Целая жизнь

– Ну, я всё же прозвоню?
– Да играй ты уже поскорее! Опять разбудил!
– Мне лучше замолчать?..
– Ни за что! Ни в коем случае!
– Ну-таки, тогда - трам-та-ра-ра-рам?
– Давай уже!!!

Прочистив тихонько горло, загодя продышавшись сипло, чистым мелодичным перезвоном часы дают знать об очередном часе.

– Куранты... – беззлобно шепчу я, и засыпаю сном младенца опять.

К счастью, часы старомодны и делят сутки надвое: на пополудни и пополуночи. Двадцать четыре удара в полночь были бы явным перебором.

На дне ночи они на удивление деликатны. Из нежелания потревожить, сбавляют тон, и каждые полчаса не бьют, а будто ставят точку, излишне поднажав на перо. Часам почти семьдесят, но они определённо живы, ход их стрелок  по прямоугольнику циферблата невольно пробуждает видения прошлого, что заявляют о себе не сном наяву, а некой сладкой, безысходной, впрочем, тоской.

Первой, и чаще прочих, мне чудится бабушка... Она одевается вывести собаку на утреннюю прогулку.  Дабы не разбудить деда, делает это бесшумно. Нелька, похожая на лайку дворняжка, подражая хозяйке двигается тихо. Беззвучно радуется её пробуждению и очередному дню, после чего непостижимо быстро вылизывает дочиста миску с едой, опустошает чашку с водой и подставляет шею под поводок.

Во дворе, покуда Нелька нюхает в палисаднике цветы, бабушка беседует с молошницей. Жаль, не расслышать уже - о чём.
Ровно в 9 утра часы напоминают о том, что бабушка накрыла к завтраку. Засим - стирка в тазу  на табурете, после - дойти, кинуть невод авоськи на прилавок рыбного, напоследок выбрать батон помягче и половинку серого в булоШной, по ходу дела - расписаться на красном листочке в сберкассе и сдать- получить книжки в библиотеке... Дочь с зятем на службе, внучка в школе. И так, по ходу стрелок, до самого вечера: то одно, то другое, и лишь неизменное «Время, вперёд!» заставляет домочадцев собраться вместе.

Увы, но настал однажды тот день, когда часы окончательно осиротели. Образовавшиеся кстати преемники долго не давали им ходу и даже хотели избавиться от них, будто от пустяшной, ненужной, неходячей  в е щ и. Но часы не были «просто вещью», и отыскались те, которым тоскливо показалось без того, из самогО детства, перезвона. И тут же, впрочем не без труда, но сыскался часовой мастер, который, разглядев в глазах просителей не корыстолюбие, но тоску вперебивку с надеждой, кивнул головой:
– Берусь! Часы должны жить!

И вот оно снова ...опять, в ночи, то самое «Та-да-дам-да-да!»

– Тебе не мешает?
– Мешает, но это символ нашей советской эпохи. Напоминание о славном прошлом.
– Может, прятать этот символ на ночь в шифоньер? Будет не так слышно...
– Вот именно, что будет слышно не так! Ни за что!

Часы бьют в колокола, оповещая о ходе времени, возвеличивая каждый прожитый час, напоминают о том же каждые две четверти часа, а вослед всякому мгновению шепчут, подбадривая: «Так-так, так-так, так-так...», - чтобы не тушевалось оно, не затерялось в вечности, не сорили им попусту, не тратили даром, ибо цена ему не грош, но целая ... целая жизнь!