Двое в ночи. Часть первая. Глава вторая

   – Твои письма… – произнёс он, прикрыв глаза, будто так ему было легче вспоминать. – Ты писала мне душещипательные письма… Душещипательные, – повторил он с улыбкой. – Каждый день их приносил почтальон и оставлял возле двери, как молочник оставляет бутылку молока. Но я вместо молока получал твои признания в любви.
   Он сделал паузу и резко повернулся. Обхватив ладонью перила, на мгновение замер, после чего снова принял прежнее положение, встав спиной к воде.
   – Твои слова, твои признания, твои слёзы… Я видел, слышал, чувствовал их. Как если бы эти белоснежные листы, исписанные тобой от руки, разговаривали со мной… Разговаривали. Я чувствовал каждый твой вздох, соприкасаясь с твоими мыслями, проживая с тобой эти сладкие мгновения. Наши сердца бились в унисон, – он снова закрыл глаза, а затем вздрогнул, когда снова услышал её голос.
   – Я горю, как в огне, нет покоя… – говорила Она.
   – В унисон… – продолжал он, крепко зажмурившись, стараясь погасить пламя её голоса, вспыхнувшего в нём и преследовавшего его. – Я не мог, не хотел терять…
   – … ни днём мне, ни ночью…
   – … тебя, твою любовь…
   – …Ты её растерял, ты любовь нашу продал по нитке и оставил…
   – Нет, прошу, нет! – он снова резко развернулся. Обхватив перила обеими руками и глядя туда, где в ночных сумерках проглядывали очертания пирса, он заговорил громче, чтобы заглушить этот голос: – Дорогая! Любимая! Нежная! Пусть утром следующего дня узнает весь мир, как я люблю тебя. Пусть память вновь подарит мне твой образ – всё то, что я не хочу забывать. Всё, что хочу запомнить навсегда...
   – … и оставил нагою меня ты – до Судного дня…
   Крепко держась за перила, он тряхнул головой и, намеренно не глядя в сторону соседнего корабля, продолжал свой монолог. Его голос звучал мягко, временами срываясь на отчаянный зов: – Наспех побросав в чемодан кое-какие вещи, я лечу на вокзал, сажусь в поезд и отправляюсь в тихое местечко на берегу моря. Там, в единственной в селении гостинице, я сниму номер на втором этаже – последний в конце коридора – и в тиши уходящего дня буду писать новую новеллу. Ты спросишь: о чём она? Конечно, о любви. Иных я не пишу…
   Он умолк. Прислушался. Её голос молчал. Будто воспользовавшись этим, он продолжал, но теперь смотрел вдаль – на корабль, где была Она.
   – Героиня одинока – как ты, – говорил Он. – Она хочет тепла, любви, чтобы кто-то был рядом, держал за руку – нежно, осторожно – и говорил те ласковые слова, которые так давно не утешали её. Её зовут Анна. Она итальянка. Ты же знаешь, как я люблю эту страну. Как и ты…
   Она молчала. Снова развернувшись лицом к палубе и опираясь на холодные перила, он говорил почти не делая пауз:
   – Итак, сажусь за стол, включаю ноутбук и творю. Нет, сначала закажу «чай в номера». Помнишь, как у Достоевского: «…Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно…» Надеюсь, здесь обслуживают более приличным образом…
   Молчание. По его внезапно осунувшемуся лицу было заметно: он едва сдерживает весь тот груз, что сейчас лежит у него на сердце и давит… Давит…
   – Чтобы тебе не было грустно, пока я занят сочинением, – продолжал он, стараясь подавить в себе эту тяжесть, – дарю тебе стихотворение. Это моё лучшее творение. Для тебя: Мне будет всегда тебя не хватать! Все дни, всю большую неделю. Я в памяти образ твой буду держать, и то, чего мы не успели…О, как мне будет тебя не хватать, когда кто-то случайно о тебе вдруг напомнит. В миг разлуки мне будет тебя не хватать. Мои стихи мне об этом напомнят…Мне будет тебя не хватать, когда день сменит вечер, когда мне придётся тебя потерять, когда заменить тебя будет нечем. До отчаяния мне будет тебя не хватать! Твоих ласковых слов, глаз, улыбки. И никто никогда не сможет понять, как в жизни мне будет тебя не хватать…
   Медленно повернувшись, он отпустил перила и сделал шаг вперёд, ещё один, и ещё. Задумчиво глядя в пол, продолжал:
   – Рад, что тебе понравились «Украденные поцелуи». Я писал их в том же порыве страстей, которые владеют мной и сейчас… Я сказал себе: «Сделай эти строки максимально честными, пусть бумага стерпит и примет всё то, чем пылает твоё сердце…»
   Он заходил по палубе, словно желая отвлечься от терзавших его мыслей, но ни глухой перестук собственных шагов, ни ленивый плеск чёрной воды за бортом не могли заглушить Её голос. Сейчас не только голос – Она сама находилась внутри него и говорила с ним: чётко, размеренно, словно зачитывала приговор, который не подлежал обжалованию.
