Двое в ночи. Часть первая. Глава третья

   Он долго, словно заворожённый, смотрел на холодное дуло, слепым глазом глядевшее в пол. В этом видении не было страха – лишь тупое согласие, раздиравшее его сознание. Медленно, будто во сне, он протянул руку и взял пистолет. Женщина не удерживала его. Она развернулась и стала медленно отходить, растворяясь во мраке. Наблюдая за её удаляющимся силуэтом, он без колебаний приложил дуло к виску. Палец лёг на спусковой крючок. Короткое движение. Щелчок. Оглушительный выстрел разорвал тишину, зловещим страхом впиваясь в его сознание. В ту же секунду над головой пронеслась какая-то ночная птица, испуганно и резко закричав. Этот крик и выдернул его из забытья.
   Очнувшись, он обнаружил, что стоит посреди палубы; прерывистое дыхание постепенно возвращало его в реальность. Он медленно повернул голову в сторону залива, выхватывая взглядом клубившийся по воде туман. Так же медленно он опустил глаза вниз и посмотрел на свои дрожащие руки – никакого пистолета не было. Это была лишь секундная вспышка его измученного разума.
   В порту по-прежнему стояла глухая, мёртвая ночь. Туман, густой и ленивый, медленно стелился по чёрной воде, словно пряча далёкие очертания стоящего напротив корабля.
   Он всё ещё не мог унять дрожь в пальцах, когда туман, стелившийся по воде, сгустился, обретая новые очертания. Ночь не собиралась отпускать его измученный разум. Он медленно подошёл к борту; сил стоять на ногах почти не осталось. Облокотившись спиной о перила, Он широко расставил ноги и закинул назад локти. Наваливаясь всем весом на холодное ограждение, вскинул голову и обратил глаза в небо, которое сейчас в темноте ночи казалось чёрным. Находясь спиной к заливу, он замер, не сводя тяжёлого, воспалённого взгляда с далёких небес, словно пытался задать им вопрос, ответ на который не мог найти сам. Послышался шорох: в дальнем конце палубы, на одном из ящиков, поставленных у стены, сидел Цветочник – тот самый, у которого Он купил розу в тот день. В тот день… Мужчина не обращал на него внимания, словно его и не было; на коленях лежал потрёпанный серый блокнот, в который он, шурша карандашом, что-то торопливо записывал, точно боялся утерять какую-то только ему известную мысль. И, словно услышав этот шуршащий стон карандаша, Он оторвал глаза от чёрных небес и медленно опустил голову, уставившись перед собой остекленевшим взглядом. И всё же он отчётливо видел прятавшуюся во мраке неказистую фигуру. Он узнал её.
   – Цветочник, это вы? – проговорил он сквозь ночную мглу.   
   Цветочник, с усердием маньяка, продолжал писать, словно вёл учёт чужих разбитых судеб.
    – Пришли забрать розу? – Он усмехнулся. – Или дописываете мой приговор?
   Цветочник на секунду замер; грифель карандаша завис над пожелтевшей страницей; он резко вскинул голову; глаза метнулись в холодную даль, где находился Он; в его взгляде, отражавшем мёртвый свет портовых фонарей, не было ни жалости, ни упрёка – лишь бесконечная усталость человека, который видел слишком много чужого горя.
   – Ну, так что же вы там так старательно выписываете? – хрипло повторил Он, крепче вжимаясь локтями в холодный металл перил. – Подсчитываете выручку с продаж?
   Мужчина в дальнем конце палубы аккуратно закрыл блокнот, поднял свои уставшие глаза и тихо, с едва заметной улыбкой произнёс: – Знаете ли, синьор, я с детства увлекался поэзией, – и, как бы в подтверждение своих слов, негромко продекламировал: – Явилась ты – восточная звезда, твой нежный лик – он сотворён из вздоха. Твой дивный стан качался, как вода, вступая в поединок с миром...
   Он резко отпрянул от перил, словно его ударили током. Сердце, перехватывая дыхание, бешено заколотилось. Эти слова... Эти до боли ему знакомые, родные и ранящие, как острый клинок, слова.
