Серёга

               

Сергей работал программистом в фирме, пытающейся сотворить компьютерные программы для нужд отечественного здравоохранения, Программы, если честно, были не ахти какие, но заказчика устраивали, претензий не предъявлялось.
По этому поводу даже был сварганен корпоратив, на котором Серёга впервые за свои двадцать три года жизни напился по настоящему.
Нет, он отчётливо помнил, как вышел из ресторана, дошёл до дому, открыл квартиру, вошёл в неё…
А дальше – темнота.
Очухался он где-то посредине ночи – лежащий на диване, раздетый, укрытый одеялом.
- Вот что подсознание делает, - подумалось парню.
И в этот момент всё, что было выпито, а, главное, съедено, настойчиво попросилось наружу.
С трудом, превозмогая боль в голове, животе, слабость, Серёга доплёлся до унитаза.
Содержимое желудка, соревнуясь, кто быстрее, рванулось наружу.
Лилось, как говорится, изо всех отверстий.
Добредя до диванчика, парень провалился в беспокойный сон.
Снилось ему что-то страшное, из-за чего приходилось часто просыпаться и ползти в туалет.

Проснувшись, Серёга посетил уютное местечко, грустно посмотрел в очко унитаза, но отдать дань Ихтиандру не получилось.
Мимоходом посмотрелся в зеркало – и его снова потянуло в уже насиженное место.
Из зеркала на него глянула морда, обтянутая бледно-зелёной кожей,  с заострившимся носом и ввалившимися глазами в голубом обрамлении. На подбородке запеклось нечто красное.
Вампир, одним словом.
Ужаснувшись, Сергей отправился приводить себя в порядок.
Контрастный душ и заначенная на утро банка пива самочувствие несколько улучшило, но живот продолжал болеть, кишки крутило, в них что-то булькало и переливалось.
Одевшись, парень потащился на работу.

На работе его встретили сочувствующими взглядами, а начальник, которого все звали только по отчеству – Михалыч, с укоризной посмотрев на его вид, сказал:
- Шёл бы ты, Сергей батькович домой. Отоспишься, здоровье поправишь, а завтра на работу. Дима, - обратился он к соучастнику вчерашнего, - проводи его, а то, не дай бог, что-нибудь случится, потом оправдывайся.
Дима, здоровенный краснощёкий весельчак и балагур, выглядевший до безобразия бодро (как будто бы вчера и не пил), молодецки встряхнул блондинистыми кудрями и для проформы спросил:
- А потом на работу?
- На работу завтра, а сегодня с другом посиди. Минералочкой отпои, рассольчику где-нибудь раздобудь.  Я ведь знаю, ты можешь.
На улице Серёгу развезло окончательно. Голова кружилась ещё сильнее, живот не переставал болеть.
- Может, тачку наймём? – спросил сердобольный Дима. – Я оплачу.
- Не надо тачку, так дойдём. А то заблюю водиле всю машину – кто отмывать будет?
Когда добрались до дома, Серёге поплохело окончательно,  в животе как будто бы что-то взорвалось - так стало больно, а когда он нагнулся, чтобы снять кроссовки боль полыхнула ещё сильнее, став просто невыносимой.
- Дим, скорую вызови, а то совсем хреново мне, - простонал парень.
- Сейчас я тебя на диванчик уложу, кроссовочки сниму,  лёдок тебе на животик положу, тогда и вызову.
- А без этого нельзя?
- Да ты и так едва стоишь, зелёненький ты мой. Хлобыстнёшься ещё – сотрясение мозгов заработаешь. Хотя, что я говорю? У тебя и сотрясать-то нечего. Это надо же было вчера так надраться.
Дима доволок Сергея до дивана, заботливо уложил, снял обувь и помчался к холодильнику за льдом.
- Вот, сейчас тебе полегче станет.
- А чё холод-то сразу, сделай горячую грелку. Замёрз я.
- Серый, у меня родаки врачи. И они мне с раннего детства вдолбили, что при болях в животе на него надо холод класть. А если горячее положить, так там что-то лопнуть может. Ладно, лежи, вот минералка – пей, а я в скоряк позвоню. А, чёрт, совсем забыл – зажуй-ка вот эти три таблеточки.
С этими словами Дима протянул парню три чёрных таблетки.
- Это что?
- Активированный уголь, всю гадость из желудка высасывает. Бери, бери – не боись. Я частенько им балуюсь.

Скорая приехала часа через два. За это время Сергея раза три вырвало чем-то чёрным и вонючим, а Дима позвонил на фирму, сказал, что дела далеко не айс, и уткнулся в планшет.
- Что ехали-то так долго? – спросил Дима приехавшего врача.
- Попробуй, доберись до вас. Мало того, что все улицы перекрыты из-за ремонта, так ещё и заборов везде понатыкали. Еле разобрались, как доехать. Поубивал бы всех, кто заборы ставит. Ну, что тут у вас?
Дима и Сергей наперебой начали рассказывать.
- Всего-то? Ну, перепил мальчик, бывает. А что рвёт чёрным – так это уголь, который ты ему дал, наружу выходит. Холод на живот – правильно. Так что отпаивай его минералкой, рассолом, кофеёк не забудь. Да, и ещё уголька дай. Увозить я его не буду – показаний нет. А активный вызов участковому врачу оставлю. Пусть завтра зайдёт.
С этими словами работник скорой направился к выходу.
Уже за дверями он сказал своему напарнику:
- Вот молодёжь пошла. Перепьются как свиньи, а потом занятых людей от дела отрывают. Штрафовать таких надо.

