Тихие дети

Пролог

          Анна стояла у высокого стрельчатого окна на третьем этаже, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Внутри нее жил точно такой же холод, как был сейчас за окном —  серый, плотный, никаким теплом не согреваемый.  Прошло ровно четыре года с того дня,  как она обосновалась здесь и даже стала неотъемлемой частью старого замка... Ровно четыре года с тех пор, как в стерильной тишине городской гинекологической клиники она решительно сделала выбор в пользу собственных детей, оставшихся дома с мужем Сергеем, ради их сытой и спокойной жизни. Сейчас, наверняка, она поступила бы по-другому, думалось Анне. Она должна была найти выход из создавшегося положения, не тот, что нашла тогда... Совсем иной! А тогда, поддавшись уговорам собственного мужа и вняв голосу здравого рассудка, она погубила крохотное существо, которое даже защититься ни от кого ещё не умело, а уж от предательства собственной матери и подавно... Им с Сергеем не на что было растить третьего малыша. Инночке едва исполнилось шесть, Марику - и того меньше - год, а тут ещё один  росточек на подходе...
         Мертвящая пустота преследовала Анну с того самого момента, когда скальпель опытной, привыкшей к подобным "операциям" гинекологини коснулся её нежного и беззащитного нутра, пока не вывернул всю её наизнанку, безжалостно истребив в ней всё хрупкое, бесценное, живое, заставил навсегда отцепить спаянное с ней изнутри маленькое тельце, которое упиралось до последнего всеми своими крохотными силами, безнадежно пытаясь остаться в ней… Мертвящая пустота продолжает мучать её и сейчас... Оглушительная тишина той палаты преследовала Анну: она слышала её буквально всюду - в смехе собственных детей и в улыбке мужа, в разговорах коллег на работе, даже в откровенной беседе с подругой на своей кухне...Она дышала ей в спину, ходила за ней пятам, заставляла беспричинно оглядываться по сторонам, вскакивать среди ночи со слезами и криком на холодных губах... Преследовала до тех пор, пока Анна поздним февральским вечером не выдержала и не выпрыгнула из их старенькой Лады Калины, пока не побежала в темноту и неизвестность... Сергей отчаянно кричал ей вдогонку, чтобы она остановилась, но Анна только отмахивалась и буквально;э летела вперед, туда, куда глядели глаза, не зная, куда этот путь ее заведёт, но интуитивно чувствуя, что именно этот путь и есть сейчас самое верное её решение, а может быть, даже единственное ее спасение. Под ногами мела позёмка, бесповоротно заметая следы и ту, другую жизнь Анны бесповоротно заметая.

Глава 1.
ДОРОГА ИЗ БЕЛОГО ШУМА

     В тот день в голове Анны стоял сплошной белый шум, такой, какой бывает, когда долго крутишь ручку старого радиоприемника, но ловишь только радиопомехи. Двое её детей остались у свекрови Ольги Григорьевны, Сергей ушёл в ночную, и Анна вышла из дома и села в пригородный автобус. Ноги сами знали, куда идти. Душа рвалась туда, где её никто не осудит - к   маме.
     На городском кладбище пахло мокрой хвоей и тающим снегом. Анна долго стояла у гранитной плиты, глядя на родное лицо, застывшее в овале металлокерамики. Именно здесь, среди чужого молчания, она впервые решилась произнести всё наболевшее вслух. Не в мыслях, а губами.
     - Мама, я не смогла, — шептала Анна, и её дыхание превращалось в маленькое белое облачко. — У меня не было сил. Сергей убедил меня в том, что мы не потянем, что нам негде будет жить и не на что... И я поверила ему, и перестала бороться. Мамочка, это же ты ко мне рвалась, это ты во мне должна была родиться заново. А я, я... не пустила тебя в мир. Мамочка, прости меня, если сможешь. Я - слабая. Сама отказалась от нашего с Сергеем малыша и сделала аборт. А сейчас мне кажется, что я тоже наполовину умерла.
       Слова молодой женщины падали на сырую землю, смешивались с остатками таявшего снега. Лес вокруг молча слушал её исповедь, словно старец древнего скита, опустивший голову вниз, сопереживающе-понимающий. Странно, но ни во время, ни после разговора с матерью никакого облегчения в душе Анны не произошло. Правда, внутри словно открылась какая-то дверца. Слезы застилали глаза. Анна повернулась и пошла прочь по тропинке, не разбирая дороги, вся в собственных глубоких мыслях, спасаясь от зудящей в голове боли. Шла долго, не обращая внимание ни на что вокруг, и слишком долго для того, чтобы выйти к автобусной остановке...
       Когда Анна наконец подняла глаза и вытерла мокрые щеки, поняла, что заблудилась. Привычные ухоженные аллеи с гранитными памятниками куда-то исчезли. Тропинка сузилась, стала петлять между старых, искривленных берез. А впереди, в низине, взору Анны открылся совсем другой погост...

