Яйцо дракона в кривых осколках зеркала

#эксперимент
(Высокий уровень +18)

Меня звали Эйгон. Не в честь завоевателя — в честь тени, что мелькнула в летописях и канула. Имя стало приговором: я был драконом, которому не оставили неба.
Помню ту ночь, когда впервые понял, что отец не видит меня. Мне было семь. Я стоял в дверях его покоев, держа в ладонях треснувшее яйцо — нашёл в подвалах Драконьего Камня, среди костей слуг, что чистили стойла. Скорлупа была тёплая, как щека спящего. Я хотел показать ему. Хотел услышать: «Смотрите, каков мой сын».
Он сидел у окна. На коленях у него спала очередная любовница из дальних родичей — белокурая, тихая, чужая. Он гладил её волосы так, будто перебирал струны арфы. Я стоял. Молчал. Яйцо в моих руках остыло.
— Уйди, — сказал он, не оборачиваясь.
Не «Эйгон». Не «сын». Просто «уйди». Слово вошло в меня, как нож между рёбер — медленно, с наслаждением.
Я не заплакал. Я запомнил.
С того дня мой брат начал собирать яйца. Тайком, по одному, из кладок, что откладывали одичавшие драконы в пещерах за Драконьим Камнем. Они не были его — но и ничьими тоже. Я согревал их в постели, прижимал к груди, шептал имена, которые дал бы им. А утром он спускался к морю и бросал их в воду. Пусть станут солью. Пусть утонут мечты, которым не суждено вылупиться.
Брат иногда находил меня у обрыва. Стоял рядом, молча, как статуя. Однажды сказал:
— Ты носишь в себе огонь, брат. Но не умеешь им дышать.
Я ударил его. Впервые. По щеке — звонко, как пощёчина судьбе. Он не заплакала. Только улыбнулся — и ушел. Я остался смотреть, как волны глотают последнее яйцо.
Он, Эйгон — второй Эйгон — понял всё раньше меня. Он не просто собирал яйца. Он собирал людей. Говорил им о Валирии, о пламени, что требует плоти, о богах, которым не нужны инцесты, но нужна кровь. И они шли. Шли, как скот на бойню, — с верой в глазах и ножами в сапогах.
Мы были похожи. Но он умел превращать ненависть в знамя. Я — только в пепел...

Впрочем, кровь и золото — вот цвета, что мы носили с рождения, как вторую кожу. И вот теперь этот цвет осквернил шёлк альбиноски Ланнистер, чьи волосы были белее наших, а брови она чернила сурьмой, точно прятала свою суть за ложной тенью Таргариенов.
Эйгон — мой брат, моё зеркало, моё проклятие — стоял в дверном проёме и смотрел, как я порчу её платье. Специально? О, разумеется, специально. Но так, чтобы со стороны казалось — досадная случайность, вино из опрокинутого кубка, неловкость неуклюжего юнца. Только вот кубок я не опрокинул. Я выплеснул вино расчётливо, целясь туда, где ткань натягивалась на её бёдрах.
Она вскрикнула. Не от боли — от унижения. Альбиносы чувствуют такие вещи острее, точно их кожа лишена не только пигмента, но и защиты от чужих взглядов.
А потом я увидел, как на неё смотрит второй Эйгон. Как он облизывает губы, точно кот, почуявший сливки. И я понял — вот оно. Вот та игра, в которую мы играем с колыбели: кто кого перехитрит, кто кому подстроит ловушку из шёлка и шёпота.
Я ушёл. Оставил их наедине — вино, альбиноску и моего брата. Дверь за мной закрылась тихо, но я знал, что стены этого замка имеют глаза. И я знал, где спрятаться, чтобы стать этими глазами.
Она не сопротивлялась. Это было самое горькое. Её пальцы впились в его спину, но не отталкивали — притягивали. Мои родинки, были единственным, что отличало нас с братом издалека и в сумерках по пьяни. В темноте она, верно, путала нас. Или не путала вовсе.
Я смотрел, как он ласкает её — медленно, мучительно медленно, точно репетировал для меня представление. Каждое движение — насмешка. Каждый стон — вызов. И когда она выгнулась под ним, выкрикивая имя — его имя — я почувствовал, как что-то во мне переломилось, точно кость под неловким сапогом.
После он нашёл меня. Ещё потный, с её запахом на коже, с её пальцами, оставившими следы на его плечах.
— Ты видел, — сказал он. Не спросил.
— Видел.
— И?
Я молчал. Потому что не было слов, которые не стали бы признанием. Он усмехнулся — той самой улыбкой, которой мы оба умели ранить без ножа.
Но она отказала ему. Наутро, когда речь зашла о браке, альбиноска подняла голову — белая, точно свеча в полумраке — и сказала, что не выйдет замуж за мужчину, который оказался слаб там, где другая женщина не дрогнула бы. Она смотрела на моего брата, но слова её падали на меня, точно камни в колодец.
«Слабым по мужской части». Так она сказала. Так она решила. И с тех пор между нами и Ланнистерами пролегла тень, сотканная из сурьмы, вина и несбывшихся обещаний.
Мы оба проиграли в ту ночь. Только вот они— единственные— вышли победителями...