После отъезда скорой Дима засобирался домой.
- Дим, - робко попросил Сергей, - посиди ещё немного, а? Уж шибко мне нехорошо, как бы хуже не стало.
- Ладно, - согласился друган.
Серёжку чутьё не подвело. Часа через два он почувствовал, как усилилась боль, а живот стало раздувать.
- Дим, посмотри, что у меня с животом делается. Так вспучило, что даже дышать не могу.
Дима подошёл, посмотрел и участливо, с долей ехидства, спросил:
- Серый, а ты не беременный?
Действительно, если сутки назад серёжкин живот был загорелым, впалым и мускулистым, то сегодня он выглядел очень нехорошо – бледный, вздутый, выступающий над рёбрами.
- Всё бы тебе хихикать, - через силу сказал Сергей.
- Нет, так дело не пойдёт. Звоню в скорую ещё раз.
- Дим, - заныл распростёртый на диване, - может не надо, может подождём, вдруг оно само пройдёт.
- Молчите, больной.

Следующая скорая приехала на удивление быстро.
Пожилая врачиха, едва взглянув на бледного и стонущего парня, приказала напарнице померять давление, а потом, узнав цифры, поставить капельницу. Потом стала куда-то звонить.
- Ольга Петровна, - укоризненно сказала напарница. – Что вы по старинке-то, нам же ведь специальную программу поставили.
- Ага, поставили, - сварливо ответила та. – Вчера я с ней мучилась, да и сегодня всё там обвисло, как у старика в штанах.
Дима ехидно улыбнулся. Он знал, о какой программе шла речь.
- Так, мальчики, - решительно сказала Ольга Петровна. – Собирайтесь, в хирургию поедем. Быстро, быстро. А то и так затянули.
- Я не поеду, - попытался воспротивиться Сергей. – У меня дела, и вообще те, кто до вас были, сказали, что всё пройдёт.
- Пройдёт, - покладисто сказала врачиха, - только вместе с жизнью. У тебя, да будет тебе известно, дыра в желудке, да ещё и кровотечение. Вон, посмотри, что в таз наблевал.
- А нам сказали, что это активированный уголь выходит, - потерянно ответил Дима.
- Кто это вам сказал? В тазу кровь, уже со сгустками. И давление у твоего друга едва определяется. Так что не спорьте. Берите документы и едем. Неизвестно ещё, сколько спускаться будем. Грузового лифта у вас, как я поняла, нет…
- Есть, - возмущённо изрёк Сергей.
- Есть-то есть, да он на ремонте. Сама объявление видела. А по вашим лестницам…
Как спускали носилки, как доехали до больницы, Сергей не помнил. Было очень больно, кружилась голова. Дима честно исполнял роль грузчика. Причём настолько рьяно, что при перекладывании с носилок на больничную каталку едва друга с этих носилок не уронил.

Приёмное отделение больницы было светлым, чистым и пустым. На полу были нарисованы три больших стрелы: красная, жёлтая и зелёная.
Каталку с серёжкиным телом повезли по красной.
- Больному 23 года, предварительный диагноз – перфоративная язва желудка, осложнённая кровотечением и перитонитом. Давность заболевания, - тут Ольга Петровна на секунду остановилась, - около суток.
Сидящая за окном женщина средних лет кивком показала, что всё поняла, стараясь попасть пальцем в нужную букву на клавиатуре.
- Понаставили тут программ, - ни к кому не обращаясь проговорила она. – Вот сиди и пытайся понять, что и где тут нажимать. И ведь никто толком не объяснит, что делать. А, всё, нашла. Так кого привезли?
Ольга Петровна повторила всё сказанное.
- Сейчас хирурга вызову. А вы, - тут она обратилась к Диме, - документики пока покажите.
Дима полез в карман куртки, вытащил требуемое.
В этот момент подошёл хирург.
- Ну, и что тут у нас? – спросил он.
- Вот, на каталке лежит. Пока переодевать и перекладывать не стали.
- И правильно сделали. Так, парень, не бойся, я только живот посмотрю.
С этими словами хирург задрал на Серёге свитер, приспустил джинсы и прикоснулся к животу.
- Не надо, больно!
- И будет больно, перитонит ведь. Маша, перчатку дай мне.
Натянув на руку перчатку, хирург засунул палец в интимное место.
Серёжка засопротивлялся из последних сил:
- Больно! Куда лезете! Извращенцы!
- Ну, до извращенцев мы ещё не дожили, - задумчиво проговорил хирург, - а вот то, что у меня на перчатке, можно смело обозвать не калом с примесью крови, а кровью с примесью кала. Звоните анестезиологам и в операционную. Оперировать надо. И чем быстрее, тем лучше. Пока суть да дело, неплохо было бы томографию живота сделать, да гастроскопию. Но, думаю, обойдёмся. Диагноз и так ясен.
- Алексей Николаевич, вы, конечно, можете многого хотеть, но я больного в программу внести не могу. А пока его в программе нет, то ни о каких исследованиях и речи быть не может.
- Не первый раз замужем, - ответствовал Алексей Николаевич, - программу мы и обмануть можем. А что там опять поперёк-то встало?
- Она домашний адрес требует, а больной мало того, что не из нашего города, так вообще из другой области. Вот она и зависла.
Диалог между хирургом и сотрудницей приёмного покоя Дима слушал с большим интересом. Сергей так – сквозь туман.
- Можно, я взгляну? - вежливо спросил Дима.
- А вы что, эту программу разрабатывали? – злобно спросила сотрудница приёмного покоя.
Сергей забоялся, что Дима сдаст его со всеми потрохами.
Но друг друга не выдал.
- Да нет, - сказал Дима, - что вы. Я тут ни при чём (тут он был абсолютно прав – программу делали без него), я просто айтишником работаю. Дайте поглядеть, может, помогу чем-нибудь.
- Да дайте вы парню поиграться, - нетерпеливо сказал Алексей Николаевич, - может действительно поможет
- А если испортит что-нибудь? – боязливо спросила сотрудница.
- Как я понимаю, портить в этой программе уже нечего. Идите, мой юный друг, смотрите.
Дима зашёл за загородку, присел к компьютеру.
- Руки бы оборвать тому, кто это делал, - нарочито громко, чтобы Сергей услыхал, сказал Дима. – Вот смотрите, нажимаете сюда, сюда и сюда. Загорается вот это окошечко, но вы на него внимания не обращайте, просто давите на эту длинную нижнюю кнопку на клавиатуре, и всё будет хорошо.
- Заработало! – голосом Кота Матроскина возопила сотрудница. – Слушайте, а может, вы к нам работать перейдёте, а то наши программисты ничего нам толком объяснить не могут.
- Извините, - с чарующей улыбкой сказал Дима. – У вас платят мало.
- Так, - серьёзно сказал хирург. – Посторонние разговоры побоку. Работать надо. Парня раздевайте – и в операционную. Олег, ты на потенциального клиента посмотрел?
- Посмотрел, посмотрел, - спокойно отозвался пожилой мужчина. – Трудно тебе, Лёша, будет, но ничего, поможем. А что тут наша добрая Марья Иванна такая красная сидит? Опять с программой сражается?
- Алексей Николаевич, - неожиданно робко спросил Дима, - а можно я тут посижу, пока вы Серого оперировать будете? Заодно и вашим сотрудникам помогу.
- Лучше домой иди. Сколько я с ним провожусь – не знаю, а потом ещё реаниматологи танцы с бубнами будут устраивать. Лучше возьми телефон реанимации, а завтра, во второй половине дня, позвонишь. Раньше смысла нет.

