Восток. 3. Якутск

В университете Якутска нас встретили как старых знакомых. Наталья Михайловна была у них часто, да и к ней часто наведывались гости из Якутска. Устроились в гостинице, решив, что делами займёмся завтра. На сегодняшний вечер были назначены «посиделки» в номере у Натальи Михайловны, которая захватила с собой целую сумку московских угощений. Гости тоже не сплоховали, поэтому стол в просторном гостиничном номере ломился от угощений. Но главное было не в угощениях, а в разговорах. Хозяева интересовались последними новостями, имевшими отношение к науке. Наталья Михайловна кратко, но не упуская важных деталей, рассказала о последних научных конференциях, на которых побывала. Как бы в ответ нам рассказали об обнаруженном недавно в вечной мерзлоте месте захоронения древних животных неизвестного вида. На крутом берегу отвалился большой пласт вечной мерзлоты, что дало возможность увидеть древние захоронения. Там были уже известные мамонты и шерстистые носороги. Удивило ученых то, что удалось обнаружить, как сейчас представляется, неизвестный вид животного. По меньшей мере, при первом исследовании возникла эта гипотеза. И, как уверяли хозяева, нам обязательно надо побывать в этом месте, чтобы собрать образцы для анализа. Добираться туда далековато, но само место находится рядом со стойбищем эвенков, которые предоставят на несколько дней жилье и возможность поработать.

Во время разговоров я впервые услышал про Российскую станцию Восток в Антарктиде и проводимых там генетических исследованиях. Среди гостей был сотрудник университета, который провел на этой станции год, и с удовольствием делился впечатлениями о тамошних исследованиях. Ледовый панцирь Антарктиды достигает в некоторых местах четырех километров. Он образовывался в течение нескольких миллионов лет, наслаиваясь год за годом. Поэтому там, как в естественном криохранилище, сохранились биоматериалы, исследование которых представляет огромный интерес. К сожалению, на станции пока не удалось организовать полноценных генетических исследований. Но, как ему известно, Академия Наук планирует отправить туда бригаду специалистов. Почему-то этот рассказ запомнился, хотя я никак не планировал связывать свою дальнейшую деятельность с Антарктидой. Наталья Михайловна сказала, что оставит меня в аспирантуре, чему я был очень рад. Правда иногда возникала мысль, что провести еще три года в общежитии не самая лучшая перспектива. Но возможность заниматься наукой пересиливала мои сомнения.

На следующий день началась рутинная работа в университетской лаборатории. Материал был интереснейший и мы посвящали исследованиям весь день. На сон отводилось минимальное время. Как-то в коротком перерыве, оторвавшись на чашку чаю, Наталья Михайловна спросила: «Что ты думаешь о рассказе про станцию Восток в Антарктиде? Это, пожалуй, интереснее, чем мотаться между Москвой и Якутском. Там могут оказаться действительно важные открытия». Я ответил, что тема интересная, но загадывать так далеко не могу. Пока и в наших исследованиях в Москве и Якутске для меня много интересного. Наталья Михайловна не стала продолжать разговор. Но, хорошо ее зная, понял, что рассказ про Антарктиду почему-то оказался ей важен.

Через три дня с оказией, геологи обещали взять нас в свой вездеход, чтобы ехать к стойбищу эвенков для отбора биологических материалов. Добирались долго с ночевкой в тундре. Но все сложилось благополучно и вскоре мы подъехали к стойбищу. Нам выделили чум, где мы развернули походную лабораторию. Местный провожатый отвел нас к крутому обрыву, в котором до нас уже проводили раскопки работники университета. Указали место, которое нас интересовало. Именно там были обнаружены остатки, предположительно, неизвестного животного, пролежавшего в вечной мерзлоте вполне возможно не одну тысячу лет. Поработав на славу, собрали действительно интересный материал.

Когда нагруженные образцами мы возвращались, местные с любопытством смотрели на нас. Геологи сказали им, что мы прибыли из самой Москвы. И всем интересно было познакомиться с нами. Детишки бежали за нами толпой и что-то громко кричали на своем языке.

Подходя к чуму, обратил внимание на молодую девушку, которая стояла несколько в стороне и, казалось, игнорировала наше появление. Внешне она отличалась от местных жителей, одета была иначе. Я бы сказал элегантнее. Но и в посадке ее головы и в ее движениях чувствовалась порода. Хотя мы с ней не разговаривали, но одного взгляда было достаточно, чтобы отметить ее уверенность в себе.

Мы ушли в чум и занялись разборкой образцов. Внезапно, почувствовал, что мы в чуме не одни. Я обернулся, в чуме стояла та самая девушка, на которую обратил внимание. Теперь я лучше рассмотрел ее лицо. Действительно, она слабо походила на местных жителей.

