Триединство. Ч2. Гл4. Комос, или балаган

Андрей проснулся злой и не отдохнувший. Второе вполне объяснялось мозговой активностью, осознанностью сна, а вот первое было основано на смысле разговора. Его выводило из себя, как точно Глеб угадал его настроение и мысли. Андрей действительно пока не хотел уезжать, желая наладить отношения с Радой и поднять их до такого уровня, чтобы она уехала с ним из ПГТ. Только сейчас, после этого странного вмешательства он в полной мере заинтересовался личностью Глеба, не находя его записи достаточно объективным источником. Стоило ли исполнять то, что сказал ему этот подросток?

Он оделся, подошёл к отцу и попросил: «Расскажи про Глеба». Полусонный мужчина не смог ничего ответить, отмахнулся, сказал, что плохо помнит, потому что рано покинул ПГТ, и посоветовал расспросить других людей. Так и пошёл Андрей по людям, и узнал мало правды. Только слухи о том, что тот был волхвом, принёс в жертву девочку, а Лес всё равно его отверг, и, не выдержав этого, подросток вскрыл себе вены. В ПГТ было много очевидцев тех событий, но люди, действительно знавшие Глеба, отсутствовали.

Пока он почти в отчаянии бродил по улицам, надеясь получить нечто большее, чем досужие домыслы. Недалеко, из дома, вышел уже поддатый Сергей Патлатый, и, не зная к кому обратится, Андрей, скорее по инерции, чем серьёзно, спросил:

– Ты что-нибудь про Глеба знаешь?

– Когда Глеб помер, я ещё совсем мелкий был, – бросил тот чем-то разочарованный, но после слегка улыбнулся и сощурился с хитрецой, – хотя, тут как ты попросишь.

Андрей мысленно сматерился, вздохнул и достал из кармана деньги, показав и не отдав.

– Смотри, получишь, как только скажешь.

– Я с утра, когда у магазина был, видел, как в город Кеша вернулся. Если он про Глеба сказать ничего не сможет, то уж никто! Он живёт в крайней к Лесу трёхэтажке, в десятой квартире.

На последних словах Серёжка рывком забрал деньги и пошёл в соседний дом. Андрей же постоял на месте, думая, стоит ли идти в гости и беспокоить человека, однако всё же решил, что сделать это нужно, поскольку неизвестно сколько потребуется времени, чтобы уговорить Раду переехать, а, как сказал Глеб, Лес набирает силу и вообще, происходит что-то странное. В нём появилось желание огородить себя, и женщину заодно, от опасностей, которые были реальны – за это он мог ручаться, уже прочувствовав на своей шкуре атаку «волка» и неизменное ощущение взгляда в спину.

Осмотревшись, он пошёл к дому Кеши, как его панибратски обозвал Патлатый. На площади был лёгкий шум полупьяного разговора и Андрей обратил на компанию внимание, пытаясь узнать жителей ПГТ. Раз уж он собирался жить здесь, стоило начать различать людей; ему было немного неприятно, когда Рада рассказывала историю, а он путал действующих в ней лиц. Итак, на площади были пара примелькавшихся, но незнакомых ему человек, мужчина, владеющий ружьём, какой-то знакомый его отца. Андрей мысленно похвалил себя за то, что начал лучше разбираться в местном населении.

Итак, он добрался до дома, на который ему очень любезно, пусть и не бескорыстно, указал Патлатый, поднялся на третий этаж, и, вздохнув и прогнав робость, постучал. Послышались шаги и дверь ему открыл очень знакомый мужчина, Андрей на пару секунд опешил, пытаясь вспомнить, где же они могли познакомиться, пока Кеша добродушно не пошутил:

– А сигаретки-то у меня до сих пор нет.

Точно! Вот где видел он это лицо, в тамбуре, пока тот глядел в окно, окидывая взглядом поля, в лёгкой дымке задумчивости. В тот момент Андрей испытал к нему отвращение, и сейчас он полез в душу за этим чувством, но не нашёл его.

– Кто там пришёл? – тихо прошамкал за его спиной старушечий голос.