Когда Сергея привезли в операционную, ему было уже всё безразлично. Исследования, о которых говорил хирург, всё-таки провели. Особенно мучительным было глотать толстую  гибкую трубу, через которую хирурги что-то разглядывали у него в желудке.
Его даже пару раз вырвало.
Но сейчас боль утишилась, перед глазами всё плыло, а тело казалось невесомым.
- Опять больного перекладывать, - устало сказала пожилая санитарка. – И так спина отваливается. Вот подрабатывали раньше студенты – так гораздо легче было. А сейчас нет – запрещено, видите ли.
- Сейчас и студент другой пошёл, - раздался голос с другой стороны. – Он больше того, что ему положено и делать не будет. Не платят ему за это, видите ли. Всё на деньги перевели.
- Что за упаднические разговоры? – раздался весёлый мужской голос. – Больного, что ли переложить? Так это мы разом.
- Спасибо, Олег Александрович. Вечно вы нам помогаете.
Сергей почувствовал, как его на простыне перетаскивают с каталки на операционный стол. Живот снова резануло болью, парень закрыл глаза и застонал.
- Больно, милок? – участливо спросил женский голос. – Потерпи, сейчас спать будешь.
- Ну что, привезли? – в разговор ворвался ещё один мужской голос. – Историю болезни дайте посмотреть.
- Может вам ещё и ключ от квартиры? – ехидно спросил Олег Александрович. – А нету истории, завязла она в недрах цифровизации и компьютеризации. Без истории оперировать будете. Ладно хоть коллеги-лучевики выше всех этих мелочей стоят. Короче – всё, что успели наобследовать вот тут, у меня лежит. Смотри. 
- Да что они все, сговорились? – еле соображая подумал Сергей. – Чем им программа не нравится? Мы ведь так старались, делая её.
- Ну что, Серенький, - с материнскими интонациями в голосе проговорила медсестра. – Поспим?
- Да, - мальчишеским голосом ответил Сергей.
Перед глазами заплясали разноцветные шарики, мелькнуло мамино лицо, и парень провалился во мрак.

Первый раз Сергей открыл глаза, когда на улице было уже (или ещё?) темно. В палате было сумрачно, перед глазами всё кружилось. Он попытался пошевелиться, но не смог.
- Доктор, - донеслось до него через туман, - больной глаза открыл.
- Это я больной? – удивился Сергей.
Но потом вспомнил всё, что ему пришлось перенести, и опять закрыл глаза.
- Глазки-то открой, - донёсся до него мужской голос. – Хватит спать, утро скоро.
Сергей попытался что-то сказать, но губы не слушались.
- Руку пожми, голову подними, - услышал он.
Сергей попытался всё это сделать, но не получилось.
Его охватила паника.
- Ладно, до утра пусть поспит, а там я с ним разберусь, - со зловещей (как показалось Сергею) интонацией произнёс тот самый голос.

