Двое в ночи. Часть вторая. Глава первая

                Часть вторая:
                «ОНА»


                Глава первая:

   Она стояла у леера на соседнем корабле, так же укутанном плотным шлейфом портового тумана. Её высокий силуэт в лунном свете казался невесомым; лунные блики мягко очерчивали безупречный овал лица, скользя по точёной линии округлого подбородка и подчёркивая идеальный разлёт тонких, тёмных бровей; в глубоком разрезе глаз застыла немая грусть, устремлённая куда-то сквозь мглу залива; на бархатистой коже щёк, там, где при улыбке обычно расцветали очаровательные ямочки, сейчас залегли едва заметные тени; пышные светлые волосы крупными, струящимися локонами ниспадали на плечи, их шевелил прохладный ветерок, поднявшийся с залива, но взгляд оставался неподвижным, а длинную изящную шею обрамляло дорогое украшение – холодные камни тускло поблескивали, словно капли застывшего времени, сочетаясь с наспех повязанным алым платком. Тонкие пальцы крепко сжимали бокал с виски – янтарная жидкость едва заметно покачивалась в такт мелкой портовой волне. Она смотрела сквозь глухую даль – туда, где угадывались огни е г о судна. Её мысли были полны той тихой грусти, которая бывает только у людей, умеющих глубоко чувствовать. Она знала, что между ними не просто какие-то жалкие метры чёрной воды, а непреодолимая бездна условностей и земных законов. Сердце тянулось назад, к Нему, но разум шептал: возврата нет; их корабли застыли у причалов, и это расстояние уже не сократить. Всё, что ей оставалось в эту ночь, – делать глоток обжигающего горло алкоголя и посылать свои до сих пор невысказанные слова в темноту, надеясь, что морской бриз донесёт их до того, кто сейчас точно так же мерит шагами палубу… Или – не надеясь…
   Ночной Неаполь с того места, где стоял её корабль дышал зноем и тем же запахом крепкого кофе. Издалека, со стороны набережной Караччоло, доносился приглушённый гул города с летящими звуками клаксонов, но для неё мир сузился до размеров этого поручня и хрустального бокала в руке. Летняя ночь укрыла залив плотной темнотой, и лишь редкие портовые фонари выхватывали из мрака силуэт его корабля. Опершись на леер, она смотрела на эти огни, и с каждым всплеском набегавшей волны в её памяти оживало то, что она так отчаянно пыталась забыть...
   Над портом, разрезая ночную тишину, пронёсся надрывный голос Высоцкого:
   – Возвращаются все, кроме лучших друзей, кроме самых любимых и преданных женщин, возвращаются все, кроме тех, кто нужней, я не верю судьбе, я не верю судьбе, а себе ещё меньше…
   Она усмехнулась то ли строчкам из песни то ли своим мыслям, и сделала глоток из бокала – медленно поднеся его к губам. В тот же миг, её слуха коснулся голос – но это был уже другой голос: взволнованный, наполненный тихой грустью: «Я вижу её, и теряю её, мне больно… И боль моя подобна солнцу в холодной воде…»
   – Превосходно! Браво! Да вы поэт, мсье, – проговорила Она, отставляя бокал на перила. – Вот только жаль, что вы украли эти пронзительные строки у Поля Элюара. И нагло переврали их, – Она снова усмехнулась. Теперь было понятно, чем именно была вызвана эта усмешка, на мгновение окрасившая её губы. Она узнала этот голос – это был е г о голос.
   – Наверное, мне хотелось умереть, – задумчиво произнесла она, томимая воспоминаниями; память словно приоткрывала перед ней свои тяжёлые двери. – Ведь когда одинок, – продолжала она, – стираются жизненные грани, впереди маячит никчёмное будущее, а тонкая нить судьбы рвётся…
   Она резко вскинула голову, услышав хрипловатый голос, певший: «И доброй ночи тем, чьё большое сердце, тоскуя, вот-вот разорвётся…»
   Эта песня доносилась с палубы корабля, где находился Он.
   Потом её слуха коснулись слова: «Синьор, не хотели бы купить букет для вашей девушки? Недорого, всего пятьсот лир…» – они были словно обрывком чужого разговора; и уже другой голос отвечал: «У меня и девушки-то нет...»
   Взяв бокал, она облокотилась локтем на леер и медленно повернулась лицом к палубе; в полумраке, укрывавшем судно, неожиданно вспыхнул яркий дневной свет – словно невидимый режиссёр высветил софитом театральную декорацию. Посреди ночной палубы возник залитый солнцем осколок её прошлого: круглый столик под пёстрым уличным тентом, бережно выхваченный из неаполитанского зноя. Она смотрела на эту сцену как бы со стороны, затаив дыхание. Солнечные блики заплясали на хрустале бокала, который она сжимала в руке. Там, за столиком уличного кафе, сидела молодая женщина – это была она, прежняя, ещё не знавшая горечи разлук, от которых сейчас её сердце казалось покрытым холодной коркой льда. Ей отчаянно, до боли в стиснутых зубах, захотелось крикнуть, предупредить ту девчонку из прошлого, заставить её встать и уйти до того, как…
   – Не знаю, было ли это явью или сном, – снова заговорила она, – предо мной предстал незнакомый мужчина…
   Теперь, над столиком, стоял Он. Он только что подошёл: лёгкий, взволнованный, в руке он держал розу – ту самую, которую только что купил у проходившего мимо Цветочника.