Годы спустя.
Я чувствую, как яд ползёт по моим венам, словно расплавленное серебро — медленно, неумолимо, превращая мою кровь в тлеющий уголь. Это не боль. Это хуже. Это предательство, обретшее плоть.
Эйгон.
Мой брат. Моя кровь. Мой убийца.
Я лежу на холодных камнях Драконьего Камня, и каждый вдох — это битва. Воздух царапает горло, будто я глотаю битое стекло. Надо мной нависают своды, и в их тени я вижу её — мою мать. Алисента. Её лицо, искажённое ужасом, когда пламя Вхагар поглотило её любовника. Я слышал её крик даже сквозь рёв дракона. Крик, который разорвал меня на части.
А теперь Эйгон сидит рядом. Наблюдает. В его глазах — то же пламя, что сожгло его мать. Только теперь оно пожирает меня изнутри.
— Ты сам это накликал, — шепчет он, и его голос дрожит от ярости, которую он так долго прятал за маской короля. — Ты и твои сплетни. Ты и твои шлюхи. Ты и твоё презрение.
Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Кровь стекает с уголка рта — чёрная в свете свечей.
— Сплетни? — выдыхаю я, и голос мой — хрип умирающего. — Это правда, брат. Это всегда была правда. Твоя мать… наш отец… ты знал. Всегда знал.
Он вскакивает. Его кулаки сжаты. Я вижу, как жилы вздуваются на его шее, как ярость душит его быстрее любого яда.
— Замолчи! — рычит он, и в этом рёве — отчаяние. — Твоя матушка Рейнира была лишь королевой! А моя была… матерью народа. Матерью нашего народа, Эйгон.
— Она одурманмла моего дракона и тем сожгла мою любимую и заставила меня жениться на тётке — отвечаю я, и каждое слово — словно я вырываю себе зуб. — Она была...
Слёзы текут по его щекам, но он даже не замечает их. Он наклоняется, и его лицо почти касается моего. Я чувствую его дыхание — запах вина и страха.
— Ты убил меня, — шепчу я, и в этом шёпоте — мольба. — потому что я не хотел убить тебя, потому что я "не оставил тебе выбора". Ты разрушил всё. Всё, что я пытался построить.
— Ты построил свой трон… — я задыхаюсь, и тьма наползает с краёв зрения, — …на костях нашей семьи.
Его руки трясутся. Он прижимает их к моей груди, словно пытаясь остановить то, что уже не остановить. Словно хочет вернуть яд обратно. Но слишком поздно. Слишком поздно для нас обоих.
— Я любил тебя, — говорю я, и это правда. Правда, которую я не признавал всю жизнь. — Ты был моим братом. Моей кровью. И ты… — кашель разрывает горло, кровь брызжет на его рубаху. — …ты выбрал корону.
Он плачет. Король Семи Королевств плачет над телом брата, которого сам убил. Это ли не железная ирония? Трон из мечей, а корона — из слёз и предательства.
— Прости меня, — всхлипывает он, и в этом всхлипе — вся его жизнь. Вся боль. Вся ненависть, что сожрала его изнутри. — Прости, Эйгон. Прости меня.
Я чувствую, как тьма сжимает моё сердце. Последнее, что я вижу — его глаза. Глаза моего брата. Глаза, полные горя и вины.
— Огонь… — выдыхаю я, и улыбка всё-таки трогает мои губы. — Огонь забирает… всё.
И тьма поглощает меня.
А где-то далеко — или, может, здесь, в стенах этого замка — драконы кричат в ночи. Драконы, которые скоро сожгут этот мир дотла. Ради короны. Ради чести. Ради брата, убившего брата.