         Осознав, что потерялась, Анна остановилась, замерла, присмотрелась. С маленьких памятников, вполовину меньше обычных, ;смотрели на нее грустные детские глаза. Тут, там, близко, далеко, отовсюду… Анна развернулась, пошла наугад вдоль могил, читая имена и даты…  На многих фамилий не было совсем. «Маша, 7 лет», «Коля, 4 года» - читала она, глазами интуитивно ища могилу с самым крошечным её владельцем. Уф, - выдохнула. Грудничков здесь, кажется, нет…  Детское кладбище. Старое, заброшенное, притаившееся на самом краю леса…
           Вместо массивных плит  из земли торчали маленькие, покосившиеся железные кресты и крошечные тумбы.  Никаких живых цветов. Лишь кое-где на ржавых перекладинах висели полинявшие, растрепанные ветром пластмассовые игрушки, а у одной могилы, на памятнике которой и букв нельзя было уже никак разобрать из сугроба торчал старый, полинявший от снега и дождя плюшевый мишка с единственным глазом, похожий на раненого зверька.
         Здесь царила оглушительная, неестественная тишина. Анну пронзил леденящий, почти мистический ужас, смешанный с острой, разрывающей сердце жалостью. Ей показалось на мгновение, что все эти маленькие холмики — настоящая материализация её собственного страха.
          Она вспомнила, как кто-то из её знакомых рассказывал про кладбище, на котором хоронят детей из спецучреждения. Слышала, но не понимала, не знала, не представляла, не впускала в свою жизнь ненужные ей мысли - времени у Анны не было подумать о ком-то ещё, кроме как о собственных детях. Зачем? О них должно позаботиться государство, это её напрямую не касается. Если задумываться о всех бедах этого мира, сердца не хватит. А ей, слава богу, есть о ком заботиться. Вон у Инночки колготки ещё не зашиты, вечно всё на ней горит, едва успеваем одежду покупать да перешивать... Ладно хоть кое-что от соседской Влады перепадает. Она,  правда, постарше, ей уже десять в этом году исполнилось. И одежда немного большевата Инночке... Но можно же ушить, чем Анна и занимается вечерами, когда сыночек  уже спит. А у Марика ножка растет так быстро, что каждые полгода приходится на новую обувку тратиться. И кругом - деньги, деньги, деньги... На детский сад, на музыкалку, в которую в этом году пошла дочь, на кружок рисования... А ежемесячные детские от государства - смех да и только. Пятьдесят рублей на одного ребенка в месяц - даже пачку памперсов для Марика не купить. Анна не снимает каждый месяц деньги со счета, копит, чтобы хоть на что-то хорошее потратить.
          Сергей работает один, Анна лишь подрабатывает репетиторством по выходным. Марик-то еще в сад не ходит. Пока не берут. Они с мужем на два дня местами меняются: он сидит с детьми, она работает. Ей занятия английским по выходным только в радость - возможность пообщаться с кем-то еще, кроме своих малышей, и немного подзаработать.
         Сергей, конечно, иногда зудит, сидеть с детьми отказывается или молча, когда она уже убежит на репетиторство, отвезет их к маме, а сам к друзьям уедет, бывает, что и с ночевой, не предупредив. Анна понимает, ему тоже хочется отдохнуть от работы, от маленьких детей и даже от нее.
          Это же ей в радость вернуться  с работы домой с заработанными деньгами и с подарками для детей и мужа. Только иногда дома ее никто не ждет. Бегом к свекрови, там дети - больше негде искать. Своей-то мамы уже год как нет. Понятное дело, какому мужику понравится все выходные с детьми сидеть?  Сергей - птица вольная, он и матери не объяснял, куда и насколько едет. Вручал ей малышей, целовал их у порога и буквально сбегал на все четыре стороны. Это женщины привычные с детьми сидеть и деньги одновременно зарабатывать, отдыхать им необязательно.

