будет происходить не здесь, или, возможно, не сейчас.

Откуда то снова возник старший опер. В его присутствии «громила» тут же сменил мрачно-угрожающий вид на более мирный, и они вместе повели меня к начальству.

В кабинете за столом сидел большой толстый грузин и говорил с кем-то по телефону по-грузински. Он был в рубашке, поверх которой висела под подмышкой кобура с пистолетом. Вид был достаточно геройский и одновременно несколько комичный. Было ощущение, что прямо из-за стола он готов кинуться в перестрелку с преступником, сидящим перед ним.
Тут следует отметить, что грузины в этой истории здесь и далее говорили между собой и по телефону исключительно по-грузински. Поэтому мне приходилось только догадываться по их лицам и жестам о чем собственно разговор, и какое он имеет отношение ко мне. Иногда интонации были столь очевидны, что перевода никакого и не требовалось. А иногда понять суть сказанного помогали некоторые крепкие  слова и выражения на русском, которые вкраплялись в разговор и аналогов которым в грузинском языке видимо не было. Эти выражения из ненормативной лексики, похоже не воспринимались грузинами как таковые, а были просто призваны более доходчиво объяснить собеседнику сказанное.
После долгого разговора по телефону начальник наконец обратил внимание на меня. Опер стал подавать ему по очереди мои документы, он их тщательно рассматривал и складывал в стопочку. «Билет в Москву, так…Приглашение на конференцию – это что?». «Я на конференцию приехал, доклад сегодня научный делал». «Ученый значит… Ну это ничего,  у нас тут и академики плакали…». Но, однако, вид его стал уже не столь героическим и уверенным.

«А это что?» В бумажнике отдельно за обложкой лежали документы на всякие регалии, которыми я в то время, несмотря на небольшой стаж работы,  уже успел обзавестись на почве «удовлетворения своего любопытства». «Лауреатское удостоверение, золотая медаль, еще золотая, серебряная…». «Проверим, проверим…». Начальник снова стал куда-то названивать, потом звонили ему, шла какая-то деятельность, смысла которой я не понимал, но догадывался, что она связана с моей персоной. Было уже за полночь, я от усталости уже валился со стула, а начальник  продолжал  кому-то названивать. Чтобы как-то отвлечься от черных мыслей, я стал  пытаться определять по выражению его лица, с кем он разговаривает. «Вот это явно более высокий начальник, так… Теперь явно подчиненный… Теперь опять более высокий… Нет, не похоже  - теперь скорее всего жена… Теперь снова какой-то высокий начальник».

Он повесил трубку и посмотрел на меня как-то совсем по-другому.
«Я только что говорил с начальником УВД Тбилиси. Ваши друзья там из-за вас наделали шуму, пришлось ночью его будить. Тут и в самом деле что-то не так, будем ждать решения. Он сказал,  чтобы в камеру к ворам и проституткам я вас пока не сажал, а то вы, наверное, голодный». Я не очень понял логической связи между голодом, ворами и проститутками, но списал это на огрехи его русского языка.
 
Он вызвал знакомого уже опера, и тот увел меня в другой, небольшой  кабинет, по-видимому, свой. Там, расположившись за столом, он жестом указал мне на стул напротив. Против допроса я не возражал, молчаливая напряженность меня изводила, а тут был хотя бы шанс высказаться. Но опер, смахнув бумаги со стола в ящик, полез в шкаф, и на столе последовательно появились хлеб, сыр, виноград и бутыль вина со стаканами.

Подобной манеры допроса в грузинском стиле я никак не ожидал - стаканов то было два!
«Ешь давай! Да и я сегодня с утра голодный». Опер ломанул хлеб пополам, порезал сыр, наполнил стаканы, и отпив из своего, начал уплетать хлеб с сыром.

Грузинская скромная  трапеза мне от волнения  в рот не лезла, но поскольку перспектива в дальнейшем перейти на тюремный рацион маячила пока совершенно отчетливо, я «махнул» стакан и начал «загружаться» про запас. Молчаливо жуя, опер изучающе рассматривал меня. Видно было, что он хочет что-то спросить, но не для протокола, а лично для себя. Да и не протокол был на столе, а два стакана, которые он оперативно наполнил снова.

«Вот ты мне скажи», -  наконец-то заговорил опер неофициальным тонок, перейдя на «ты» -  «ты чего из филармонии-то от нас  бежал?».  «Дождь же был сильный, потому и бежал, чтобы не намокнуть. А вы что, меня видели?». Дожевывая сыр, я снова взялся за стакан. «Ну да, мы же тебя у филармонии ждали, а ты бежать от нас…».