– Это ко мне, мама, старый знакомый, – крикнул он, обернувшись, а потом, посмотрев на Андрея, поговорил ему в полголоса, – ну, заходи, раз пришёл.

– Я поговорить. Мне сказали, что ты разбираешься в одной теме...

– Иннокентий, – прервал его Кеша, протянув руку.

– Андрей, – кратко сказал он и крепко пожал протянутую руку.



***



Скорее всего вам совершенно неинтересно, почему вышел сегодня с утра на улицу Сергей Патлатый, страшный пропойца. Вы не ошибётесь, если скажете, что это произошло ради алкоголя, но это было меньшей из его целей, больше устранение препятствия в виде похмелья, чем самоцель. Итак, опрокинув в себя половину гранёного стакана, а остальное вылив на траву, он пошёл по деревянным домикам, к людям. В будний день дома в основном были пенсионеры, больные и подростки, поскольку школы летом не было. Так же по домам сидела, как обычно, администрация ПГТ, никогда не работавшая в положенном месте и всё делавшая на кухне. Также, больше копаясь в земле на огородах, у себя были школьные учителя. И вот их собирал Патлатый, уговаривая, клянясь, что старик Валерий хочет сказать кое-что важное, шептал про возраст Валерия, который нужно уважить, пускался в такие словесные дебри, так извивался, что многие соглашались прийти только ради того, чтоб он отстал. Патлатый часто выпрашивал деньги, а потому говорить был мастер, особенно если требовалось делать это жалобно.

В тоже время на лесопилке не стояло привычного шума. Не рубились деревья, не строгались доски, не работала администрация, даже повара в столовой, и те не работали. В самом крупном заводском помещении, где после отключения всех станков было достаточно тихо, собрались рабочие, они начали переговариваться друг с другом и тихо роптать, поскольку зарплата у них была сдельная и каждая минута отнимала рубли. Тихий гул, как в улье, нарастал, а директор, по распоряжению которого все собрались здесь, ещё не приходил. У края толпы стояла Рада, главный бухгалтер, приставали и к ней, но, поняв что та ничего не знает, оставили в покое. Влад, появившийся в помещении так, будто всегда здесь и был, развернул свою словесную деятельность: поговорил с тем, успокоил этого, громко пошутил для всех, кто услышит и призвал подождать ещё. И ему, как надёжному, честному, открытому и сильному человеку с хорошей репутацией, поверили. Все продолжали болтать, но уже без такого открытого ропота, а так, на неважные темы. Наконец, Арсений Павлович вышел к людям, в том костюме, в котором обычно разъезжал по городам с деловыми целями. Он выпрямил спину, из-за чего округлость живота выступила ещё сильнее, и, утерев лоб, заговорил.

– Я собрал вас здесь за тем, чтобы обсудить важные вопрос. Как вы знаете, недавно была убита тварь из Леса. Я хочу сказать, что если их возможно убить, то нужно это сделать, потому что многое из того, что совершил Лес, было сделано с помощью Посланников и тварей. Он мало может сделать сам, а, ослабнув, сделает и того меньше, – его слушали молча, но он чувствовал, что люди не согласны с его словами, – Вы, наверное, думаете, зачем рисковать? И так же нормально жили? Но, подумайте, сколько денег вы теряете на простое, когда Лес не даёт нам новых деревьев для сруба? У вас есть семьи, а вы содержите их на гроши! К тому же, подумайте и о том, что и вам, и вашим детям, и внукам придётся жить под властью Леса, которая с каждым годом становится всё жёстче и жёстче! У нас есть шанс избавиться от всего этого, так почему бы им не воспользоваться?

О, много «почему бы» назвали рабочие. Не на те аргументы давил Арсений Павлович, которого и без того считали скрягой, неприятным человеком. Он был враг для них пуще Леса. А потому говорил такие слова Сеня, что в душе так и остался мышонком, который хочет получить всё больше власти, и всё больше денег, готов был своего благодетеля свергнуть, лишь бы получить желаемое. Да и слова его были слишком правильными, мудрёными, Арсений говорил искренне, но всё равно не вызывал доверия. Много причин назвали бы рабочие, чтобы не восставать, но тут вперёд всех вышел Влад.