Второй раз Сергей открыл глаза, когда уже стало светло.
Болело всё – затёкшее тело, живот, голова.
Слышался пронзительный писк, что-то ритмично ухало, прямо в глаза светил какой-то фонарь.
- Я же ведь в реанимации, - подумал продвинутый мальчик. – Значит, операция удалась, я живой?
Попытался пошевелить рукой.
Рука шевелилась, но поднять её Сергей не смог.
Языком Сергей ощущал во рту что-то непривычное, попытался от этого непривычного избавиться.
Избавиться не удалось, но зато напал кашель.
- Больной проснулся, подойдите, а то скоро трубку выплюнет.
К койке подошёл седой человек с бородкой.
- Ну, подыши сам.
Сергей честно попытался, но не удалось.
Воздуха не хватало, вдохнуть полной грудью не получалось.
- М-да, рановато ещё. Пусть пока с трубкой полежит. Лен, успокой его чем-нибудь.
- Садист, - подумал больной. – Я тут дышать не могу, а он какую-то трубку убрать не хочет.
И снова заснул.

Проснувшись в третий раз, Сергей почувствовал, что силы к нему вернулись, руки поднимать может, вертеть головой тоже. Какая-то машина гнала ему в лёгкие воздух, но он никак не мог приспособиться к ритму вдувания, поэтому пытался дышать сам, но не получалось. Рядом истошно заорал какой-то датчик.
- Доктор, давайте трубку уберём, хватит уже.
- Торопливая ты наша. Ну давай, посмотрим, как он без аппарата дышать будет.
Без аппарата дышалось значительно легче, но всё равно во рту что-то мешало, вызывало кашель.
- Убираем?
- Да, пора.
- Больной, голову поднимите, язык покажите.
Сергей чётко выполнил все инструкции.
- Рот открой.
Сергей почувствовал, как изо рта что-то вытаскивают. Присмотревшись, он увидел, что это была длинная пластиковая трубка с какими-то делениями.
- Ну что, легче стало?
- Да, - прошептал Сергей. – Но почему горло-то так болит?
- А у тебя там трубочка стояла через которую ты во время операции дышал. Вот операция закончилась, ты проснулся, трубку тебе мы и убрали.
- А обезбол можно поставить? Живот болит, спасу нет.

Первые три дня в реанимации оказались самыми трудными. Постоянно болел живот, из которого торчало восемь трубок (Серёжка во время очередной, очень болезненной перевязки, чтобы отвлечься, специально подсчитал), в одни из них что-то вливали, из других что-то выливалось. Раздражал зонд, торчащий из носа, по которому тоже текло что-то зелёное. Однажды парень не удержался, и зонд вытащил. После того, как его отругал палатный врач, а сёстры с третьей или четвёртой попытки запихали ему зонд обратно в желудок (а запихивали через нос, что тоже удовольствия не доставило), Сергей понял, что к повторению такого подвига он не готов.
Но постепенно жизнь налаживалась.
Уколы, которых Сергей, как любой парень, страшно не любил, делались в трубочку капельницы, поворачиваться в кровати было уже не больно, а как поднимать или опускать головной конец койки Серёжка понял сразу (не дурак ведь). Постепенно наладилась и еда.
Хобот из носа вытащили, и больше не вставляли. Больничная каша оказалась на удивление вкусной.
Трубки из живота (дренажи, как их называли врачи), постепенно удаляли. Было больно, но терпимо.

А на девятые сутки случилось страшное.
Снова резко заболел и вздулся живот, а из трубки потекло что-то серое, мутное, с противным запахом.
Сразу поднялась температура (39 и 8 – услышал он голос медсестры), снова перед глазами поплыл туман, снова стало трудно дышать.
- Ну что, господа хирурги, - донеслось до него. – Парня снова в операционную брать надо.
- Надо, надо. А согласие на операцию он подпишет?
- Нет, конечно. Посмотри – он едва живой. Консилиумом решим.
- Ты об этом программе скажи. В прошлый раз мы тоже консилиум писали, так программа выдала, что этот умопомрачительный труд мы написали через трое суток после операции и принять не пожелала.
- А что, - ехидно кто-то спросил. – Разве не так было?
- Ну, - сконфуженно проговорил голос, -  не через трое, а всего на следующий день. Но ты вспомни, как мы этот консилиум в программу впихивали. Наши программисты чуть было с ума не сошли.
- Так, это дело десятое. Парнишку берёте? Миша, если что понадобится – кровь там, плазма, ещё какая-нибудь холера – звони мне. Я обеспечу.
Над серёжкиной кроватью склонилось три человека.
- Сергей, тебя повторно в операционную брать надо. Согласен?
Идущий на операцию еле кивнул головой. Говорить не было сил. Пусть делают, что хотят, только чтобы больно не было.

После второй операции Серёге было не то что плохо, а очень плохо. Похоже, что-то где-то пошло не так, поэтому парня частенько возили на всякие обследования, проводили весьма болезненные перевязки, несколько раз брали в операционную.
Самое нехорошее заключалось в том, что Серёжка никак не мог начать самостоятельно дышать – присоединилась тяжёлая, на оба лёгких, пневмония. Аппарат искусственного дыхания стоял рядом, шумел, иной раз начинал визжать, когда Сергей пытался вздохнуть сам. Мониторы (Сергей всё-таки был компьютерщиком и кое - что о медицинской аппаратуре знал) тоже не молчали.
После очередного визита в операционную Сергей обнаружил, что трубки во рту нет, а из шеи что-то торчит, мешает и царапает в горле. Попытка это что-то вытащить закончилась тем, что парня крепко отругали, а руки привязали к койке.
Он потерял счёт дням и ночам, казалось, что всё это время слилось в один день – тяжёлый, болезненный и мутный.
Но Серёжка продолжал верить в то, что он везучий, и благодаря его настырности, ну и врачам, конечно, всё закончится благополучно, и из этой передряги он выйдет живым и даже здоровым.