Она поклонилась: «Здравствуйте». То, что прозвучало после этого, было совершенно неожиданно: «Я пришла вас предупредить, что место ваших раскопок, не простое. Оно плохо действует на человека. И не только на человека, на всякое животное. Именно поэтому там находится массовые захоронения. Но влияние этого места сохранилось и до наших дней. Очень вас прошу будьте предельно осторожны. И если почувствуете что-либо необычное в самочувствии, то прекращайте работу. Значит на вас это тоже действует».

Казалось, Наталья Михайловна, нисколько не удивилась появлению гостьи. Она подошла к ней, взяла за руку и сказала: «Пройдите, садитесь вот сюда. Сейчас Никита сделает нам чай, и мы побеседуем. Как вас зовут?».
- Аяна, — что означает «хорошая дорога». - Меня назвали в честь бабушки, которая была знахарем в этом поселении. Знахарем была и моя мама. И свои знания они передали мне. И хотя теперь роль знахарей изменилась, но я по традиции и по мере сил помогаю своим соплеменникам. На мне лежит большая ответственность за здоровье и благополучие этих людей. Ее завещали мне предки.

Пока она говорила, Наталья Михайловна внимательно всматривалась в ее лицо.

Когда мы уселись за стол, на котором появились чайник, три чашки и банка клубничного варенья из московских запасов, Наталья Михайловна попросила: «А теперь расскажите все подробно. Это для нас крайне важно. Ведь мы не просто собираем образцы тканей древних животных, но и пытаемся понять, в каких условиях они жили. То есть представить целостную картину жизни за тысячи лет до нас».

Аяна улыбнулась: «Мы с вами по-разному смотрим на мир». После этого она сказала то, что я никак не ожидал услышать: «От меня тянется нить в прошлое, я даже не знаю, где она начинается. Но она сохранилась и дает знания, необходимые в этом мире. Поэтому я уже знаю все, что мне необходимо для моей деятельности. Вы же пытаетесь восстановить нить времени, протянув ее от животных в мерзлоте в современный мир. И то, и другое имеет одну цель – сохранить преемственность времен. Я делаю это на духовном уровне, вы на физическом».

Наталья Михайловна поставила чашку на стол: «Аяна, вы очень верно сформулировали наши цели. Но мир многообразен и на определенной ступени развития науки, уже нет различия в духовном и физическом его аспектах. Духовное становится базисом для физического, а развитие физического в результате эволюции сказывается на духовном содержании. Поэтому наши исследования – это не только поиск физических закономерностей. Генетика – это наука, которая сможет предсказывать и духовные качества, к которым предрасположен человек. Во всяком случае так я вижу одну из ее целей».

Все помолчали. Аяна с большой теплотой смотрела на Наталью Михайловну. Похоже, она хотела продолжения этого разговора, но, как показалось, опасалась показаться собеседнице слишком назойливой.

Аяна посмотрела на свою чашку, словно пытаясь разглядеть в темной поверхности чая отражение иной реальности: «Вы говорите о духе как о чем-то, что можно описать? — ее голос прозвучал тихо, но очень четко. — Для моих предков дух — это дыхание тундры, голос ветра в лиственницах, память, что живет в крови. Его нельзя разложить на части, как растение для целебного отвара. Он либо есть, либо его нет. Я чувствую дух этого места — он тяжелый, беспокойный. Он не хочет, чтобы его тревожили. Ваши инструменты, ваши… пробирки… они для него как шипы. Он отзывается болью в сердце у старейшин и снами у детей. Вот уже две ночи маленькому Баяну снится один и тот же сон: огромный зверь с глазами изо льда уводит его оленей в пропасть».

Наталья Михайловна не возражала. Она отодвинула чашку и сложила руки на столе, внимательно слушая: «Расскажите мне про этот сон подробнее, Аяна. И про боль в сердце».

Девушка на мгновение замерла, удивленная таким поворотом.

- Вы хотите лечить симптом, а не слушать дух? Бабушка говорила, что так делают городские врачи. Они ставят диагноз бумаге, а не человеку.

- Я не врач в обычном смысле. Я генетик. Меня интересует, как эта боль и эти сны передаются. Вы сказали — знание передалось вам по крови, от бабушки и матери. А что, если это не метафора? Что, если способность чувствовать «тяжесть места», как вы говорите, записана в ваших генах так же, как цвет ваших волос или разрез глаз? Что, если ваши предки, поколение за поколением жившие здесь, в этой конкретной тундре, адаптировались к ее… к ее «духу», выработав особую чувствительность? И эта чувствительность — не магия, а очень тонкая генетика, которую мы только учимся читать.

