Сказка о колодце, что пахнет бедой

Ты, мил человек, чего кривишься, будто воды из колодца в нашем лесу хлебнул?

Как это «из какого еще колодца»? Да из того, заброшенного, что в лесу стоит. Вода в нем дрянью какой-то пахнет: не то тленом, не то гнилью, не то и вовсе падалью. Им вся округа брезгует, и не зря, между прочим! Одни говорят, что там нечисть какая-то живет, другие – будто в этом колодце бабка старая утонула, когда воду набирала, третьи – что в этот колодец на спор парни лазили, да один из них сорвался, шею сломал да утоп, так по сей день и лежит в том колодце! Потому и не ходят туда, побаиваются. А уж воду из того колодца брать – и подавно дураков нет!

Чего спрашиваешь? Что на самом деле с этим колодцем случилось? Ох, милок, правду-то я знаю, да лучше бы не знать… Чего стоишь – садись, в ногах правды нет. И я сяду… ох, старость – не радость! Ладно, так и быть, расскажу тебе, отчего в том колодце вода падалью отдает. Только если спать потом не сможешь – не говори, что не предупреждала тебя!

Было это давным-давно, я тогда еще девкой на выданье была. Молодая, красивая… ну, справедливости ради, первой красавицей на деревне не была, но все равно ладная. Внучку мою старшую видал? Вот она на меня молодую малость похожа. Да, отвлеклась малость, а с кем не бывает? Да ты слушай, слушай, расскажу я тебе про тот колодец.
Было нас тогда три подруги: я, Аглашка с того конца деревни, да Малашка, дочка нашего кузнеца. Малашка среди девок наших первой красавицей была, а я думаю, что и покрасивше иных княгинь. Брови соболиные, коса светлая, льняная, и глаза, что васильки. Добрая была, ласковая и приветливая. К ней даже соседские коты, как она на улицу выходила, ластиться бежали. Каждому улыбнется, для всех слово доброе найдет.
А Аглашка вообще никому не улыбалась, всегда была хмурая да печальная. Отец у неё был пьяница пропащий, пока жив был – последнее добро пропивал да покоя никому не давал, под забором сгинул в итоге. А над матерью её вся округа вечно измывалась: то обманут, то обругают. Аглашку тоже и дразнили, и обсмеивали. Она молча терпела, но взгляд у неё такой был, мне каждый раз не по себе становилось. И сейчас вспомню – так вздрагиваю. А на лицо... Ох... Вспоминать тяжело, с души воротит. Вроде она и не уродина была, да только мне посейчас она такой некрасивой кажется, что вспомню - отворачивает, проще всех жаб на болоте перецеловать, чем на неё поглядеть, и ничего с собой сделать не могу… Ну да это я опять отвлеклась, уж прости старуху.
Проезжал тогда через нашу деревню княжий воевода да вся, почитай, дружина княжеская с ним. Девки наши, кто без сердечного дружка ходил, все тогда выбежали гостей встречать да разве что из сарафанов не повыпрыгивали, всё старались дружинникам на глаза попасть, вдруг кто из них, холостой еще, глаз положит. И, глядишь, не зря: к двум девкам нашим потом и впрямь дружинники сватов заслали. Ты бы, мил человек, видел, что в деревне перед приездом воеводы делалось! Когда слух пошел, что дружина через деревню нашу из похода возвращаться будет, все как с ума посходили. Девки токмо и думали, как нарядиться покрасивше, какой сарафан надеть да какие бусы, чтоб все заметили. Серьги, кольца, ленты в косы в каждом дворе обсуждали. Иные мужики слышали да плевались, а у кого дочери на выданье – те наоборот думали, как бы зятя хорошего привлечь, авось и самого воеводу - он тогда неженатым был. Ох, и кутерьмы-то было!
Про Аглашку. Ох... Как её Малашка пойти уговаривала! Аглашка отказывалась до последнего, мол, куда мне с моей рожей да навстречу княжеским дружинникам, деревенские парни и то рожи на меня кривят, а в городе белокаменном в тереме княжьем красавиц полно - не мне чета, опозорюсь только. А Малашка все уговаривает, мол, выйди с нами на улицу, вдруг твой сокол ясный тебя заметит да с собой увезет! Аглашка против была, да только Малашка наша добрая камень бы и то уговорила. Ох... уговорила и Аглашку, на свою беду.
Въехали в нашу деревню дружинники, все как на подбор бравые да красивые, воевода особливо. Не старый еще, даже седины в кудрях не видно, глаза добрые. Кажись, у меня – и то тогда сердечко дрогнуло… Он рядом с Малашкой остановился, спрашивает у нее что-то, она улыбается, а я стою да за подругу радуюсь. А вот Аглашке ой как не повезло…
У одной нашей девки брат в княжьей дружине был, она его заметила - обнимать побежала, наскучилась по братцу-то, а он на радостях коня сдержал да лужу грязную на дороге не заметил. И Аглашку, как на грех, всю с головы до ног грязью окатило. Парень извинился, конечно, только толку-то? Перед всеми опозорил девку. Стоит она, вся в грязище, от макушки до пяток вода грязная течёт, руки в кулаки сжаты, в глазах такая ненависть горит, что мне ажно плохо стало…
А другим - нет, глядят да смеются. Кто-то из дружинников спрашивает в насмешку, мол, что за чучело у забора стоит, а народ и давай орать с насмешками:
- А это Аглашка - замарашка, пьяницы нашего дочка! Отец у неё в сугробе зимой замерз!
Будто мало позора девке.
Даже воевода этим озорникам кулаком погрозил, а сам все с Малашки глаз не сводит…