– Ну невозможно же так больше, а? Сил нет! Скольких убил, скольких с ума свёл – поди-ка и посчитай! Чего испугались? Они не бессмертны, Он не бессмертен! За убийство твари Он ещё со всех нас потребует, так поборемся! Срубим Лес и заживём!

Люди были с ним солидарны, и душевный порыв толпы готов был общим кличем выкрикнуть согласие, но кто-то засомневался, а потом некоторые посмотрели на неуверенных и смолкли сами. В итоге, до своего конца, изнутри наружу, дошли несколько громких согласий тут и там, да и то, некоторые из них оборвались, заметив, что говорит меньшинство. Так и потух благородный порыв, эхом отскочив от станков, и растворившись среди гробового молчания, умер, среди потупленных глаз.

Арсений хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой, видя, что не дошли его слова до людей. И даже Влада они не послушали.

– Можете работать, как передумаете – скажете.

В это же время в квартире Иннокентия состоялся важный разговор.

Первое время они молча сидели друг против друга, в глазах Кеши была мягкость, казалось, будто он всё понимал и о причине диалога, и о личности пришедшего, но это почему-то не раздражало Андрея, который больше не воспринимал этот взгляд за снисходительность. Ему хотелось раскрыться, исповедоваться, как пред священником, хоть он никогда ни во что не веровал. Если говорить правду, то он до сих пор не был уверен в том, что происходило вокруг в последнее время, его ясный мир преобразился, поэтому он решил начать разговор издалека.

– Знаешь, мы сейчас живём в съёмной квартире, я нашёл там один дневник...

– И ты его прочёл, – размеренно проговорил Кеша, прерывая.

– Да, так. Ты можешь рассказать мне о Глебе? Он... в своём дневнике кое-что попросил сделать, а я думаю нужно это или нет. О нём все плохо отзываются.

Андрей всё не решался сказать про сон. Он опасался высказывать эту мысль вслух, потому что рациональное начало, всё ещё бьющееся и пульсирующее, не готово было умереть. Проговорить о том, что взрослый человек поверил в реальность сна, в сверхъестественную силу, в Посланников и прочих тварей означало похоронить основы его прошлой жизни, исключавшие даже приметы. А ещё это значило, отдаться во власть страха и опасений за свою жизнь, и, возможно, душу.

– Он был хорошим человеком, был способен на героизм, но под конец жизни сильно изменился. То, что он взвалил на себя, оказалось непосильно. Подросток не должен нести ответственность за судьбу мира, ему-то за себя надо научиться брать, а тут – другие люди! Это взрослый должен уметь брать ответственность не только за себя, но и за других. И за тех, кто младше, и за мир, который всё сильнее разрушаем с мыслью, что на наш век всего хватит, а дальше хоть трава не расти. Вот из-за этого вчерашним детям и приходиться брать на себя слишком много. Глеб из таких, из «надорвавшихся»... он бы просто так не убился, явно Лес ему показал что-то, я уверен. Я потому стал преподавателем, чтобы таких, как он, сдерживать, направлять, защищать. Глеба предостеречь не смог, так уж другим хоть помогу!..

В его словах чувствовалась смесь ностальгии и твёрдой уверенности в своих убеждениях, а в самом конце промелькнула застаревшая горечь. Потеря, такая трагичная и ранняя, повлияла на его дальнейшую жизнь самым прямым и неотвратимым образом, избрав за него только пару жизненных путей.

– Мне кажется, что ты слишком драматизируешь и выгораживаешь этих лентяев.

Андрея эта тема задела, ему показалось, что многие слова были сказаны против него. Будто Кеша считал его не достойным статуса взрослого человека, принижал до ребёнка, а это било по его самолюбию.