   – Мне бросилась в глаза его чёрная рубашка, – продолжала она, глядя на веранду, находившуюся в самом конце палубы, – серые брюки, пепельный цвет волос, благородное лицо истинного аристократа. Кто он, откуда, почему подошёл ко мне, почему я смотрела на него, не опуская глаз…
   Но всё, что она «видела», было раньше – в той жизни, где между ними ещё не пролегла та бездна, что разделяла их сейчас.
   – Во мне зарождалось какое-то чувство – чувство, до сих пор неведомое мне. От него веяло тихим счастьем, уверенностью в завтрашнем дне, теплотой, чем-то задушевным, забытым, потерянным в жажде необратимых иллюзий…
   Застыв у леера, она смотрела на собственного призрака и на Него, не в силах отвести взгляд от ослепительного света своего воспоминания. Она видела, как мужчина протянул девушке розу, как та, смутившись, взяла её, приложив бутон к носу. Она видела, как он сел на свободный стул напротив неё. Она видела своё смущение и его настойчивость…
   – Он мне начал что-то рассказывать, и с каждым мгновением во мне назревал раскол, – говорила она, оторвавшись от перил и сделав несколько шагов в сторону «веранды».
   Остановившись, она возобновила свой монолог: 
   – Мне хотелось продолжить знакомство, припасть к теплоте его рук, ощутить его непонятное очарование, испить блаженство непознанной любви, испытать трепет страсти, может быть, даже ценой падения в бездну…
   Она смотрела, как те двое за столиком разговаривают: сначала неуверенно, но с каждой фразой их лица словно преображались, находя друг друга в этой простой, ни к чему не обязывающей беседе. Солнечный луч скользил по лицу девушки, по её улыбке, по его рукам, сплетавшим в воздухе изящные, но лишённые суеты жесты; он словно дирижировал тёплым неаполитанским воздухом, лепя из него образы своих слов. Каждое их движение дышало той небрежной лёгкостью, за которую позже судьба предъявит им счёт.
   – Это было мгновение чистейшей слепоты. Мы торопились жить, торопились сгореть, принимая этот огонь случайной встречи за спасительный маяк. В ту самую секунду, когда наши пальцы впервые соприкоснулись, невидимые часы уже запустили свой обратный отсчёт.
   Она внезапно прервала себя; медленно отведя взгляд от пары за столиком, она также медленно повернулась и пошла назад, к перилам. Призрак неаполитанского кафе начал подёргиваться дымкой, словно жаркий южный полдень не выдерживал натиска сырого ночного ветра. Фигуры мужчины и женщины теряли свои чёткие контуры, размываясь как акварель под дождём. Золотистый свет софита угасал, возвращая палубе её привычный полумрак.
   Она резко обернулась в сторону «исчезнувшей веранды» и судорожно вздохнула, словно ей не хватало воздуха. Взгляд упал на хрусталь бокала: напиток внутри больше не играл солнечными бликами, он казался тёмным, почти чёрным в сырых сумерках ночи. Бездна, о которой она говорила, снова разверзлась у её ног, глубокая и безмолвная, разделяющая то, что было, с тем, что осталось. Прошлое ушло, но оставило после себя шрамы, которые и определяли её теперешнюю суть.
   – Я родилась в российской глубинке, расположенной, далеко на Севере, – произнесла она, припадая спиной к перилам. – Наверное, поэтому я до сих пор люблю морозные зимы с их вьюгой и метелью, когда всё вокруг усыпано белой позёмкой, а земля, воздух и даже ветви деревьев дышат этой морозной свежестью.
   И словно давая себе собраться с мыслями, она сделала паузу. Плотнее прижавшись к перилам, она продолжала:
   – Мне едва исполнилось три года, когда моей матери надоела эта однообразная жизнь в глуши, которую она вынуждена была влачить с нелюбимым мужем, и она сбежала в Москву, где жили её родители. Там она познакомилась с одним итальянским туристом, влюбилась в него и вскоре уехала с ним в Италию. Меня она взяла с собой.
   Снова сделав паузу, она медленно развернулась, встав лицом к чернеющей в ночи воде.
   – Мы стали жить в его доме. Его звали Витторио. Он был бизнесменом. Мы ни в чём не нуждались и жили как в сказке. Дома мама говорила со мной по-русски, но улица и детский сад взяли своё: к шести годам я уже parlavo gia fluentemente l’italiano. Там я получила образование, а в восемнадцать лет влюбилась в преподавателя античной истории и вышла за него замуж.