       Анна медленно брела между крошечных могил, словно завороженная. Ноги проваливались в глубокий снег, но какая-то неведомая сила влекла её вперед, сквозь это поле скорби. Мертвые дети не пугали её — они казались ей родными.
    Вдруг деревья словно расступились перед ней. Прямо за дальней границей детского кладбища, из серого февральского тумана, вырос колосс – замок из красного кирпича, огороженный высокими толстыми стенами. Прямо перед женщиной вдруг как по волшебству появились огромные, кованые железные ворота, покрытые хлопьями ржавчины и стянутые тяжелой цепью с висящим на ней тяжелым замком. Краснокирпичная цитадель стояла на возвышении, казалась угрюмой и нелепой среди всей этой российской хмари – низкого февральского неба, серо-грязных облаков и такого же цвета снега. Замок будто отгородили от всего живого. На столбе возле ворот Анна обнаружила потемневшую табличку с полустертыми буквами на ней: «Специализированный интернат закрытого типа».
       Она подошла вплотную и взялась руками за холодные железные прутья ворот. В этот момент в глубине здания, на третьем этаже, в одном из окон на секунду мелькнул маленький бледный силуэт ребенка. Женщина  почувствовала, как тепло разлилось по её ладоням, несмотря на мороз на улице. Замок словно звал её. Внутри неё больше не было белого шума — осталась только ясная твердая уверенность. Её не просто занесло сюда бураном. Ноги сами привели её к этим воротам. Её личный ад совпал с географической точкой на карте, где её горе могло стать чьим-то спасением. Она должна войти внутрь. Но как?
         Анна стояла у ржавых железных прутьев, не в силах оторвать взгляд от угрюмого фасада замка. Пальцы, сжимавшие кованый металл давно онемели от холода, но она этого не замечала. Весь её прошлый мир с его бытовыми проблемами, звонками Сергея и глухой, давящей пустотой в груди остался там, за чертой детского кладбища. Здесь время словно замедлило свой ход.
          Вдруг её взгляд упал на кусок фанеры, грубо примотанный проволокой к столбу прямо у входной калитки. Поверх деревянной доски, защищенный от февральского снега пожелтевшим пластиковым файлом, белел лист бумаги формата А4.Анна сделала шаг ближе, стряхивая ладонью налипший на ней иней.
Надпись была сделана крупным, жирным шрифтом от руки, черным маркером. От сырости буквы немного поплыли, напоминая несмываемые слезы:
«СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ НОЧНАЯ СИДЕЛКА. Официальное трудоустройство.      График сменный. Обращаться в администрацию (центральный вход)».
       Ниже был записан номер телефона, но ей не нужно было звонить. Ответ на вопрос, который мучил её последние четыре месяца, был прямо перед её глазами. Нужно  только решиться…