– Лентяи? Не думаю, я знаю много деятельной молодёжи, а ещё больше тех, кто был бы деятельным, если бы это имело смысл. Представь ситуацию: ты подросток, в мире сейчас глобальные проблемы с экологией, а тебе проводят классный час на эту тему. Спрашивают, а как ты помогаешь экологии, а ты этого не делаешь, и тебя слегка ругают и увещевают за, допустим, пластиковые пакеты вместо тканевых. Вам говорят: помогайте, спасайте, делайте. Ты думаешь: правильно, хорошо, буду. А потом наступает бессмысленность, потому что этого не делает практически никто вокруг тебя, даже учитель, который так страстно распинался про экологию. Ты всё равно перерабатываешь бутылки, всё равно не бросаешь мусор где попало, но ощущаешь, что это – капля в море. А теперь представь, что это не только в сфере экологии, а во всём, что есть в твоей жизни. Любое твоё действие заканчивается ничем! Стараешься – становишься средним человеком, не стараешься – становишься средним человеком. Вся твоя деятельность просто буря в стакане, сизифов труд! Так к чему тогда прыгать выше головы? Не отрицаю, что есть и те, кто выбивается, но для этого нужен талант к пробиванию стен, и пусть только кто-то скажет, что такого таланта не бывает, и что нет таланта как понятия вообще! Люди хотят жить по-человечьи. Не по-птичьи, не по-собачьи, не по-медвежьи, не по-червячьи, а по-людски! А, ещё не сказал, что поколение постарше всегда считает младшее намного хуже. Так что, не сказал бы про лень, сказал бы про бессмысленность жизни. У меня было проще, я тебе скажу: о глобальном не думаешь, тебя не тюкают со всех сторон, на кого отучился, тем и работаешь. И чувствуешь, что живёшь как надо, потому что все так живут...

– А те, кто на ответственность не берет ни за себя, ни за других, те дети, что ли? – на этот раз Андрей прерывал его долгий поток слов.

– Сущие дети! Терпеть не могу инфантильных взрослых, только землю портят.

– А подростки тогда что? – Андрей быстро перевёл тему, не желая, чтобы его язвили и хлестали словами.

– А они пробуют. За себя ответственность взять пробуют, иногда отчёта себе не отдают, как дети, но тут и взрослый должен быть на подхвате. Я потому и ненавижу истории, где подростки или их компания спасают свет, глупости всё это. Так и Глеб умер, всё на себя взял, а поднять не смог, вот и дошёл до крайности. Так что, если он что-то в дневнике своём попросил, то это не может быть плохим, Глеб хороший человек.

– Да, я уже понял.

– Только лучше поторопись, а ещё лучше уезжай. Мне кажется, что Лес становится мощнее, приобретает больше власти. Я сюда только мать проведать приезжаю, а как она умрёт, то в этот ПГТ больше ни ногой. Завтра я уже уезжаю, но если у Глеба было записано предсмертное желание, то я бы хотел его исполнить.

– Это было не в дневнике. Это был сон, просьба только ко мне.

Признание было неприятным и коротким. Андрею не хотелось говорить вещи, которые могли бы расстроить Кешу, он начал уважать этого человека, чувствуя в нём что-то большее, чем находиться внутри него самого. Иннокентий некоторое время молча смотрел в его глаза, затем снял очки, протёр их отработанный движением, его губы изогнула горькая усмешка.

– Его друг в здесь, а он к незнакомцу обращается, ну не глупость ли? Меня проигнорировал!.. Снова. Столько лет прошло, а он так подростком и остался. Упрямец. Снова не желает моей помощи, а просит Андрюшу, сынка Владимира, – поймав изменившийся взгляд Андрея, который отреагировал на направленный в его сторон упрёк, он продолжил говорить, – да, я уж про тебя всё знаю. Моя мама сплетни любит, так что всё я знаю. Иди уже, а то к маме своей опоздаешь, она беспокоиться будет.