   Она сделала глоток из бокала, медленно, смакуя каждую каплю. Говорила она так же не торопясь, словно желала отсрочить тот миг воспоминаний, которые сейчас лежали на сердце и требовали выхода. Но рано или поздно она должна была добраться и до него.
   – Наш брак с Эдуардо длился без малого три года. Он был хорошим мужем, здесь мне грех жаловаться. С ним я чувствовала себя как бы защищённой от тех невзгод, что посылает нам жизнь. Тишина, спокойствие, его внимание, забота, ласка и ответственность. Тот мужской долг, который он исполнял с присущей его характеру сознательностью. Скоро мне это наскучило. Мне до безумия хотелось чего-то большего, чего-то, что заставило бы сердце трепетать, а душу – разрывалась от ощущения непредсказуемости, страсти, той искры, которая заставляет чувствовать себя живой, а не просто благополучной.   
   Она замолчала, прислушиваясь к крику чаек и шуму волн, бившихся о борт судна.
   – Я хотела любви! Большой, искренней, настоящей. От которой сносит крышу и темнеет в глазах. Мне нужна была не защита от невзгод, мне нужен был человек, с которым бы я захотела встретить эти невзгоды лицом к лицу. Именно такой любви мне и не хватало… Однажды я призналась в этом Эдуардо. Он не стал спорить… Когда я поставила его перед фактом, что собираюсь уйти, он тихо собрал вещи, оставил мне квартиру на Виа Сауро, и я снова осталась одна.
   Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Опустив бокал на перила, она обхватила себя руками за плечи, будто защищаясь от невидимого холода, пронзившего её изнутри. Так она простояла минуту или две. Затем тишину палубы снова нарушил её тихий голос:
   – Одиночество снова окутало меня своими тугими сетями, бросив в бездну отчаяния и пустоты. Но это было вызвано не уходом Эдуардо, а тем, что я ощущала себя как на взлётной полосе аэродрома – в своей огромной квартире, где каждая вещь дышала той же тоской. Квартира словно мстила мне за то, что я не удержала её полноправного хозяина. Шесть месяцев я была погружена в одиночество, которое разрывало меня на части, а по ночам душило, когда я лежала одна в холодной постели и некому было согреть её.
   Звук её голоса потонул в чьих-то торопливых шагах. Обернувшись, она на мгновение замерла.
   Из душного марева палубы, словно соткавшись из полумрака и морского тумана, высыпал цыганский табор. Представшее перед её взором видение прервало ход её мыслей. Но смотрела она на всё это, не снимая с лица задумчивого выражения, продолжая перебирать в памяти осколки своего прошлого. Выражение её лица не изменилось и тогда, когда, разорвав тишину, зазвенели струны гитар, а из темноты выплыл бархатный, хрипловатый баритон, запевший знакомое и до боли щемящее:
   – Мохнатыыый шмель – на душистыыый хмель, цапля сееераяяя в камыши... тра-тата-та… А цыган-ская дочь, за любимым в ночь по родствууу бродяжьей души…
   Она медленно развернулась, облокотившись спиной о перила. Плечи цыганок забились в бешеной дрожи; кружась в воздухе, вихрем мелькали пышные юбки – алыми, зелёными, шафранными всполохами они, на фоне чёрной неаполитанской ночи казались предвестниками чего-то неземного, а стук каблучков по деревянному настилу палубы словно отбивал ритм самого сердца. Сам же танец дышал невероятной свободой и какой-то надрывной тоской, в которой не было места условностям.
   Она медленно поднесла бокал к губам и сделала глоток. Алкоголь приятно обжёг горло, и внутри вспыхнуло шальное, непреодолимое желание стать частью этой стихии. Она сделала шаг вперёд. Легко, плавно, покачивая бёдрами в такт гитарному перезвону, она вошла в круг. Юбки цыганок, шурша, взлетали вокруг неё, словно языки пламени. Она вскинула руку с бокалом, как бы подхватывая ритм, и растворилась в песне, которая когда-то связывала её с прошлым… С ним…
   – Тааак вперёд за цыган-ской звездой коочевой, на закат, где дрожа-т паруса… – на этой высокой ноте куплет оборвался и его подхватила другая группа:
   – … и глаза гляадят с бесприю-тной тоской… и глаза гляадят с бесприют-ной тоской…
   – … в багровеющи-е небесааааа… – протянул кто-то надрывным голосом, словно ставя точку.
   Струны гитар мгновенно затихли. Она замерла посреди палубы. Залпом допив остатки из бокала, она резко вскинула руку и бросила хрустальный бокал на влажный настил палубы. Осколки с глухим звоном брызнули в стороны, как мелкие капли разбитых иллюзий. В ту же секунду табор бесшумно, как дым от догоревшего костра, растаял в ночной тишине. На палубе снова воцарился мрак. Она осталась одна. Устало обернувшись, она вернулась к лееру, положила руки на поручни и снова устремила взгляд в темноту гавани – туда, где одиноко горели огни второго корабля.