В чуме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке. Лицо Аяны выражало внутреннюю борьбу. Казалось, слова Натальи Михайловны одновременно оскорбляли то, во что она верила, и необъяснимо, сильно притягивали.
- Вы хотите сказать, что моя связь с предками, мои знания — это просто… строчка в каком-то вашем приборе? — в ее голосе прозвучала обида.

- Нет, — твердо ответила Наталья Михайловна. — Я хочу сказать, что ваша связь с предками — это реальность. Самая что ни на есть физическая реальность. Их опыт, их умение выживать в этом месте — все это оставило след не только в ваших преданиях, но и в самой структуре вашего тела, в вашей ДНК. Это называется эпигенетика. Гены могут «включаться» или «выключаться» под воздействием среды, опыта, травм… и эти изменения иногда передаются по наследству. Ваша бабушка, пережившая голодную зиму, могла передать вам не только истории о ней, но и биохимическую предрасположенность иначе реагировать на холод или стресс. Вы называете это памятью предков, интуицией. Мы начинаем называть это эпигенетическим наследованием. Мы говорим на разных языках, Аяна, но, возможно, описываем одно и то же явление.

Аяна медленно выдохнула. Она подняла глаза на Наталью Михайловну, и в них уже не было обиды, а лишь глубокая, испытующая задумчивость.

- А боль в сердце у Уйгура, старейшины? И сны Баяна? Это тоже «включились гены» от того, что вы копаете землю?
- Возможно. А возможно, это что-то иное. Что, если это место — этот обрыв — обладает какими-то уникальными физическими свойствами? Скажем, особым магнитным полем, слабыми излучениями из глубины пород, составом грунтовых вод, которые воздействуют на организм? На некоторые организмы — сильнее, на некоторые — слабее. Ваши предки за тысячелетия научились распознавать это воздействие, дали ему имя «тяжелый дух». А мы, с нашими приборами, можем лишь зафиксировать аномальные показания. Но интерпретировать их, понять их истинный смысл… без вашего знания, без вашей «нити в прошлое» мы, возможно, никогда не сможем.

Это был блестящий ход. Наталья Михайловна не отрицала опыт Аяны. Она предлагала ему новую, невиданную доселе интерпретацию. Интерпретацию, в которой знахарка и генетик оказывались не врагами, а коллегами, смотрящими на проблему с разных сторон.

- Вы говорите, наши цели похожи, — наконец сказала Аяна. — Сохранить преемственность. Вы хотите сохранить тело древнего зверя, чтобы понять его. Я хочу сохранить покой этого места, чтобы духи предков не гневались. Но если копать — духи гневаются. Как быть?

- А если мы будем копать не как грабители, а как… ученики? — осторожно предложила Наталья Михайловна. — С уважением. Зная о ваших предостережениях. Вы можете стать нашим проводником не только в тундре, но и в понимании этого места. Расскажите нам, как ваши предки общались с такими местами. Какие ритуалы, какие слова помогали? Мы не станем их повторять, если они священны для вас. Но мы сможем учесть ритм, паузы, отношение. А вы… вы сможете увидеть, что мы ищем не просто кости, а историю. Историю жизни, которая была здесь до нас. Вашу историю тоже. Ведь мамонты и носороги были соседями ваших далеких предков. Их дух, их «память», как вы говорите, тоже часть этого места.

Аяна долго молчала, глядя на пламя в очаге. Потом кивнула, скорее себе, чем нам.

- Завтра, перед тем как идти к обрыву, я проведу общение с духом места. Одна. Без вас. Я попрошу разрешения. А вы… вы можете взять образцы. Но не все. И нужно будет что-то оставить. Не ценное для вас. Ленту, нитку, щепку… что-то ваше. В знак обмена. Не грабежа. Так делала моя бабушка, когда собирала лечебные травы.

- Мы оставим, — не колеблясь согласилась Наталья Михайловна. — И будем благодарны за вашу помощь.

Аяна встала. На пороге чума она обернулась.

- Наталья Михайловна, а если ваша наука… генетика… когда-нибудь действительно прочтет в генах душу человека… что вы увидите? Вы увидите там дух тундры? Дух моих предков? Или только… строчки кода?

Генетик улыбнулась, и в ее улыбке было не торжество ученого, нашедшего интересный объект для изучения, а нечто более теплое и человечное.

- Я надеюсь, Аяна, что когда-нибудь мы научимся читать не только код, но и поэзию, которая в нем записана. А пока… я вижу, что дух тундры жив. И он смотрит на меня вашими глазами. До завтра.

Аяна кивнула и бесшумно скрылась. В чуме пахло хвоей, чаем и чем-то необъяснимым — смесью древней мерзлоты и надежды на невероятный, немыслимый диалог, который только что начался.