Пока суд да дело, я в лес убежала, к старому колодцу. Там вода тиной пахла, поэтому новый и вырыли, а из этого воду уже давно никто не брал. И не ходил – чего там у развалины делать? Сижу я, значит, у этого колодца, и вдруг слышу - идет кто-то. Гляжу - Аглашка!
Я бегом подальше в кусты! То ли взгляда её напугалась, то ли стыдно мне перед ней стало, что я тут чистенькая и красивая сижу, а она вся в грязище да насмешках как в шелках да жемчугах.
Села она у колодца и – не ревет. Глядит со злостью, кулаки сжала, но молчит. Я вроде понимаю, что выйти к ней надо и утешить, а не могу себя заставить – не то стыдно, не то страшно. Сижу, как маленькая, прячусь. И вдруг – шаги легкие! Малашка!
Весёлая, счастливая, идет - как на крыльях летит, сарафан развевается, жемчуга на шее сияют:
- Счастливая я, Аглаша! Воевода отцу сказал, что сватов к нам заслать хочет!
И тут у Аглашки ажно лицо перекосилось:
- Сватов! Конечно! Стоишь тут чистенькая, красивая, богатая, а чем я хуже тебя? Что я такого сделала, что на меня одни беды сыплются? И отец покойный какими только словами не называл, и каждая собака в лицо смеется! Я, скажи на милость, чем такую участь заслужила?!
Толкнула Аглашка нашу красавицу к колодцу – кто бы от тихони такой прыти ожидал – и головой о камень ударила! Малашка сразу вниз сползла, как куль с зерном. Я гляжу – неужто она мертвая! А Аглашка её хвать за плечи и давай поднимать, я уж было думала – опомнилась девка, ан нет – гляжу, она Малашку начала в колодец сталкивать! Я так обмерла, что ни подойти, ни крикнуть не смогла, тело не слушалось. А Аглашка столкнула Малашку, села у колодца и улыбается, будто полосу раньше всех дожала или что хорошее сделала.
Тут я только подойти смогла. Кричу Аглашке - чего творишь, ты же Малашку убила! А Аглашка мне в ответ:
- Убила и убила, бывает. Что, я одна страдать должна?
И улыбается. Я сама глаза протерла, ан нет - улыбается! Я, кажись, впервые ее улыбку увидела.
Тут уже я не выдержала:
- Ах ты гадина, кричу, хорошего человека из зависти погубила! Тебе хоть раз Малашка что-нибудь плохое сделала? А?! Сделала?!
А дальше - как в тумане. Подхватила я камень с земли и ударила Аглашку. Она на меня смотрит, а я бью ее камнем другой раз, третий, в висок, сама уже ничего не понимаю, а все бью и остановиться не могу. Еле как руку разжала, стою да шатаюсь, как пьяная. Гляжу, а Аглашка... мертвая... Не хотела я такого… Сама не поняла, как убила. Я ж ни котенка утопить, ни курицу зарезать не могла… Всех жалела. А тут… убила, глазом не моргнула. Страшно это. И больно. Надо с повинной бежать, а не могу. Стыдно. Больно.
Я у колодца села да реву.

Долго, наверное, сидела, не знаю, но подошёл ко мне брат Малашки, поглядел на мертвую Аглашку и спрашивает меня:
- Чего случилось?
Ну я ему все и рассказала, как есть, а он и говорит:
- Кабы я раньше пришёл, сам бы Аглашку удавил на месте. Помоги теперь, надо тело моей сестры достать.
Мы заглянули в колодец, а там ворот сломан, часть осыпалась, внизу темнота, да еще и камни скользкие - не спуститься. Даже если ватагой… Брат Малашки рядом с колодцем сел, а я реву:
- Что же теперь, вечно Малашка там лежать будет?
Брат её говорит:
- Похоже, что и да.
Я отревелась да и говорю:
- Надо мне идти сознаваться, чего наделала.
А он на меня смотрит, да говорит:
- Не надо.
Я на него вылупилась, а он поднял тело Аглашки да в колодец кинул. Таращусь на парня, а он мне и говорит:
- Может, и к лучшему, что тело не достать и найти. Мать у нас с Малашкой больная, не переживет она. Пускай лучше думает, что Малашка наша из дома сбежала с добрым молодцем. А тебе свою жизнь губить незачем. Если вдруг тело Аглашки найдут - говори, что это я убил. Все равно хотел, не успел только.
Я реву, а он молчит. Потом проводил меня до дома, да и разошлись. Вот уж чего я не ожидала – что опосля он в нашу избу сватов зашлет меня сватать. А ничего, поженились и хорошо жили, дружно. Старшую дочку Малашей назвали…

А из колодца того с тех пор тухлятиной несет. Мы с тех пор туда не суемся, а другие люди и подавно. Насочиняли наши деревенские про этот колодец всяких баек одна другой страшнее...
Только правда, слыш-ко, ещё хуже страшных баек оказалась.