Двое в ночи. Часть вторая. Глава вторая

   Видение исчезло. Бокал, который она минуту назад подняла с перил, теперь лежал разбитым возле её ног. Она не помнила, как разбила его. Но сейчас это интересовало её меньше всего. В голове снова бушевал водопад мыслей, которые она не могла, не хотела нести в себе.
   – Он подошёл к столику, за которым я сидела под тентом уличного кафе. В руках у него была роза. Он протянул мне её с каким-то будничным жестом, будто делал одолжение. Можно было подумать, его кто-то вынудил купить эту розу и подарить мне. Именно мне… Смешно, но тогда мне показалось именно так. Потом он присел напротив и стал говорить. Обычные, ни к чему не обязывающие фразы, брошенные так – между прочим, вдруг переросли в нечто…
   Она замолчала. Память безжалостно выхватила из прошлого этот осколок счастья, заставив ночную реальность отступить. Теперь она отчётливо видела тот день. Который…
   – Тот день перевернул всё, – тихо произнесла она, прижимаясь к перилам. – Для меня эта встреча была благословением. Ещё одной попыткой вырваться из сетей одиночества. Мы строили наш мир из осколков случайных фраз, каких-то неведомых нам доселе поступков и слепой веры в то, что любовь сильнее времени. Мы были слишком разными, но эта разность притягивала нас с той силой, которая и заставила меня отдать ему всю себя, по капле, не думая о завтрашнем дне. Я влюбилась, я писала ему письма – страстные, наполненные моей горечью и любовью… Любовью, которой мне так не хватало. Каждое утро я подходила к порогу его дома, как паломник к святым водам Ганга, и подбрасывала к двери конверт. В этот момент я чувствовала себя школьницей, впервые узнавшей, что такое любовь. А впрочем, с ним я действительно познала это чувство впервые… Он думал, что эти письма приносит почтальон. Но их ему доставляла я… Потом, когда он предложил переехать в его квартиру, я узнала, что он писатель. Он признался, что работает над романом о любви… О любви… Я тоже в некотором смысле ощутила себя писателем – вдохновлённым любовью на те признания, что я каждый вечер дарила бумаге.
   Она резко вскинула голову, снова вглядываясь в силуэт соседнего корабля. Потом отошла от перил и сделала несколько шагов в сторону палубы. Её движения были неровными. Со стороны можно было подумать, что её кто-то ведёт. Кто-то невидимый. Она то скользила по палубе, то резко останавливалась, оборачивалась и снова скользила.
   – Наша любовь не просто жила – она бушевала. Это был не тихий семейный очаг, а настоящий, разрушительный пожар, ворвавшийся в наши жизни. Мы горели так ярко, что иногда казалось, будто мы выжигаем воздух вокруг себя. Каждое прикосновение было током, каждый взгляд – безмолвной клятвой. Мы не умели любить вполсилы: если смеяться – то до изнеможения, если ссориться – то до разбитой вдребезги посуды и бешеных поцелуев. На полу. Мы словно торопились испить друг друга, зная, как мало нам отпущено времени. Он сочинял стихи. Для меня. Создал целый сборник, назвав его «Украденные поцелуи». О, как это романтично – украсть поцелуи… Принадлежавшие другому.
   Она замерла у массивной стальной переборки, прижавшись к ней лбом. Металл холодил кожу, но внутри всё ещё тлели угли той безумной страсти.
   – Мы сгорели слишком быстро, – продолжала она, устремив остекленевший взгляд на тёмную надстройку капитанского мостика. – Огонь, который должен был нас согревать, превратил всё в пепел. И страшнее всего был не взрыв. Страшнее всего стало то, что последовало за ним. Он стал равнодушным, – прошептала она, поморщившись, будто почувствовала горечь от этих невольно сорвавшихся с губ слов.
   Она медленно пошла вдоль палубы. Каждый её шаг по сырым доскам отзывался глухим, мерным стуком.
   – Но это произошло не в один миг. Равнодушие вползало в наш дом постепенно, заполняя углы комнат, оседая на остывших чашках с недопитым кофе. Сначала исчезли его расспросы о том, как прошёл мой день. Потом – мимолётные, случайные объятия у двери. Он всё чаще задерживался допоздна, а возвращаясь, смотрел не на меня, а куда-то в пустоту, словно пытался спросить у неё, почему я больше не привлекаю его. И всё чаще вспоминал какого-то цветочника. «Если бы не этот чёртов цветочник ничего бы не было…» – так он говорил. Время от времени. Кого он имел в виду – я не знала…
   Остановившись, она замерла. И теперь шевелились только её губы, тело же было неподвижным:
   – Его глаза – некогда горевшие яростным блеском, вдруг стали прозрачными, пустыми, как небеса, выцветшие под палящим солнцем. В них больше не было ничего. Только глухая, непробиваемая стена. Я кричала, пыталась вызвать в нём хоть какую-то эмоцию, разбивала хрустальные бокалы, специально выбирая самые дорогие, о которые он спотыкался по утрам.