Глава 2.
МАЛЕНЬКИЕ ОБИТАТЕЛИ СТАРОГО ЗАМКА

               Нет, Анна решилась на этот шаг не тогда в конце февраля, когда впервые увидела объявление, что в приют требуется ночная сиделка, а спустя полгода, по осени. Когда устала соизмерять, где ее боль больше – в моменты отсутствия Сергея по ночам или в другие, напоминающие ей об их нерожденном малыше… То и то было нестерпимо больно. И она неожиданно для самой себя интуитивно приняла это решение, когда они в очередной раз ругались с Сергеем в их старенькой машине, обсуждая, кто кому и что должен… Не мозгом своим, а сердцем, что уже перестало справляться с болью, решение приняла. Выпрыгнула из машины и побежала… Бежала к приюту за спасением собственной души: там она точно нужна, и эти дети нужны ей, потому что без мамы плохо, невозможно жить на белом свете – это она точно знала, всей своей раненной душой понимала.
      
          «Срочно требуется...» - снова прочитала она объявление на воротах замка, которое за полгода, что она не была здесь, никуда не исчезло. Замку нужен был кто-то, кто согласится проводить долгие зимние ночи среди этих стен. Кто-то, кто не испугается диагнозов изоляции и звенящей тишины, от которой, как поговаривали в городе, обычные люди сбегали через неделю. Но для Анны эта тишина не была пугающей. Она была созвучна её собственной. Общество отказалось от этих детей, огородив их глухим забором рядом с погостом. А она  сама отказалась от роли матери для своего третьего малыша, уступив страху перед общественным давлением и нищетой. Круг замкнулся.    
  Тяжелая железная защелка калитки с глухим, протяжным скрежетом поддалась ветру. Калитка приоткрылась на несколько сантиметров, словно приглашая войти. Анна глубоко вздохнула, крепче сжала в кармане кулак, чувствуя, как ткань пуховика шуршит о бабушкин серебряный крестик, и решительно толкнула ворота. Ей предстояло войти в мир детей, которые живут в спецприюте — и она была готова учиться их языку, незнакомому пока ей.
     Анна переступила невидимую черту, и кованная створка ворот с глухим стуком вернулась на место. Женщина осознавала, обратной дороги не было. Снежный вихрь принялся усердно заметать ее свежие следы, словно замок торопился спрятать незваную гостью от остального мира, укрыть её, оторвать от прежней жизни… Но что она обретёт здесь – успокоение собственной души или, наоборот, ещё большие проблемы – Анна пока не знала. Дорога к главному входу шла через старый запущенный сквер сквозь завывание ветра. Анне чудилось, будто заснеженные ветки вековых лип шепчутся за ее спиной, а сугробы вдоль тропинки удивительно напоминают те маленькие холмики с детского кладбища, на которые она случайно набрела, будучи погруженной в собственные мысли о нерожденном малыше. Ощущение, что за ней и сейчас наблюдают десятки пристальных, скрытых темнотой глаз, не покидало Анну ни на секунду. Она подошла к массивной дубовой двери, обитой потемневшими от сырости железными полосами. Сбоку от двери на стене виднелась ржавая кнопка звонка, но Анна не стала нажимать ее: интуиция, сменившая прежний белый шум в голове, велела просто толкнуть ручку.

