Двое в ночи. Часть первая. Глава первая

                Часть первая:
                «ОН»


                Глава первая:

   Два огромных корабля застыли посреди залива в старом итальянском порту. Вокруг расстилалась южная ночь – она пахла солью, цитрусами и нагретым за день камнем набережных. Огни далёкого Неаполя дрожали на воде, рассыпаясь золотыми искрами. В этот час город, раскинувшийся по склонам холмов, казался гигантским амфитеатром, где вместо зрителей горели тысячи янтарных неоновых огней. Сверху, со стороны замка Сант-Эльмо, эта россыпь света сбегала к гавани, отражаясь в её чёрном глянце длинными золотыми нитями. Воздух был густым, пропитанным ароматами крепкого эспрессо и едва уловимым горьковатым дымом Везувия, который своим тёмным силуэтом словно охранял ночной покой. В самом же порту царила особая тишина. Огромные суда, пришвартованные у пирсов, как уставшие титаны, сонно покачивались на волнах, лениво бьющихся о борта с глухим, мерным плеском. На палубах горели редкие дежурные огни, выхватывая из темноты стальные канаты и силуэты мачт. Городской гвалт долетал сюда слабым эхом – обрывками смеха, музыкой из прибрежных таверн и гулом машин, время от времени проносившихся по вымощенным булыжником мостовым. И в этой тёмной, словно замершей гавани особо выделялись эти два корабля: они стояли напротив друг друга, разделённые полосой чёрной воды, словно два старых друга, которым есть что сказать, но между которыми легла непреодолимая дистанция. Подойти ближе невозможно, точно им мешают невидимые рифы прошлых ошибок тех, кто сейчас томится на этих судах. На палубе одного корабля стоит Он. На палубе другого, у самого леера – Она. Они не машут друг другу, не кричат сквозь морской бриз, ибо слова здесь не имеют силы. Они только смотрят друг на друга со стороны, как если бы прощались. Молча… Молча…
   И в этой ночной тишине, под чужим итальянским небом разносится до боли знакомый голос; кто-то включил старую запись в радиорубке, и над заливом плывёт низкий, надтреснутый хрип: «Корабли постоят – и ложатся на курс, но они возвращаются сквозь непогоду…»
   Оба знают продолжение песни. И оба понимают, какая строчка сейчас бьёт в самое сердце: «Возвращаются все, кроме лучших друзей…»
   – … кроме самых любимых… – напевает Он, обратив взгляд в пугающую черноту далёких небес.
   – … и пррреданных женщин… – словно вторя ему, выкрикивает бард. – Возвращаются все, кроме тех, кто нужней…
   – … Я не верю судьбе, я не верю судьбе… – повторяет Он затем.
   – … а ссебе ещё меньше… – с надрывом, признаётся автор песни.
   Пока она звучала, Он медленно, шаг за шагом, прочерчивал холодное пространство одинокой палубы, раскинувшейся перед ним, как палящая зноем пустыня. Наконец он замер, повернул голову в сторону залива, темнеющего холодной водой, и произнёс:
   – Я вижу её, и теряю её, мне больно… И боль моя подобна солнцу в холодной воде…
   «Превосходно! Браво! Да вы поэт, мсье, – услышал Он голос – это был Её голос – прозвучавший внутри его подсознания. – Вот только жаль, что вы украли эти пронзительные строки у Поля Элюара. И нагло переврали их…»
   – Ты! – воскликнул Он, резко обернувшись. – Ты пришла? Пришла! – его воспалённые глаза забегали по предметам, населявшим палубу, но ничего, кроме пустоты, его взгляду не предстало. Её не было. Голос снова и снова звучал в его памяти – не желавшей забыть Её, ибо теперь – Она приходила к нему только лишь в видениях, воспоминаниях, мечтах и снах…
   Он снова заходил по палубе, вглядываясь в глухую даль Неаполитанского залива. Ночную тишину прорезал резкий, тоскливый крик – крупная чайка на мгновение выхватила крылом бледный свет портового прожектора, пронеслась над его головой и бесследно исчезла в сырых сумерках. Вместе с этой птицей из темноты словно вырвалось его прошлое. Ему показалось, что море под кораблём соткано не из воды, а из её старых писем и обрывков фраз, которые Она не успела, не смогла высказать… Вон там, на чёрной глади, где дрожит отражение портовых огней, он отчётливо видит тот осенний день: Она стоит у окна и держит хрустальный бокал. Реальность двоилась: Он знал, что сейчас ночь и он в Неаполе, но стоило закрыть глаза, как пальцы явственно ощущали тепло её руки. Прошлое не ушло – оно просто встало на якорь на соседней палубе…               
   Надрывный хрип Высоцкого из динамика сменился мягким, вкрадчивым перебором струн; теперь из радиорубки поплыл бархатный, убаюкивающий голос Тото Кутуньо, укрывая гавань неспешной итальянской меланхолией. «И доброй ночи тем, кто не спит, кто гонится за мечтой…» – эхом отозвались в его мыслях строки песни «Buonanotte», которая сейчас звучала. Он горько усмехнулся. Свои мечты он уже догнал, и теперь стоял у леера и смотрел, как они медленно тонут в чёрном глянце неаполитанского залива. Слова песни точно ложились на его мерные шаги, проникая под самую кожу. Знойный итальянец пел о ком-то далёком, но Он слышал в этом хрипловатом напеве только себя. «И доброй ночи тем, чьё большое сердце, тоскуя, вот-вот разорвётся…» Он замер, прижавшись ладонями к ледяному металлу ограждения. Сердце действительно казалось слишком огромным для этой пустой грудной клетки – оно разрывалось от невысказанной боли и билось в такт ленивым волнам.
