Е б а нутая

Я же всё прекрасно понимаю сейчас, с высоты своих 55 лет: она делала всё это не со зла. У неё не было умысла причинить мне боль, не было жестокости ради жестокости. И от этого осуждать её как-то даже странно… Ну как ты будешь осуждать человека за то, что он просто чего-то недопонимал? Но это глухое, тотальное недопонимание ломало мою жизнь каждый божий день. И другого слова для этого абсурда у меня просто нет.

В конце 70-х годов в нашей стране не было голода. На улицах не стояли очереди за хлебными пайками, в магазинах продавалось продукты, а в детских садах и школах исправно работали столовые. Но голод может быть необычным. Можно быть вечно голодным ребенком среди полного благополучия, и никто вокруг этого даже не заметит.

Я росла удивительно чувствительной к еде. Наверно тогда это называли капризами, но для меня это была ежедневная, невыносимая пытка. Я физически не могла есть лук. Стоило мне увидеть его, как внутри всё сжималось от подступающего рвотного рефлекса. Таким же врагом был жир — в мясе ли, в колбасе ли. А эта вездесущая, теплая столовская подливка, от одного вида которой пропадал любой аппетит. В детском саду жидкий суп (только теперь я узнала, что мамы, которые работали в столовых в детских садах, таскали домой палки колбасы и продуктов домой, а тогда я видела, что повара всегда идут загруженные домой сумками). Я до сих пор помню, как в прозрачном бульоне плавали эти страшные, склизкие куски — наполовину разрезанные луковицы, длинные и противные. Точно такие же как в домашнем мамином супе.

В меру своего тогдашнего понимания взрослые заставляли это есть. Ругали, кричали, одним словом психологически давили.

В садике я научилась хитрить и выживать: быстро выжимала ложкой бульончик, а всю эту пугающую гущу оставляла на дне. Воспитателей это устраивало, тарелка казалась наполовину пустой. Но дома этот номер не проходил. Отец был человеком жестким и суровым. Он стоял над душой и требовал: «Ешь. Ешь. Ешь». Однажды мой организм просто не выдержал насилия — меня вырвало прямо за столом. Я побежала в туалет, меня выворачивало в унитаз, родители следом… В тот день отец, кажется, перестал кричать. Наверное, осознал, что я не притворяюсь. Больше меня так не ломали, но этот серый ужас перед обеденным столом остался со мной навсегда.

Помню мама как-то с усмешкой разглядывала мои детсадовские фотографии: «Лена, ну как из концлагеря сбежавшая!» Я действительно была бледная и худая. Но сама я тогда не чувствовала, что голодаю. Это было моё нормальное состояние.

Как пошла в 1-й класс, в декабре 1979 года всё резко изменилось. Мама развелась с отцом и с другим мужчиной мы уехали из Владимирской области далеко-далеко — на Урал, в город Краснотурьинск. Маме было тогда лет 30. У нее начиналась совершенно новая, бурлящая жизнь. Вскоре родилась моя младшая сестра. И всё внимание переключились на младенца. А я пошла в новую школу, в первый класс. Мама искренне думала, что заботится обо мне: она исправно сдавала деньги в школу на горячие обеды. Раз в неделю галочка в журнале стояла, мама была спокойна — дочка накормлена.

Но школьная столовая встретила меня той же самой бедой. На большой перемене столы уже были накрыты на весь класс, у всех всё одинаковое. И тарелки были залиты подливой так густо, словно кто-то специально сделал это, чтобы я осталась голодной. Я садилась со всеми, смотрела на эту еду и понимала, что не смогу проглотить ни ложки. И я говорила, что не могу это есть. Когда говорила — мне меняли. Но это же не возможно говорить каждый день. Учителя следили за порядком, одноклассники жевали, а я просто сидела невидимкой и ждала звонка. И снова тянулись дни, полные этого тихого, незаметного для окружающих истощения. Помню что мы делали  дома пельмени, но я их не ела — ведь внутри фарша всегда был лук. Я просила маму в тесто ложить мне .... тесто. Такие я ела, потому что в них нет лука.