       К ее удивлению, тяжелая дверь оказалась незапертой - она поддалась с натужным протяжным скрипом, открывая зев тёмного вестибюля. Женщина  перешагнула порог и замерла на мгновение. Внутри здания царило странное тепло: пахло старым деревом, мастикой для полов, лекарственной ромашкой, чем-то неуловимо сладким, похожим на яблочную шарлотку, но этот уютный запах перебивал стойкий аромат казенной хлорки.
        - Есть здесь кто-нибудь? - негромко спросила Анна, и ее голос прозвучал глухо под высокими сводчатыми потолками, растворившись в длинном, уходящем в полумрак коридоре.
         На ее вопрос ответа не последовало, но тишина  не была мертвой: замок дышал - из глубины коридоров доносился едва уловимый ровный гул, какой издает старая система отопления. Она пошла на этот звук, ориентируясь только  по свету тусклых дежурных ламп, горевших под потолком. Шаги ее по старому паркету казались слишком громкими. Она поднялась по широкой гранитной лестнице на второй этаж, затем ещё выше – на третий, именно  туда, где в одном из окон ей померещился бледный силуэт ребенка, мальчика, скорее всего. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, но страха больше не было. Анна шла вперёд по велению души и сердца и ничего не боялась. У неё было лишь непреодолимое желание увидеть наконец Того, кто звал ее через окно. Коридор третьего этажа отличался от предыдущих:  вдоль стен стояли аккуратные деревянные скамеечки, а двери комнат были выкрашены в мягкий пастельно-зеленый цвет, двери были пронумерованы. Из одной такой двери под номером двенадцать доносился едва слышный звук, похожий на тихое ритмичное поскребывание. Анна осторожно потянула ручку двери – та открылась без единого звука.
      В комнате было светло от уличного фонаря, стоявшего прямо напротив окна. Его свет хорошо освещал всю комнату, и Анна смогла разглядеть, что на краю небольшой аккуратной кровати сидел мальчик лет пяти На нем была простая фланелевая пижама в голубую клетку, в руках он держал старого плюшевого мишку с оторванным ухом, точную копию того самого, что видела Анна совсем недавно на заброшенной детской могиле за воротами. При ее появлении мальчик даже не испугался и не вздрогнул. Он медленно повернул голову к ней, и Анна увидела его огромные, неестественно спокойные серые глаза и совершенно бледное лицо. Мальчик смотрел на неё так,  словно ждал ее здесь очень давно. Она почувствовала, как перехватило дыхание, горло сдавило спазмом, а к глазам подступили горячие слезы жалости. Этот  ребенок, этот плюшевый мишка, эта комната… Все вокруг казалось Анне странно знакомым, хотя она никогда в жизни не была здесь. Всё ее существо кричало о том, что это узнавание совершенно незнакомого пространства, доселе невиданного ею, невозможно, но материнское сердце, истосковавшееся по искуплению, отказывалось логически мыслить.
     - Ты… как тебя зовут, малыш? - едва слышно вымолвила она, осторожно входя внутрь комнаты. Малыш ничего не ответил, а лишь сильнее прижал к себе мишку и едва заметно улыбнулся одними уголками губ. В комнате по-прежнему царила оглушительно звенящая тишина. Здесь дети не плакали и не разговаривали друг с другом. Казалось, само это место требует тишины. И дети безропотно подчинялись этому требованию – становились тихими.

      Спустя несколько минут в коридоре за спиной Анны раздались уверенные тяжелые шаги, и связка ключей негромко звякнула в стерильной тишине. Кто-то
приближался к комнате номер двенадцать.
      Шаги остановились у полуоткрытой двери. Директриса – а это была именно она – высокая высохшая женщина с тяжелым взглядом по фамилии Стрельцова - даже не стала особо расспрашивать Анну о причинах её внезапного появления. Они спустились на первый этаж, в ее кабинет, в котором пахло корвалолом, а на массивном дубовом столе лежали бумаги.
    - Вот видите, - сказала директриса и взяла в руки стопку документов со стола,  - это всё заявления об увольнении ночных сиделок. Работа, скажу прямо, тяжелая, зарплата маленькая, -  сухо чеканила Стрельцова, листая трудовую книжку Анны.— Дети у нас сложные. Физически они почти все сохранны, но ментально... Многие не говорят. Аутизм, тяжелые задержки развития, синдром Дауна… У каждого своя история, и почти у всех - отказные документы от родителей. Город делает вид, что нас нет. Мы для них - просто пятно на карте за кладбищем. Справитесь? Не сбежите после первой смены, как остальные?
           - Не сбегу, - тихо, но твердо сказала Анна.