   Пролетевшая над головой чайка заставила её прерваться. Подняв голову, она долго всматривалась в птицу, пока та не скрылась во мраке.
   – Но он не злился, – продолжала она, – он лишь молча собирал осколки, вежливо извинялся и уходил в свою комнату, аккуратно прикрывая за собой дверь.
   Оглядевшись по сторонам, она вернулась к перилам.
      – Эта его вежливость убивала меня изо дня в день, – вновь проговорила Она, и на её глаза впервые за эту долгую ночь навернулись слёзы, которые она тут же зло смахнула тыльной стороной ладони. – Лучше бы он ударил меня, лучше бы возненавидел! Но равнодушие… Равнодушие – это самая жестокая казнь, которую один человек может придумать для другого. Ты стоишь перед ним, кричишь от боли, протягиваешь руки, а перед тобой – манекен. Ты любовь нашу продал по нитке… Стал чужим. Чужим в моей собственной постели.
   Она резко оттолкнулась от перил и снова повернулась к заливу. Пелена портового тумана над водой сгустилась настолько, что огни Его корабля теперь казались едва заметными. Бездна между ними росла с каждой секундой, и Она понимала: это равнодушие, начавшееся там, в прошлом, теперь навечно заперло их на этих чужих, застывших в ночи кораблях.               
   – Я горю, как в огне, нет покоя, ни днём мне, ни ночью, – продекламировала она строки какого-то стихотворения. Возможно, его сочинил Он. 
   «Я не мог, не хотел терять, тебя, твою любовь», – донёсся до её слуха голос, который заставил её лицо исказиться злобой, а глаза – налиться кровью.
   – Ты её растерял, ты любовь нашу продал по нитке и оставил нагою меня ты – до Судного дня, – прокричала она, вонзив острый взгляд в тёмный силуэт стоящего вдали корабля. Затем её голос зазвучал с удвоенной силой, словно она пыталась докричаться до Него:
   – Отрекусь от тебя! Я когда-нибудь сделаю это! В жаркий полдень иль в чёрную ночь... Отрекусь от тебя, пусть ракиты шумят в эту стылую позднюю осень и ветрами колеблется мой позаброшенный сад… Я горю, как в огне, нет покоя ни днём мне, ни ночью, и сочится тоска, как вино в хрустале, и не быть нам вдвоём, только врозь… Горькой гроздью созрела калина. Поцелуем озябшим коснусь твоих проклятых губ… На холодном ветру будешь ждать у калитки, что забита гвоздями в заброшенном чахлом саду… Ты любовь растерял, ты любовь нашу продал по нитке и оставил нагою меня ты – до Судного дня…   
   За спиной послышался непонятный шорох, а в голове снова пронёсся мужской голос. Этот крик: «Я проклят твоею любовью», не вызвал на её лице ни единой эмоции. Оно было спокойно и сосредоточенно. Медленно она опустила глаза на пол. Слева от неё что-то лежало. Это была её сумочка. Она наклонилась, подняла её, повесила на плечо, резко обернулась и встала лицом к палубе. Шум, который она только что слышала, исходил от мужчины. Сейчас он лежал посреди палубы и был то ли ранен, то ли…
   Не отдавая отчёта своим действиям, будто пребывая под гипнозом она открыла сумочку. Пальцы нащупали холодную сталь пистолета и одновременно наткнулись на что-то мягкое. Это была роза. Та самая. Вынимая пистолет, она задела стебель и укололась о шип. На пальце тут же выступила алая капля. Не обращая на это внимания, она медленно подошла к мужчине. Он лежал у её ног не в силах пошевелиться, его лицо было обращено к доскам, и он мог видеть лишь край её платья и туфли. А также руки. В одной – пистолет, холодное дуло которого слепым глазом смотрело в пол, во второй – красную розу; с нежных лепестков на серые доски, прямо перед его лицом, сочились густые тёмные капли.
   Мужчина медленно, будто во сне, протянул руку и взял пистолет. Она не удерживала его. Через мгновение её силуэт растворился во мраке палубы.
   Выстрел донёсся до неё в тот момент, когда она снова встала к лееру.