В тринадцать лет я получила самый страшный удар. Мы тогда в четвером жили в 2-х комнатной квартире, звукоизоляции никакой. Я отчетливо услышала, как отчим на кухне раздраженно говорил маме обо мне: «Она ест мой хлеб». Сердце у меня ухнуло куда-то вниз. Я замерла, ожидая, что мама сейчас защитит меня, прикрикнет на него, скажет: «Рот закрой!» Но в ответ тишина. Мама промолчала. В свои 13 лет я не могла осознать, что это было предательство самого близкого человека. Я просто обиделась на «плохого отчима» и приняла отчаянное подростковое решение: «Всё. Я вообще больше ничего есть не буду. Раз я объедаю их, раз я обуза — я исчезну».
Истинный масштаб маминого молчания я поняла только сейчас, когда мне самой вот-вот исполнится 55 лет. Чуть больше года назад я приняла тяжелое решение полностью перестать с ней общаться. И каждый раз, когда я вспоминаю об этом, у меня катятся слезы. Это слезы по той маленькой, вечно голодной девочке Лене, которую никто не защитил.

А в 20+ мир вдруг перевернулся. Я к тому времени ушла из родительского дома, вышла замуж и однажды мы пришли в гости к друзьям на какой-то праздник. И вдруг хозяйка дома, Наташа Блинова, ставит передо мной отдельное блюдо и говорит: «Лена, мы же знаем, что ты не любишь лук. Я для тебя специально приготовила отдельно, без лука».

Я смотрела на эти отдельные тарелки с салатами, и у меня внутри всё дрожало от шока. В голове крутился один единственный, оглушительный вопрос: «Так можно было?» Оказывается, мир не враждебен. Оказывается, проявить каплю уважения и любви — это так просто, для этого не нужно совершать подвигов. Нужно было просто захотеть заметить меня.

Уже в Краснотурьинске я встретила подругу с удивительно похожей судьбой. Ее родители привезли на Урал в том же 78-79-х гг, только не из Владимирской области, как меня, а из далекого Таджикистана. Мы были ровесницами. У её мамы тогда тоже родился второй ребенок — словом, взрослым было абсолютно, тотально не до нее.

Подружка рассказывала, как в первом или втором классе она просто шла по школьному коридору мимо столовой, там такой был аппетитный запах, а она внезапно рухнула в обморок. Тело просто отключилось. Её, конечно, отнесли к школьному врачу. Врач осмотрел бледную первоклашку и строго сказал: «Девочка, передай своей маме, чтобы она тебя хорошо кормила». И всё. Система выдала рецепт семилетнему ребенку и умыла руки. Маме было не до неё, по крайней мере подружке так казалось, и конечно, маме она этого не сказала.

Мы с подругой выросли как трава у дороги, не избалованные, тихие, не умеющие просить. Мы обе даже не понимали тогда, что голодаем от чужого невнимания.
Сейчас я живу совсем другой жизнью. Я давно ушла из того дома, где считали, что я ем чужой хлеб. Сейачас я ем досыта то, что люблю, и готовлю так, как нравится мне. Возможно, те взрослые из 70-х в меру своей простоты думали: «Ничего, сейчас перетерпит как все, а вырастет — будет есть что хочет». Наверное, они желали нам какого-то своего добра. Ведь и другая еда была.  Из вкусненького помню печенье с маслом. Не супом единым жив человек. А на воскресенье пока родители не развелись я помню аромат запечённой в духовке рисовой каши.

Но ту маленькую Лену с уральской школьной столовой, которая сидит перед тарелкой супа с плавающим луком, перед тарелкой с пюре и котлеткой под остывающей подливой и тихонько мечтает просто покушать, я не забуду никогда.

И теперь, когда я оглядываюсь назад, в своё детство, с высоты своих 55 лет, и думаю про ту молодую женщину, которая меня воспитывала, у меня внутри крутится одно-единственное слово. Е.б.а.н.утая. Я понимаю, что она делала это не со зла, а из-за глухого непонимания, а может — просто из-за нелюбви. Потому что когда любишь, ты всегда делаешь так, как лучше для того, кого ты любишь

15.10.2026 С уважением Елена Сафронова