   – Вы лжёте! — в ярости выкрикнул Он, делая шаг к призрачной фигуре, хотя она и находилась на значительном расстоянии. – Это не вы сочинили! Это ЕЁ стихи! Вы не имеете права присваивать их, а тем более – произносить!
   Цветочник ничего не ответил. Он лишь молча смотрел на него, и в этом взгляде читалось понимание того, что от прошлого, как бы ты ни стремился, невозможно сбежать. Задыхаясь от нахлынувших чувств, Он резко повернулся спиной к незваному гостю; перед ним снова распахнулось тёмное пространство залива. Глядя в эту глухую, туманную пустоту, туда, где за пеленой прятался второй корабль, Он сам продолжил декламировать, выкрикивая строки в ночную глушь:
   – ...Вся ты – экстаз, и тайна, и обман, где в зеркалах двоится образ милый, пока безумный танец рвёт туман, все семь шелков… ложатся… перед… нами! – Он выкрикнул это на одном дыхании, без пауз, и только три последних слова произнёс тихим, надтреснутым голосом, завершая свой монолог – когда уже всё самое важное сказано и больше нечего добавить. Его голос пронёсся над чёрной водой и растаял в тумане; Он тяжело дышал, ожидая, что холодная бездна вот-вот ответит ему, но его ожидания не оправдались – вода, как и стелившийся по ней туман упорно хранили молчание.
   Когда же он медленно обернулся назад, дальний конец палубы был пуст. Цветочник исчез, оставив после себя лишь горький запах увядающих цветов и тишину.
   Он зябко повёл плечами, как если бы ощутил холод; он его действительно почувствовал: тёплый неаполитанский воздух вдруг стал холодным. Пытаясь унять дрожь, он туже запахнул полы пиджака, при этом не спуская глаз с тёмной глади воды, и в этот момент увидел, как что-то мягкое приближалось к нему со стороны второго корабля. Сначала он подумал, что это летит обрывок брошенной кем-то из пассажиров целлофановой обёртки, и, когда этот таинственный предмет пролетал мимо, он, словно направляемый чьей-то неведомой силой, машинально схватил его.
Тончайшая шёлковая ткань мгновенно согрела озябшую ладонь, отозвавшись в пальцах неожиданным, почти живым теплом. Это был платок. Пальцы бережно сжали скользящую материю, и в тот же миг сквозь нахлынувшую сырость портовой прохлады пробился шлейф аромата. Этот запах – до боли родной, до умопомрачения знакомый – огненной вспышкой пронзил его память. Это был Её платок – он часто видел его на её шее. Едва веря в происходящее, он поднёс алый шёлк к лицу, приложил к носу и, прикрыв глаза, глубоко и судорожно вдохнул. Родной аромат заполнил всё его существо, на мгновение заставив отступить и леденящий туман, и этот странный, пугающий холод.
  Бережно, словно это была величайшая для него ценность, он спрятал платок во внутренний карман пиджака – туда, где под алым сукном учащённо забилось сердце. Губы беззвучно шевельнулись, выдыхая в сырую темноту строки, рождённые этой внезапной близостью:
   – Ты приходила ко мне в снах, в туманной дымке сновидений, вокруг клубились чьи-то тени, и ранние метели ноября, открыли нам с тобою двери. Я помню ту…– на этом месте строфа оборвалась: прямо над его головой, разрезая плотный туман, с резким, пронзительным криком снова пролетела чайка – словно подавая ему весточку с соседнего корабля. Он поднял голову, провожая птицу долгим задумчивым взглядом, пока её силуэт не растворился в ночи. Затем резко отступил от перил и, крутанувшись на месте, глухо произнёс в пустоту безлюдной палубы:
   – Доброй ночи тем, кто выдумывает оправдания, не желая вернуться, и тем, кто звонит, лишь чтобы сказать: «Привет...»
    Наверное, прошла минута, прежде чем он снова повернулся к воде, вглядываясь в едва различимые очертания далёкого судна, и тише, но уже с нежностью добавил: – И доброй ночи тебе, ищущей меня в темноте и засыпающей в одиночестве…