   Шаги по палубе стали медленнее. На далёкой палубе соседнего корабля, во тьме, как будто угадывался Её силуэт; и песня, плывущая над заливом, теперь казалась их общим безмолвным приютом…
   Из оцепенения его выдернул резкий, пронзительный звук. Музыка не исчезла, но стала плоской, далёкой, словно запертой внутри динамика. Грёзы рассеялись. Жестокая реальность вернула его на холодную, пахнущую мазутом палубу. Он медленно развернулся, облокотился спиной о влажные металлические перила и уставился в пустоту палубы, словно та была экраном старого уличного кинотеатра.
   – Ты помнишь, как мы встретились?.. – негромко, одними губами произнёс он, обращаясь к невидимому собеседнику, которым был он сам. В темноте ночи голос прозвучал странно и гулко. Он продолжал монолог; с каждым словом реальность вокруг снова начала зыбко плавиться: – Я гулял по набережной... Ко мне подошёл цветочник, проходивший мимо со своей тележкой...
   И стоило ему произнести эту фразу, как портовый прожектор, скользнувший по влажным доскам палубы, выхватил из темноты кусок залитой солнцем улицы. Пространство сузилось и мягко перетекло в иное время. Прямо по корабельному настилу, теперь утопающему в мареве полуденного зноя, покатилась деревянная тележка, доверху набитая охапками ярких, дышащих свежестью цветов. Цветочник – весёлый малый в помятой шляпе – притормозил, ослепительно улыбнулся и обратился к нему:
   – Синьор, не хотели бы купить букет для вашей девушки? Недорого, всего пятьсот лир!
   Он не повернул головы; его взгляд скользил поверх этого человека, смотревшего на него с надеждой, и со стороны могло показаться, что Он смотрит… сквозь него. Память упрямо вела дальше, не задерживаясь на случайных прохожих. Для него этот человек был лишь бесплотной тенью, какой-то оболочкой, или попросту – декорацией того дня.
   – У меня и девушки-то нет... – тихо ответил Он своему воспоминанию. И в это мгновение его взгляд перемахнул через воображаемое шоссе, также выхваченное из темноты ярким лучом света и застывшее на другом конце палубы. Там, под сенью полосатого тента уличного кафе, за крошечным круглым столиком сидела девушка.
    – Цветочник уже отошёл, – продолжал Он свой монолог, глядя грустным взглядом, куда-то в пространство – взглядом, в котором, тем не менее, сквозила полуулыбка, – его тележка, доверху гружённая цветами, мерно постукивала по каменной мостовой, когда я окликнул его. «Эй, цветочник, подождите», – крикнул я, и он, будто ожидая, что я всё-таки передумаю, остановился и обернулся ко мне.
   – О, я вижу, синьор всё же решил купить у старины Джузеппе букетик? – произнёс стоявший на палубе, воображаемый Цветочник. – Браво, синьор! Сейчас мы подберём для вас самый красивый бу…
   – Он не успел договорить, я прервал его – выбрав наугад красную розу. Я почему-то был уверен, что всем другим цветам ты предпочитаешь розы…
   Долетевшее из темноты эхо гитарного перебора заставило его вздрогнуть. На его корабле, теперь укрытом тенью портовых кранов, звук казался едва различимым. Это уже не была освещённая солнцем улица – палуба снова тонула во тьме надвигавшейся ночи. Сначала он подумал, что это шумит ночной прибой или доносится музыка из далекой таверны, что расположилась на берегу; но когда сквозь плеск волн пробился чарующий мотив романса «Мохнатый шмель», – сердце словно пропустило удар. Этот звук шёл со стороны корабля, где находилась Она. Слова, которые они когда-то слушали вместе, теперь летели над чёрной гладью воды, как безмолвный крик или отчаянный сигнал бедствия. Он резко обернулся и замер у борта, ловя каждую доносившуюся до него ноту.
   – Твоя любимая русская песня, – сказал он самому себе и улыбнулся, добавив: – Цыгане! Они поют для тебя…
   Он слушал до тех пор, пока в финале надрывный хор не оборвался зловещей тишиной, а следом, сквозь милю расстояния, его слуха коснулся хрустальный звон разбитого бокала. Она была там… Она всё ещё была там…
   – И доброй ночи тем, кто всё ещё ждёт, и уже сам не знает, чего ждёт… – повторил он слова итальянской песни, бросая взгляд на соседний корабль – тот, где, как он знал, находилась Она.
   – Перке бизоньё ди квеста софференца… – выкрикнул Он в темноту, как заклинание, затем, резко повернувшись, снова встал лицом к палубе, отгораживаясь от залива, распахнувшего свои холодные объятия.