Лепнина

Я хорошо помню высоченные потолки сталинки, лепнину, которую когда-то, наверное, отмывали от копоти, а теперь просто покрыли свежей краской, и гул голосов, отражающийся от стен, как в соборе. Я стоял у окна, сжимая бокал с чем-то, что должно было быть виски, но на вкус напоминало разбавленный дешёвый спирт, и наблюдал за ней.

Её звали Аня. Хозяйка. Королева этого бала.

Она была в чёрном платье, которое не столько облегало, сколько рисовало её фигуру в воздухе — резкими, уверенными линиями. Светлые волосы, забранные в небрежный пучок, открывали шею, к которой так и хотелось прикоснуться. Она смеялась над чьей-то шуткой, запрокинув голову, и в этом движении было столько естественной грации, что я почувствовал себя неуклюжим подростком. Она была из тех женщин, ради которых мужчины начинают писать стихи или, что вернее, совершать глупости.

— Ты на неё пялишься, — раздался голос справа.

Я обернулся. Это была Лена, её сестра. Сходство угадывалось, но было каким-то искажённым, как в кривом зеркале. Те же черты, но размытые, лишённые той хищной, отточенной красоты, что была у Ани. Лена смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде было столько откровенной, ничем не прикрытой тоски, что мне стало не по себе.

— Просто смотрю, — пожал я плечами, отводя глаза.

— Она всех сюда пускает, — сказала Лена, и в её голосе проскользнула едва уловимая горечь. — Дом большой. Она — шлюха. Ты слышал, наверное...

Слышал. Конечно, слышал. Вечеринки, шумные компании, мужчины, которые задерживались у неё допоздна, а уходили под утро. Слухи ползли по нашему общему кругу знакомых, как тараканы по кухне.

Мне было плевать. Репутация — это то, что оставляешь другим. Меня тянуло к ней.

Я выпил. Потом ещё. Алкоголь ударил в голову, и мир поплыл, теряя очертания. Помню, как искал туалет, как дверь поддалась с третьего раза, как холодный кафель обжёг щёку.

Проснулся я от тишины. Звенящей, абсолютной. Музыка стихла, голоса исчезли. Только где-то капала вода из плохо закрытого крана, отмеряя секунды.

Я выбрался из туалета, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В квартире царил хаос: пустые бутылки, окурки в кофейных чашках, чей-то забытый шарф на спинке стула. Свет в коридоре был приглушён.

И тут я увидел её.

Аня стояла на кухне, спиной ко мне, у раковины. Она мыла посуду, и вода шумела, заглушая мои шаги. Я подошёл, чувствуя, как пол качается под ногами.

— Все ушли? — спросил я, и голос мой прозвучал тихо и жалко.

Она обернулась. Не вздрогнула, не удивилась. Просто посмотрела на меня своими серыми глазами, в которых не было ни капли усталости. Только спокойствие. И лёгкая усмешка.

— Ушли, — подтвердила она, — А ты уснул в туалете. Мы стучали...

Я прижал её к кухонному шкафу. Она не сопротивлялась. Её губы были мягкими, и от неё пахло чем-то сладким, вроде персика. Мы не дошли до спальни. Вдруг, не помню как, мы оказались на кухонном диванчике, продавленном, с выцветшей обивкой.

Аня сидела на мне верхом, и её халатик — шёлковый, цвета старого золота — струился по плечам. Я попросил её снять его. Она медленно повела плечами, и ткань соскользнула вниз, обнажая грудь, изгиб талии. Халат упал на пол бесшумно, как лист.

Лепнина на потолке плыла перед глазами. Надо мной раскачивалась её грудь — тяжёлая, красивая, с тёмными сосками. За окном светлел край неба, розовый, как кровь под кожей.

Когда всё закончилось, я лежал на спине, глядя в потолок. Лепнина застыла, снова стала просто гипсом. Аня встала и снова накинула халат.