Кеша остался один в комнате, в которой провёл всю юность. В ней было много артефактов прошлого, навевающих воспоминания; от них хотелось убежать, спрятаться в работе, утопить вину в преподавательстве, но остаться в ПГТ всё равно пришлось, потому что автобусы давно не ходят. Он вспомнил, как в первый раз встретил Андрея в поезде, когда возвращался из поездки в город, где преподавал, как увидел, и сразу же забыл. А теперь этот случайный попутчик так взволновал его жизнь, поднял ил со дна и замутил воду. Снова Глеб выбрал не его, чтобы попросить о помощи.

– Впрочем, оно и к лучшему. Зато я точно уеду завтра.

Иннокентий проморгался, избавляясь от влажности в глазах. Он понимал, что Глеб не попросил о помощи его, поскольку не хотел впутывать друга во всё это и заставлять остаться в ПГТ, в котором – он это чувствовал – неуловимо изменилась атмосфера. От Леса странно повеяло жаром, но вместо пота от перегрева, появлялись только мурашки на спине. Просто Кеше всё ещё было обидно за прошлое, тяжело это, хоронить дорогого человека.

Андрей, тем временем, решил не откладывать задуманное. Мужчина злился на слова, произнесённые Иннокентием. Почему они так ужалили его? Ему всегда было наплевать на оскорбления, высмеивание его образа жизни, всё пропускал мимо себя. А в этот раз мнение сильно обожгло. «Если бы я действительно был бы, как ребёнок, то уже уехал бы, оставив Раду. А я сделаю, что нужно, если это поможет,» – так он думал, оправдывая себя.

Он пошёл в сторону болота и нашёл старый, покосившийся домик, покрытый мхом. Дверь, разбухшая от влажности, не поддалась, а потому он влез через окно без стёкол. Обстановка была нежилая, какой-либо интерьер отсутствовал начисто: даже мебель растащили на куски дерева, мало ли, что пригодится в хозяйстве. Мужчина поморгал, стоя на одном месте с глупым выражением на лице, не представляя, где может находиться книга. Были бы шкафы, он бы поискал в них, была бы кровать, он поискал бы под ней, но внутри всё было вынесено дочиста. Чердака не было, подвала тоже. Уж не развёл ли его этот «хороший человек»? Он сделал пару шагов вперёд, продолжая оглядываться с такой интенсивностью, будто от этого зависело возвращение всей мебели в дом и нахождение книги. Затем ещё несколько шагов – пол провалился. Вдруг нога ушла до конца подошвы кроссовок под рассыпающиеся доски. Андрей отшатнулся от этого места, сделав шаг назад, отдышался, опомнился, и присел на колени перед образовавшейся дырой. Он запустил руку внутрь и нащупал бархатную поверхность, присыпанную щепками и деревянной трухой.

Вытащив книгу на свет, Андрей не раскрыл её, а сунул за ремень шорт, прикрыл майкой и вышел из дома. Он старался быть незаметным, и это у него вышло. В его планах было проскользнуть мимо площади, не обращая на себя особого внимания, но там было необычно много людей, что не могло не заинтересовать его. И Андрей остановился среди толпы, став слушать.



***



Пока Андрей разговаривал, пока Арсений Павлович собирал сопротивление, Валерий действовал. Когда он увидел, что приглашённые Патлатым люди пришли в слишком маленьком количестве, то собрал их, и пошёл на площадь. Не без помощи он взобрался на лавку и начал вещать громким, чуть надломленным и скрипящим из-за старости голосом. Люди, привлечённые небольшой группой, стали собираться всё больше, поскольку делать в ПГТ было откровенно нечего, а, значит, любое действие, походившее на развлечение, привлекало народ.

– Лес наш благодетель, мать и отец наш! Он окружает нас забой, оберегает от мира, позволяет причинять себе боль вырубкой, чтобы мы могли пропитаться, плоть свою отдаёт на поедание! А мы? Живём, то нарушим, то последуем его правилам, то уважим жертвоприношением, то ещё одного ребёнка Леса убьём! А ведь тот волчок пришёл, чтобы поучить нас уму-разуму, напомнить нам, заблудшим овечкам, что бывает, когда выходишь за пределы пастбища. Никого не убил, а поучил некоторых. Посмотрите на него: Сергей Патлатый, вы его все знаете, прозвище всем ПГТ выбрали.