А ещё Сергей был счастлив.
Странно, но он почувствовал, как из самостоятельного, кое-чего достигшего в жизни парня, вновь превращается в мальчишку, о котором все заботятся, стараются как-то облегчить его страдания. Казалось, что он вернулся в те детские времена, когда был жив  папа, научивший кататься на велосипеде, а мама по вечерам читала книги, проверяла домашние задания, стирала рубашки.
Всё закончилось неожиданно со смертью папы. Он умер внезапно – шёл человек по коридору, остановился и упал.
Приехавшая реанимационная бригада помочь не смогла – у папы оторвался тромб, о котором никто не знал и вызвал остановку сердца.
Мама ушла в работу, приходила усталая, озабоченная. Сергей пытался маме всячески помочь – убирал квартиру, пытался готовить еду.
- Хозяйственный ты мой, - растроганно говорила мама, видя, как сын старается облегчить ей жизнь.
Но спустя два года в её жизнь вошёл новый мужчина, и у Серёжи появился отчим.
Нет, он был, наверно, хорошим человеком, но Сергей его сразу возненавидел, как любой четырнадцатилетний подросток, в жизнь которого вошёл чужой человек.
Он не грубил, не делал пакостей, он просто его не замечал.
Так тянулось два года.
- Сергуня, - как-то раз сказала ему мама, - мне с тобой надо серьёзно поговорить.
- О твоём Игоре, что ли? – сразу ощетинился парень.
- Нет, всё гораздо хуже, - печально сказала мама. – Сядь и выслушай. Я прошла обследование, у меня выявилась неоперабельная опухоль. Так что жить мне осталось немного.
Сергей замер, удар был неожиданным и подлым.
- Как, и ничего сделать нельзя? – потерянно спросил он.
- Ну, химией меня лечить, конечно, будут. Но конец один. Короче, тебе надо выходить в самостоятельную жизнь. Я не гоню тебя из дома, нет. Просто после моей смерти жить ты в этой квартире не сможешь – память обо мне и об отце замучает... Для тебя ведь он по сю пору жив, ты по-прежнему его папой зовёшь, поэтому и с Игорем никак сойтись не можешь. Я тут нашла адрес одного моего старого знакомого, написала ему. Он программист, причём, как вы любите выражаться (тут мама слабо улыбнулась) крутой. И он готов на первое время взять тебя под крыло. Тем более, что во всей этой лабуде (тут мама снова улыбнулась) ты сечёшь и тебе будет с ним легко.
- Вот видишь, - помолчав, проговорила мама, - я даже в вашей манере стала разговаривать.
- А ты как будешь? – растерянно спросил сын.
- Обо мне не беспокойся. Игорь хороший человек, и меня в беде не бросит. А ты обещай мне, что сделаешь всё, как я тебе сказала.
Мама умерла через полтора месяца.

Сергей выполнил данное маме обещание.
Знакомый действительно в чём-то помог, устроив парня на весьма престижные курсы программистов, но в целом Сергей бился за выживание сам. Курсы он закончил с отличием, сразу получив приглашение на работу к Михалычу. Дальнейшая самостоятельная жизнь сделала его взрослым достаточно быстро, лишив многих мальчишеских иллюзий.
А теперь он снова очутился в том положении, когда от него ничего не зависело.
Он плыл по течению, и ему было хорошо.

Сёстры в реанимации подобрались опытные, шумные, языкастые и в возрасте.
Утро начиналось с того, что ночная бригада, проведя санитарную обработку больных (обтирание тела специальными шампунями и мазями, а также смена белья), подбивала итоги дежурства, беспощадно кроя при этом начальство, которое заставляло их забивать в компьютер расходку по материалам, ампулам, сводку о поступлении новых пациентов. Как правило, интернет по утрам в больнице отключался, программа зависала, что, естественно, хорошего настроения не добавляло.
Новая бригада, приняв дежурство, выполняла назначения, ругаясь при этом на бухгалтерию (работы добавилось, а зарплата нет), врачей (понаписали тут назначений, а где препараты брать?), отсутствие санитарок (вот сейчас всё брошу и пойду полы мыть). Потом разговор переходил на бытовые темы.
К Серёжке сёстры относились по матерински – строго, но любя. Он действительно по возрасту годился им в сыновья. Ворча поправляли сбитые простыни, заставляли почаще переворачиваться с боку на бок (ну, помогай нам, не ленись), иной раз и поругивались в его адрес.   
Но всё это делалось беззлобно, шутя и совершенно не обидно.
Серёжка всякий раз хотел сказать им спасибо, но не мог. Трахеостома помогала дышать, но разговаривать с ней было невозможно – не было голоса, можно было только шевелить губами, поэтому он очень боялся – сможет ли снова разговаривать. Откашливаться он тоже толком не мог, поэтому в эту трубку периодически засовывали ещё одну, более тонкую, по которой отсасывалось всё то, что накопилось в бронхах. Процедура не была болезненной, но вызывала жуткий кашель, от которого болел живот и саднило в груди.