   «Отрекусь от тебя! – декламировал в его голове далёкий, но такой отчётливый голос. – Я когда-нибудь сделаю это! В жаркий полдень иль в чёрную ночь... Отрекусь от тебя, пусть ракиты шумят в эту стылую позднюю осень и ветрами колеблется мой позаброшенный сад…
    Каждая строчка обличительного признания впивалась в его сознание раскалённым железом – и это не было ложью, он действительно чувствовал это.
   – Нет! Нет!.. – прокричал Он в пустую темноту ночи. Голос сорвался на хрип. Это была настоящая агония – физическая, удушающая боль, от которой хотелось разорвать грудь и вытащить сердце. Он снова вцепился пальцами в металлические перила, чувствуя, как внутри закипает бешеная, бессильная ярость, сочащаяся злобой. Он ненавидел эти слова, ненавидел её за то, что она имеет над ним такую власть. А голос между тем безжалостно продолжал:
   «Я горю как в огне, нет покоя ни днём мне, ни ночью, и сочится тоска, как вино в хрустале, и не быть нам вдвоём, только врозь…
   Вместо крика из его груди вырвался глухой, утробный рык. Бешенство уступило место дикому, почти первобытному страху одиночества. Рассудок затуманился. Как загнанный в клетку лев, он заметался по палубе, тяжело дыша, словно ему перекрыли кислород. Пространство сузилось до размеров эшафота. Его колотила крупная дрожь, тело накрыла холодная испарина, а смесь ярости от собственного бессилия и жгучей, парализующей тоски, казалось, разъедала его до костей.
   …Горькой гроздью созрела калина, – чеканила Она, и каждое слово давило его тяжестью могильного камня. – Поцелуем озябшим коснусь твоих проклятых губ… На холодном ветру будешь ждать у калитки, что забита гвоздями в заброшенном чахлом саду…
   – Прошу тебя, замолчи! – взвыл он и снова метнулся к перилам; резко оттолкнувшись от них, он сделал три шага назад, после чего как подкошенный опустился на колени…
   Душераздирающий крик прорезал ночную тишину порта. Он зажал уши руками и повалился на палубу; теперь он лежал, вжимаясь лбом в сырые доски, но и это не помогало.
   – Пожалуйста, не надо! – взмолился Он, придерживая голову трясущимися руками. – Я проклят! Я проклят твоею любовью… – последние слова он произнёс с глухим отчаянием.
   Её обличительный голос продолжал:
   ...Ты любовь растерял, ты любовь нашу продал по нитке и оставил нагою меня ты – до Судного дня…»
   И в этот миг реальность окончательно поплыла перед его мысленным взором, уступая место пугающему видению. Распластанный, опустошённый, он лежал не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой – тело будто налилось свинцом.
   Послышался мерный перестук каблуков. К нему кто-то подошёл. Из-за неестественного положения он не мог поднять головы и видел лишь ноги в изящных туфлях и край шёлкового платья. Это была женщина. Она стояла у самого его лица; руки были опущены; в правой она сжимала пистолет, угрожающе блестевший холодом стали, в левой – красную розу; с её нежных лепестков на серые доски сочились густые тёмные капли. Это была кровь.