Старик говорил, вытягивая тонкую шею, как петух, и, казалось бы, всё выглядело весьма комично: треники с пузырями на коленях, истаскавшаяся кофта, носки под сандалиями, а всё же никто не смеялся. Голова его была белой, этот человек к старости не потерял густоты своих волос, длинная борода такого же цвета скрывала шею с кадыком, этот человек больше походил на патриарха, чем на обычного старика из глубинки. Одежда нисколько не умаляла его, многие и до этого момента проповедовали по миру в лохмотьях куда хуже. Дед Валерий всегда был мудр, к нему часто обращались за советом или простым словом, а сейчас, когда солнце, начавшее скатываться с зенита, позолотило его макушку и голову, отбросило длинную тень от худощавого и низкого старика, он стал куда больше, чем был до этого.

Он обратил внимание на Патлатого, который скромно притулился у лавчонки, на чьё плечо опирался Валерий Михайлович, чтобы не упасть. Тот стоял, сложив руки в карманы, как бы пряча их тряску, будто никто не знал, что он алкоголик.

– Всю жизнь он не занимался ничем, – продолжил дед Валерий, – пил да развлекался. Ничто в жизни не привлекало его внимания, не будоражило, не интересовало, а на Лес он смотрел, как на досадную помеху, из-за которой нельзя делать то, что хочется, в полной мере. Но его укусил тот волк, поцарапал, поучил. Теперь Сергей чаще молчит, не буянит, не пьёт. Посмотрите на него, кроткого! Лес образумил даже такого нерадивого сына, наделил его своим знанием!.. Мы все сможем также, это ведь всего лишь пример, и теперь, наполненный Знанием от Леса, он стал нашим мессией. Сергей рассказал мне всё, невнятно, тихо, смущённо, но я буду говорить за него! Громко, уверенно, чётко и нужными словами. Я беру на себя ответственность и снимаю с него кличку «патлатый», нарекаю его Чащобиным, как и другого прозревшего человека.

Андрей стоял и слушал, не понимая, бред ли это или нет. На него также, как и на остальных, подействовала харизма и слова, сказанные старческим голосом от человека с видом патриарха. Он сам чуть не уверовал в Лес, но тут же осёкся, и стал аккуратно выходить из толпы, отмечая, кто в ней находится. Чуть раньше из скопления людей отделилась девушка с дорожной сумкой и пошла в сторону кирпичных домов.

«Так, мне надо позаботиться о родителях и Раде. Для этого нужно понять, что происходит,» – Андрей практически принуждал себя мыслить рационально, вымучивая из мозга мысли и решения. «Этот дед хочет основать культ, как я понял. Поклоняться Лесу... Лес – это деревья вдалеке, твари и Посланники, хотя я и не видел ни разу Посланников, вроде это главные среди тех тварей. Люди теперь будут помогать Лесу. Деревья прийти ко мне не смогут, навредить тоже, а вот твари уже так делали. Значит, нужно как-то от них защищаться. Но чем? Палку наточить, что ли...»

В это же время он проходил мимо домика человека, имеющего ружьё, и в его голове щёлкнула мысль. Андрей прошёл дальше, пытаясь выкинуть её, но затем, озираясь по сторонам, вернулся. Он открыл калитку, будто так и надо, зашёл в дом. «Хорошо, что он не закрывает дверь», – на секунду пронеслось в мыслях, но Андрей заставил себя думать об одном, о деле. Ему сначала показалось, что ружьё искать придётся долго, и оно, как и полагается по закону, будет находиться в сейфе, но недооценил он своим городским мозгом, что в глубинке всем на это наплевать. Ружьё висело на гвозде, прямо посередине стены. Дверь открыта, оружие на видном месте – всё так и говорило «бери, если хочешь». Но Андрей не взял, не смог решиться на такое, взять на себя ответственность за кражу, а затем и за жизнь. Ведь если он действительно заберёт ружьё, то должен будет защищать, а он боится. Пока у тебя за оружие заточенная палка – помереть от чужих рук не так страшно и странно. Выходя, Андрей уже не шёл аккуратно, просто спешил к Раде. Он ощущал себя оплёванным.