Всю эту сестринскую вольницу в крепких руках держал палатный врач. Серёга так и не запомнил его имя-отчество. Только прозвище – Дед.
Он действительно был дедом – на вид ему было лет семьдесят, седой, бородатый и усатый. Если все вокруг носили маски и шапки, то он их никогда не напяливал, считая это излишней роскошью. Врачом был опытным, поэтому к его фанабериям относились как к неизбежному злу. Несмотря на возраст, ещё продолжал дежурить, хотя каждое утро, кряхтя и стеная, говорил, что всё это ему уже ни к чему, дежурит он только потому, что молодь ныне пошла хилая и больная, а начальству, которое просит прикрыть амбразуру, он противоречить не может. Но это не мешало ему иной раз сказануть в их адрес такое, что они после этого долго выглядели задумчивыми и унылыми.
Сёстры Деда любили и уважали, хотя и ему частенько доставалось от их язычков.
Но Дед относился к этому спокойно, с юмором, а на ихние приколки отвечал соответствующим образом.
Серёжке запомнились его руки – тёплые, мягкие, излучающие какое-то спокойствие. Всякий раз, когда перевязка была очень болезненной, Дед просто подходил и брал его руку в свои. Боль сразу уходила, а на душе становилось спокойно.
Серёжа, любопытства ради,  раз поглядел, что там перевязывают,  и потом долго не мог прийти в себя. Вместо привычного живота была большая рана, затянутая чем-то чёрным, а по углам торчали толстенные трубки, по которым опять сочилось что-то очень неприятное на вид.

Когда Серёга уже начал хоть что-то понимать в своём состоянии, Дед рассказал, что когда хирурги в первый раз разрезали серёжкин живот, то там было около двух литров крови, в которой плавало всё, что вывалилось из дыры в желудке. Вообще-то, ему крупно повезло, что он доехал до больницы живым, мог бы и не доехать. Рассказал так же, почему возникла необходимость во второй операции – где-то в животе образовался гнойник, который лопнул. Так же вполне доходчиво объяснил, почему пришлось резать горло и вставлять туда трубку - сам Сергей дышать не мог, а трубку во рту держать более трёх суток нежелательно. Впечатлённый рассказом парень нашёл  дедовскую руку, и как пацан-малолетка, в неё вцепился.
Дед, понимающе улыбнувшись, обнадёжил, что это ненадолго, живот скоро зашьют, а трубку уберут сразу после того, как он начнёт сам хорошо дышать и кашлять.
- А разговаривать буду?
- Будешь, будешь. Ещё всех достанешь своей трепотнёй.
В качестве примера он привёл какую-то певицу (имя Серёга не запомнил) которая, попала в автокатастрофу и которой тоже разрезали горло. Но после удаления трубки она ещё долгое время пела, причём голос у неё даже стал лучше, чем до горлосечения.

К Серёже частенько заходил Дима. Приносил детское питание, памперсы, одноразовые простыни и вообще всё то, что необходимо в данной ситуации. Говорил, что на фирме его ждут, что поступил новый заказ.
Изредка приходила Катька из соседнего отдела.
С сёстрами она сразу нашла общий язык (сама некоторое время работала медсестрой в больнице, потом пришлось уйти – не хватало денег на учёбу),  помогала перестелить, повернуть. Сначала Серёга стеснялся, что его голым видит почти что любимая девушка, с которой он и поцеловаться-то толком не успел, но потом, когда Катька сказала, что она и за такого замуж выйдет, сначала ужаснулся, а потом  смирился и даже получал некоторое удовольствие от прикосновения её рук.

Всё было хорошо, но единственно, что смущало программиста – это разговоры о новой программе. К ней относились как к неизбежному злу, ругали, грозились прибить разработчиков.
Поэтому Сергей совершенно по детски боялся, что когда-нибудь кто-нибудь узнает, что в создании этой программы он принимал самое активное участие, и отношение к нему резко изменится.
Он уже начинал понимать, в чём недоработки продукта и мечтал о том, что когда придёт на фирму, то будет эту программу шлифовать и шлифовать, чтобы молоденькая медсестра, по утрам сдавая дежурство, не заходилась в истерике, когда прога зависала, а выхода из создавшейся ситуации девушка не видела.
А смену надо сдавать в восемь утра, а больничные программисты приходили на работу в лучшем случае к девяти, а иной раз и позже.
Дед к новым компьютерным веяниям относился спокойно, говоря, что ежели один человек что-то и сотворил, то другой завсегда и поломать может. И частенько показывал коллегам, как можно новую программу обойти, хотя торжественно клялся на томике прозы Александра Бушкова, что в компьютерных технологиях он понимает ровно же столько, сколько негр в шубах.

- Ну что, внучок, - однажды сказал Дед, - попробуй сам подышать.
И с этими словами он отсоединил Серёгу от аппарата, который возмущённо взвыл.
Серёжка неуверенно вздохнул первый раз, второй… потом пятый, десятый…
- К аппарату присоединяем? – насмешливо спросил Дед.
- Нет, - замотал головой Серёга. – Я сам дышать буду.
- Вот и молодец, давно бы так. А то ишь, разленился.
- Я не разленился, - прошевелил губами парень, - я давно хотел, только вы не давали. А когда трубку вынимать будете?
- Вот живот зашьют, тогда и уберу.
- А раньше нельзя?
- Можно, только потом опять вставлять придётся. Ты этого хочешь?
- Нет, не хочу.

Живот зашили Серёге на следующий день. Операцию парень перенёс хорошо – быстро вышел из наркоза, восстановил своё дыхание.
Набравшись смелости, откинул одеяло, посмотрел, что сделали.
Живот был обычным животом, только наклейка светлела, да из-под неё трубка торчала, даже тоненькая.
И не больно.