Я поднялся, натянул джинсы, рубашку. Нашёл на столе салфетку и ручку. Нацарапал свой номер, цифры плясали.

— Вот, — сказал я, протягивая ей салфетку. — Позвони. Давай... встречаться.

Она взяла салфетку, посмотрела на цифры, потом на меня. И улыбнулась. Но в этой улыбке было что-то такое, отчего мне стало холодно.

— Хорошо, — сказала она.

Я кивнул, почему-то чувствуя себя идиотом, и пошёл к выходу.

***
На следующий день я проснулся в отличном настроении. Голова слегка побаливала, но это была приятная боль, как напоминание о вчерашней победе. Я налил себе бокал терпкого вина и поставил на плиту сковородку. Яичница шипела, желтки растеклись по белку, как солнца по небу, и я улыбался, глядя на неё.

Наконец-то у меня есть девушка! Настоящая, красивая, нежная. Аня. Я давно был один — не считая Лены, которая липла ко мне на каждой вечеринке, как репей к штанине. Но... Нет. Лена была другой. Слишком простой, слишком доступной, слишком... не той. Мне нужна была женщина, красота и изысканность которой переворачивала нутро. Аня была именно такой.

Я ждал. Телефон стоял на столе, как приманка. Она позвонит. Обязательно позвонит. Ведь я оставил ей свой номер. Она улыбнулась. Она сказала: «Позвоню». Значит, позвонит.

Вечером телефон действительно зазвонил. Я схватил трубку, сердце ухнуло куда-то вниз.

Но это была не она.

— Здравствуйте, это мама Ани и Лены. Вы можете приехать? Нам нужно поговорить.

Голос был сухой, официальный. Я не сразу понял, что происходит. Родители сестёр? Зачем? Мысль о том, что Аня рассказала им о нас, согрела меня. Наверное, она хочет, чтобы мы познакомились. Всё серьёзно. Я даже почувствовал гордость.

Они жили недалеко. Дверь открыла мать — женщина с усталым лицом и руками, которые, казалось, переделали тысячи дел. Она провела меня в комнату, где на диване сидел отец, молчаливый, с газетой в руках, и Лена. Лена смотрела в пол. Глаза у неё были красные.

— Садитесь, — сказала мать. — Мы хотим услышать вашу версию.

— Мою версию? — Я глупо улыбнулся. — А что случилось?

— Аня была у нас недавно, — начала мать, и голос её дрогнул. — Она рассказала, что вы... что вы пришли на вечеринку, напились до беспамятства, блевали в туалете. А потом, когда все ушли, вы выбрались и попытались... — она запнулась, — ...изнасиловать её. Она сказала, что выставляла вас за дверь с позором.

Земля ушла из-под ног. Я открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Это... это неправда, — выдавил я наконец. — Этого не было.

— Не было? — переспросил отец, не отрываясь от газеты. — Она говорит, что вы набросились на неё на кухне, как зверь.

— Нет! — почти крикнул я. — Я... я был пьян, да, но я не...

— Мы не обвиняем вас, — сказала мать, и в её голосе была такая усталость, что мне стало тошно. — Мы просто хотим понять. Лена сказала, что вы... что вы ей нравитесь. А вы... вы пришли в дом, устроили это...

Лена подняла глаза. В них было столько боли, что я отшатнулся.

— Я не понимаю, — прошептал я. — Зачем она это делает?

— Аня всегда была... сложной, — тихо сказала мать. — Но чтобы такое...

Я извинялся. Как мог, как умел. Говорил, что был пьян, что ничего не помню, что с Анной у меня ничего не было — но это звучало жалко и очень неубедительно. Я чувствовал, как краснею, как горят уши, как пол проваливается под ногами.

Через минуту я уже шагал по улице, вдыхая морозный воздух ранней северной весны. Он обжигал лёгкие, но не мог выжечь стыд. Я шёл, не разбирая дороги, и в голове крутилась одна и та же мысль: что это было?