Зайдя к ней через калитку, Андрей поспешил к пристройке, которая, по сути, была складом ненужных вещей, которые жалко выкинуть. Разобрав завалы, он спрятал книгу, прикрыв всё хламом. Затем, Андрей прошёл внутрь дома и стал ждать прихода Рады.

Женщиной же, отделившейся от толпы во время речи Валерия, была Лера, хозяйка продуктового магазина, уезжавшая из ПГТ ради сделки. Итак, теперь полки пополнятся новым видом карамелек. Но не это теперь волновало её, сейчас она спешила на лесопилку к Арсению Павловичу, который был её единственным другом, поскольку оба имели непростой, и попросту отвратительный характер. Испачкав низ брюк в дорожной пыли, она вошла в здание администрации лесопилки и, змейкой миновав секретаршу, юркнула в кабинет директора.

Арсений поднял голову, блик на его залысине сместился, и он прямо посмотрел на вошедшую, узнав цокот её каблучков. Обычно мужчина до последнего пялился в документы, стараясь утомить и взмылить гостя, но сейчас в нему вошла подруга. Если его всё детство называли мышонком, то её следовало бы окрестить крыской.

– Сенечка, а ты в курсе, что на площади творится?

Лера спросила это, не имея настоящего интереса, скорее как зачин для истории. Так, мы все часто задаём вопросы ради подходящего начала, заранее зная ответ собеседника.

– Там у Валерия совсем фляга свистит. Он подбивает всех Лесу в ноги кланяться, культ пытается создать, видите ли мы обозлили Лес и теперь поплатимся. Кто верит, кто нет, странно всё, в общем. А главным он сделал Серёгу Патлатого, потому что его тварь погрызла малясь. Представляешь?

Арсений не понял своей реакции на узнанную информацию. В первые пару секунд он удивился, но потом до того степенно кивнул самому себе, что понял – нет в этом ничего удивительного. Культ Леса существовал ещё до того, как появилась лесопилка, до того, как река заболотилась, а значит кризис мог породить его заново. И, одновременно с удивлением, было огорчение, которое чуть не вызвало у него пропажу аппетита, но и это прошло через мгновение, когда до него дошло, что появление оппозиции укрепит его рабочее восстание. Если появится враг, то будет проще объяснить необходимость сражения, заставить людей сплотится «от обратного», не потому, что твоя философия сильна, а потому что есть оппонент, которого нужно разбить.

– Так это прекрасная новость, Лерочка, – сказал он ласковым голосом, что удивило собеседницу, – тебя не было недельку, так что давай я расскажу, что успело произойти.

В кабинет вошла Рада, прерывая их разговор.

– Вот, Арсений Павлович, вы просили отчёт занести перед уходом.

Она положила стопку бумаг на стол и поторопилась в сторону дома.

– А вот скажи, Сень, ты её на эту должность поставил, потому что она моложе тебя и красивая?

– Отчасти. Она ещё и считать умеет хорошо, причём не правильно, а как нужно мне. Вопросов не задаёт. А по поводу того, что она моложе, так у неё мужчина уже появился.

– Ну, одно другому не мешает. Всегда изменить можно, – сказала она, а затем разговор вошёл в другое, более важное и насущное, русло.

Итак, Лера, владелица продуктового магазина, оказалась на стороне своего товарища по отвратительному характеру, обязуясь во всём ему помогать.

Рада пришла домой, где её ждал Андрей, она обняла его, а затем бросилась готовить и накрывать на стол. Женщина заметила, что его лицо было мрачно, обременено какой-то мучащей мыслью, но она решила списать это на голод, не веря, что тот мальчик, с которым она познакомилась совсем недавно, может беспокоиться о чём-то серьёзном. А Андрей, в свою очередь, и не старался развенчивать эту уверенность, чтобы Рада не беспокоилась ни о нём, ни о будущем. Через полчаса на столе стояла картошка пюре и жаренные полуфабрикатные котлеты. Андрей принялся есть, а Рада, которая хорошо пообедала в столовой при лесопилке, была не голодна, поэтому принялась говорить.