- Ну что? – ехидно спросил Дед. – Трубку убирать будем? Сиречь, проводить деканюляцию?
- Будем, - просипел больной.
Серёжку давно уже научили, как можно разговаривать с трубкой в горле. Нужно просто было заткнуть пальцем отверстие, в которое поступал воздух, тогда он начинал выходить через голосовые связки, и можно было что-то сказать.
Голос, правда, был сиплый, незнакомый.
Но голос же, голос!!
- Так. Наталья Валерьевна, трубку убирайте, а я опять за писанину сяду.
- А можно вы? – моляще попросил Сергей. – У вас лучше получится.
- Ну вот, воспитали на свою голову. Ладно. Наташ, столик готовь, потом меня позовёшь.
Процедурная сестра, понимающе улыбнувшись, положила на столик всякие нехорошие предметы – зажимы, скальпель и ещё что-то непонятное.
- Доктор, всё готово.
- Хорошо. Ну, давай мне перчатки, маску, колпак. Всё-таки руками что-то делать буду, антураж соблюдать надо.
- А это не больно? Может, наркоз дадите?
- Молчи, образованный. Больно не будет, будет просто неприятно.
Но, тем не менее, Серёга глаза зажмурил и приготовился к чему-то нехорошему.
Он почувствовал, как по коже скользит что-то холодное, ощутил мгновенную, но острую боль, как будто выдёргивают занозу, и как из горла вытаскивают что-то большое и сопротивляющееся. И как он снова может свободно дышать и даже (ура!) разговаривать.
- Глаза открой, симулянт. Всё уже.
Серёга открыл глаза.
- Скажи что-нибудь.
- А что сказать? – спросил Сергей и закашлялся.
- О, как кашляет, - с удовлетворением произнёс Дед. – Аж до той стены долетает.
Серёжка, поняв, что голос восстановился, что всё страшное позади, зачастил как пулемёт:
- Спасибо вам, я уже думал, что никогда разговаривать не смогу. Спасибо.
- Наталь, давай трубку обратно вставим, а то замает нас своими разговорами. А какой хороший пацанёнок был, когда молчал.
С этими словами Дед потрепал Серёжку по волосам.
Сергей с детства не любил, когда его трепали по волосам, называли пацанёнком…
Но сейчас, в данной обстановке, это звучало так тепло, ласково и желанно…
- Ну так, - серьёзно проговорил Дед. – сегодня наблюдаем, а завтра – пинок под зад и в отделение.
- А можно я у вас ещё побуду, до выписки? – робко спросил деканюлированный.
- Понравилось тут тебе, что ли? Нет, Серёжа, не получится. Во-первых, койки нужны, не по тебе одному реанимация плачет, а во-вторых, тебе активизироваться надо. Кстати, сестрицы мои вы милые, начальством данные, катетер из мочевого пузыря убрать не забудьте. Парню хоть будет повод до сортира добрести.

Ночь Серёжка проспал крепко, без успокоительных лекарств. Во сне к нему пришли мама с папой. Обнявши друг друга как и раньше, когда были живыми, они обрадовали  сына, что всё закончилось хорошо, и ему уготована долгая, хоть и трудная жизнь. В подробности не вдавались.

Утро началось, как всегда матюгами в адрес программы. Она опять зависла.
- Парня я перевожу к вам сейчас, в программе ковыряться времени нет. У меня на его место уже два кандидата есть, один, кстати, из вашего отделения,- спокойным голосом вещал в телефонную трубку Дед. – Да оформлю я всё, как только эти гейсовские исчадия появятся. Короче, посылайте каталку, и разговор на этом закончим.
Серёга почувствовал, как у него загорелись уши.
- Ты чего красный такой? – недоумённо спросил Дед. – Или случилось что ль?
- Я извиниться перед вами хочу, - смущённо пробормотал Сергей.
- За что?
- Я одним из разработчиков этой программы был.
- Удивил ежа голой задницей. Ну и что? Мы это и раньше знали.
- Откуда?
- Вот уж бином Ньютона. Во-первых, в истории болезни есть указание на место твоей работы. Сравнить запись в истории болезни с исходными данными разработчиков дело простое. Во-вторых, тебя твои же сослуживцы сдали.
- И вы не сердитесь?
- Вроде бы взрослый парень, а дурак дураком. Пойми, что все эти заморочки – просто рабочие моменты. Досадные, конечно, но пустяшные. Нам тебя лечить было надо, а не с программой играться. Короче – прекрати заниматься самоистязанием и отправляйся в отделение. Пока.

В хирургии Серёгу ждал Дима. Помог спуститься с каталки, добраться до койки.
Голова у Серёжи кружилась, но это было приятное головокружение. Главное, что он снова стоит на ногах, может ходить.
Хотя бы до туалета.