Для меня понемногу стала проясняться комичность истории и ее возможные последствия для опера. Действительно, засада у филармонии и «героическая» погоня  с пистолетом  по проспекту Руставели за младшим научным сотрудником из Москвы могли стать легендой местного УгРо и основательно «украсить» личное дело опера. Конечно, вся тяжелая и инерционная машина местного розыска была запущена не им, а пришедшей из Москвы бумажкой с красной полосой. Но опер видимо был на каком-то этапе ее главным двигателем, и теперь, если будет выяснено, что все это ошибка, его же и попытаются сделать крайним. И, судя по его поведению, он это уже начал понимать, хотя наверное понимал и то, что остановить эту тяжело несущуюся машину теперь будет трудно, и под колесами ее может оказаться и он сам.

«Слушай, у тебя вот удостоверения там всякие на медали…Они что, в самом деле золотые?». «Да нет, латунь позолоченная. Мы с ребятами проверяли для интереса». Тема разговора явно уходило в сторону, и я решил спросить о главном, что меня беспокоило: «А что, теперь я надолго тут застряну? У меня же самолет послезавтра?» «Не знаю пока, увидим, что завтра будет».

Далее последовала фраза, которую я запомнил на всю жизнь:
«Да ты не волнуйся, Володя, если виноват – отсидишь, а если нет – лишнее приключение в жизни не помешает!» Он задумался ненадолго и резюмировал: «Но кажется,  вместе с тобой  в историю влип и я».

Мы снова прошли в кабинет начальника. Он по-прежнему устало и раздраженно с кем-то говорил   по телефону. Кобуры с пистолетом на нем уже не было.
Снова звонок, начальник вытянулся в лице и сел на стуле по стойке смирно.
Краткие ответы по телефону по-грузински наверняка означали что-то вроде «есть, слушаюсь». Разговор закончился быстро: «Звонил замминистра, его тоже подняли. Вас отпускают до утра, утром явитесь в МВД. Если скроетесь – найдем».

Усталый опер отвез меня  гостиницу, предупредил, что утром в 9:00 он заберет меня от входа и, еще раз настращал относительно последствий возможного бегства.

Утром на ступеньках гостиницы мы с шефом стояли и ждали опера. В девять часов его не было. Еще через полчаса я стал беспокоиться, что сейчас меня объявят в розыск снова и теперь уж точно будут брать не спрашивая имя-отчество и без предупредительных выстрелов в воздух. «Идти, что ли, пешком сдаваться, прямо в их МВД», – единственно трезвая мысль крутилась в голове. 

Но тут из подлетевшего  «москвича»  выскочил опер, бросился ко мне и с радостно-счастливым выражением лица затараторил: «Ой, как хорошо-то, а  я думал, ты уже сбежал, они там все так думали, а я проспал, потом у нас машина сломалась, вот другую дали, и что бы со мной было, если бы ты сбежал…». По видимому опер был рад тому, что не придется ему снова бегать с пистолетом  за мной по Тбилиси, что уж точно кончилось бы еще большими неприятностями не только и для меня, но и для него.

Через десять минут мы вместе с шефом входили в двери МВД Грузии. В кабинете замминистра, в основном повторилась обстановка, увиденная мной ночью в отделении, с той лишь разницей, что у этого высокого начальника, поверх рубашки пистолета не было. Он тоже разговаривал по телефону с кем-то еще выше, но где  находилось это «выше», в Грузии или уже в Москве, было неясно. В кабинет якобы по делу заходили какие-то люди, но было похоже, что они просто хотели поглазеть на то, из-за чего собственно случилось столько шума.

Начальник закончил разговор по телефону. Встал, снял со стула пиджак, одел его, принял торжественный вид и произнес:
«Поздравляю, Вы невиновны! Вас перепутали с настоящим преступником у вас в Москве».
Потом он подошел и торжественно и церемонно пожал руку мне и шефу.

Дальше события завершились какой-то стремительной каруселью, из которой в памяти сохранились лишь некоторые мелькающие картинки:
 Множество народа, вдруг заполнившего кабинет… Выстроившиеся в ряд люди в форме и без формы... Мы с шефом идем вдоль этого строя и все по очереди нам жмут руки… Опер, стоящий где-то в конце строя - на его лице счастливая улыбка.  Рад видимо оттого, что  пронесло его мимо возможных неприятностей,  оттого, что попал он в этот высокий кабинет первый раз в жизни, и оттого, что искать крайнего теперь будут уже не здесь, а в Москве… Какой-то человек предлагает отложить возвращение в Москву на несколько дней, перенести обратный билет, организовать еще какие-то дополнительные экскурсии...
А у меня в этот момент было только одно желание – быстрее унести отсюда свою паранормальную задницу, пока не нашлось на нее еще какого-нибудь приключения.
То, что приключение это в моей жизни не последнее  и следующее не заставит долго себя ждать, я тогда и не сомневался. А вот то, что оно было нелишним, я понял только значительно позже. Действительно, прав был опер – «Зато будет что вспомнить».

Кстати, мой шеф сказал потом – «Повезло тебе. Взяли бы в Москве – сидеть бы тебе несколько дней  в кутузке, до выяснения. А на Кавказе все-таки к ученым людям уважение имеется».