Потом, когда я немного успокоился, ко мне пришло понимание. Медленное, как рассвет. Я был не любовником, не случайным знакомым. Я был инструментом.

Старый конфликт. Лена завидовала Анне — её красоте, её свободе, её квартире в сталинке, её мужчинам. Аня презирала Лену — считала её серой мышью, дурой, неудачницей, которая липнет к парням, потому парня у неё никогда не было. Они жили в этом коконе взаимной ненависти годами, и я стал оружием.

Аня использовала меня, чтобы нанести удар по сестре. Двойной удар. Во-первых, опозорила Лену в глазах родителей — показала, что та влюблена в маньяка, в человека, который пытался изнасиловать её сестру. Лена выглядит теперь не просто дурой, а дурой, которая приводит в дом опасных людей. Во-вторых, сделала так, что теперь я вообще вряд ли когда либо подойду к Лене, а при случайной встрече буду бежать прочь сломя голову. Это ли не победа?

А я... я был просто пьяным идиотом, который уснул в туалете и поверил в сказку.

Ах, какая глупая история! Но ведь я сам хорош. Напился, уснул в туалете, а потом полез целоваться на кухне. Разве так начинают серьёзные отношения? Разве так ищут любовь?

И потом — репутация... Она-то может и остаётся другим, но стыд достаётся тебе.

Я шёл по улице, пинал снег носком ботинка и думал: почему я не выбрал Лену?

Она ведь любила меня. Тихо, без истерик, без драм. Она смотрела на меня глазами, в которых было столько нежности, что я отводил взгляд. Она была простая, добрая, домашняя. Она бы не стала меня использовать.

Но я хотел великолепную. Хотел ту, которая смеётся, запрокинув голову, и пахнет персиком. Я хотел сказку. А сказка оказалась ложью.

Я остановился на перекрёстке, глядя на огни светофора, которые мигали, как насмешка. В голове было пусто. Я не знал, что делать. Пойти к Ане? Потребовать объяснений? Позвонить Лене? Извиниться?

Ничего этого я не сделал. Я просто пошёл домой, к своей холодной закуске и недопитому вину. И весь вечер просидел у окна, глядя, как весна пытается растопить старый снег.

***
Я не держал зла на Анну. Всё же она подарила мне тепло той ночи, красоту своего тела — и память об этом нельзя было отнять. Но можно ли простить человека, который так поступил, и снова пустить его в свою жизнь? Наверное, чтобы пойти на такое, надо совсем отчаяться и слегка обезуметь от одиночества.

Прошли годы. Началась эпоха соцсетей. Неожиданно Анна добавила меня в друзья. К тому времени я уже жил с девушкой.

Аня стала поздравлять меня с праздниками. Флиртовала, рассказывала, что несчастна и давно одна. Потом стала присылать чужие стихи — об одиночестве, о женской нежности, о том, как трудно ждать и не дождаться. Я сразу понял, что она хочет встретиться. Такие, как она, никогда не говорят прямо, чего хотят. Ты должен догадаться сам — по паузам, по намёкам, по чужим строчкам, которые она пересылает.

Встреча действительно состоялась — на улице, но совершенно случайно. Я узнал её взгляд — тот самый, серый, с лёгкой усмешкой, которую я когда-то принял за загадку. К сожалению, остальное сильно изменилось. Анна растолстела, стала какой-то неопрятной — волосы потеряли блеск, одежда сидела мешковато, будто чужая. Разговор почему-то не клеился. Мы говорили о погоде, о пробках, о чём-то ещё, столь же незначительном. Я спросил про Лену — сказал, что давно её не видел, что хотелось бы узнать, как у неё дела.

Анна, услышав про сестру, изменилась в лице. Что-то дрогнуло в нём — будто рябь прошла по стоячей воде.

— Да, действительно, у тебя с ней гораздо больше общего! — со злой улыбкой сказала она.

Мы распрощались. Больше она не писала.