Сергея выписали через неделю. Всё это время у его койки крутились то Дима, то Катька. Учили снова ходить, как держать ложку, кружку, приносили всякие вкусняшки.
А жрать (именно жрать, а не вдумчиво вкушать пищу, как рекомендовали умные книги) Серёге хотелось неимоверно. Организм, казалось, навёрстывал всё, чего он был лишён за эти двадцать дней пребывания в реанимации.
Перед выпиской у Серёги с Димой произошёл серьёзный разговор:
- Дим, как мне реанимацию отблагодарить? Они ведь меня с того света вытащили. Я это только сейчас понял.
Дима был старше Сергея года на три.  Но по уму, воспитанию, манере держаться он казался гораздо старше.  Серёгу привлекала в Диме уверенность, что он не подведёт в трудной ситуации, а так же и то, что с ним можно было поговорить об интересных вещах, получить дельный совет. И вообще Серый (как называл его Дима) чувствовал себя диминым младшим братом.
- Видишь ли, - рассудительно произнёс Дима, - конечно, можно и денег дать. Но опять же сколько? Совать пятёрку - смешно и неуважительно. Тем более родаки мои всегда говорили, что когда им конверты с деньгами приносили, то они себя чувствовали определённого рода девицами, которым за проделанное удовольствие купюры за трусы засовывают. А если всерьёз – то даже твоей программистской зарплаты не хватит, чтобы компенсировать всё, что они сделали.
- А уйти вот просто так… Некрасиво получится.
Дима ухмыльнулся.
- Знаешь, Серый, я тебя не первый день знаю. Парень ты совестливый, в долгах оставаться не любишь. Так что, извини, но этот вопрос я уже продумал.
- Когда успел?
- Ну, мы ведь с Катькой не зря около тебя сидели. Я пытался узнать, что Дед твой любимый любит, а Катька с сёстрами ворковала.
Упоминание Димой Катьки царапнуло Сергея достаточно сильно. Стало даже как-то неприятно. Дима это заметил и, ухмыльнувшись, сказал:
- Да не подбиваю я под твою Катьку клинья. Запомни, Отелло ты наш, что дружбу между мужчиной и женщиной ещё никто не отменял. К тому же у меня своя Катька есть. Через месяц в загс пойдём. А что касается благодарности – так твоего деда ждёт флакончик редкостного коньяка, я его у Михалыча выцыганил, а Катька сёстрам поляну накроет. Всё уже сговорено. Только благодарить надо сегодня – и Дед дежурит, и те сёстры, которые тебя обхаживали.
- Спасибо тебе, - благодарно сказал Сергей.
- И ещё, Серый, - медленно произнёс Дима. – Я тут место работы менять собираюсь, в начальники зовут. Со мной пойдёшь?
- Подумать надо.

Подношения приняли радостно и уважительно.
Дед пообещал, что как только придёт домой, то во здравие раба божия Сергия примет одну, две, словом несколько рюмочек. Хотя, можно и сегодня начать. Впрочем, добавил он, поймав взгляд одной из медсестёр, лучше удовольствие отложить. В ответ на димин вопрос, а чем он будет это великолепие закусывать, Дед пояснил, что закуска напиток только портит, а рукав и подмышку ещё никто не отменял.
Сёстры же, оценив количество и качество принесённой еды радостно заявили, что фигуры в их возрасте беречь уже поздно (впрочем, нас и таких любят). Только не забыть бы часть вкусностей следующей бригаде оставить.

На работу Сергей вышел через две недели. Встретили радостно, но как-то невесело.
Похоже, что за полтора месяца серёжкиного отсутствия, на работе что-то произошло.
И не совсем хорошее.
- Серёж, тебя Михалыч вызывает.
Когда Сергей зашёл в кабинет к Михалычу, тот сидел перед монитором, и, судя по губам, изрекал ненормативную лексику.
- А, пришёл, - с удовлетворением сказал начальник. – Ну что, к труду и обороне готов?
- Всегда готов.
- Это хорошо. Вот, слушай сюда…
- Михалыч, - перебил подчинённый, - можно вопрос?
- Слушаю.
- Я вот тут, пока в больнице валялся, столько нехороших отзывов о нашей программе услыхал. Мы можем её как-то переделать?
Михалыч помрачнел.
- Думаю, что нет. У нас просто не будет времени и возможностей.
- Что-то случилось?
- Да, поступило предложение, от которого, как говорилось раньше, невозможно отказаться. Либо мы закрываемся, либо укрупняемся.
- И чем это грозит?
- Да, в общем-то, ничем. Такие разговоры давно уже велись, вот они и начали реализовываться.
- То-то все мутные сидят.
- Вас, оболтусов, я всегда пристрою. Продам выгодно.
- А что, есть кого пристраивать?
- Ну, не всем эти веяния нравятся, но это неизбежно.
- Я в больницу пойду, где меня спасали, - хмуро поговорил Сергей.
- Это куда Дима начальником вновь создаваемого компьютерного центра уходит?
- Как?
- А ты не знал? Его туда сразу же позвали, после того, как он там в приёмном отделении в программе поковырялся. Главврачу доложили, вот он и переманил. Наобещал... Хоть бы десятая часть выполнилась. Да ещё и Катька за ним увязалась. Правда, не к Диме, а в реанимацию твою любимую – сестрой работать. Надоело ей, видите ли, за монитором сидеть, хочет реальную пользу людям приносить.
Сергей остолбенел.
Ему вспомнилось, как Дима говорил о новом месте работы, звал с собой.
Как Катька крутилась вокруг сестёр в реанимации, помогая им в работе.
- Иди, Сергей, иди. С Димой вы хорошо сработаетесь. Работы там – поле непаханое. Будет вам где развернуться – молодым, горячим, креативным. Ты будешь идеи извергать, а он в жизнь проводить – идеальный тандем. Он мне, кстати, сразу сказал, что тебя заберёт Да и я буду знать, к кому мне в случае чего сунуться.
-  Вы ещё всех нас переживёте, - улыбнулся Сергей.
- Себя вспомни, каким ты был полтора месяца назад – здоровым, красивым, девичьей сухотой работал. А сейчас смотреть не на что - сплошное теловычитание. Всё, пошёл. Мне работать надо.
Сергей направился к выходу.
Ему надо было переговорить с Димой о будущей работе