– А знаешь, Арсений Павлович придумал рабочих на войну с Лесом вести. Сегодня говорил много, а всё не по делу, его никто, знамо дело, не послушал.

Андрей, услышав это, начал быстрее двигать челюстями, расщепляя котлету в кашу, которую можно проглотить. Ему явно не терпелось что-то сказать, а потому он быстро сглотнул еду.

– А дед Валерий придумал Лесу поклоняться, культ создать хочет. И его послушали, по крайней мере, некоторые.

– Если честно, не хочу конфликтов. И так несладко, – призналась Рада, садясь и о чём-то усиленно думая, – кабы во что не вылилось.

В отличие от других, она не особо заметила усиления Леса и его влияния. Рада, как очнувшаяся после долгого сна, была вялой, нечувствительной и толстокожей. Тем не менее, глупой она уж точно не была и понимала, что конфликт между людьми может отразиться и на них. Лес, хоть и опасен, вмешивается нечасто, и, если судить по цифрам и статистике, то люди куда более вредны.

– Я тоже так подумал, кстати. Ещё когда мимо дома этого... ну ты поняла! У него ружьё, не помню имени... так вот! Когда я проходил мимо, то зашёл, почти взял ружьё, почти украл, а потом опомнился, – говоря, он жестикулировал рукой с вилкой, а между передних зубов у него виднелось мясное волокно от котлеты, – Хорошо же этот Валерий говорил! Даже на меня впечатление произвёл. Аж испугался, чуть ружьё – ружьё, я повторяю! – не выкрал. А на кой оно мне, спрашивается, надо?

Пока Андрей говорил сам с собой, Рада задумалась. Ружьё может пригодиться, особенно при таком накале страстей. Секты опасны, особенно там, где бог – не выдумка, а реальность. И тогда Рада тихо пробормотала: «Ну и дурак». Владелец ружья всё равно регулярно закладывал оружие своему товарищу, чтобы купить выпить, так что, не удивился бы, когда обнаружил пустой гвоздь.

Ту ночь он провёл у Рады, и, дождавшись когда она заснёт, Андрей выскользнул из постели и пошёл к пристройке. Повеяло затлостью. Он взял книгу и лопату, а затем ушёл. Андрей старался действовать незаметно для Леса, выбрал удобное место и выкопал яму. «Если она пролежала столько в тех условиях, значит книга, как и всё тут, магическая», – рассудил он. Притоптав землю и закидав её листьями, чтобы не было видно отличий между обычной и свежевскопанной поверхностью, он пошёл обратно. Он боялся что Рада, проснувшись и обнаружив пустую постель, потом могла спросить, почему его не было так долго.

Когда же Андрюша возвращался, то увидел, как некая тень движется в сарайчик, из которого он только недавно забрал книгу. Сердце ухнуло. Неужели кто-то эту книгу искал? Мужчина затаился, надеясь узнать, кто же пришёл за ней, но увидел, как оттуда выходит Рада. Он хотел сделать шаг назад, но оступился и упал. Женщина его заметила. Между ними произошёл разговор, который кончился договором.



***



Владимир проснулся от стука в дверь. Любовь тоже заворочалась, приподняла голову, но он сделал жест, означавший, что она могла ещё спать и не беспокоиться ни о чём. Женщина снова легла и тут же заснула в душной, наполненной запахом вспотевших за ночь тел, комнате, под шуршание тапочек мужа при его прихрамывающей ходьбе. Он же растирал глаза, пытаясь прийти в себя после какого-то тягучего, не особо приятного сновидения, успевшего позабыться. Владимир открыл, выслушал, оделся и вышел, не разбудив жену, пока рано было что-либо рассказывать, когда он сам знал слишком мало.

Его привели в Валерьеву избу, где они переговорили. Владимир всецело поддержал культ, обещав содействовать всем его целям. Не возникло у мужчины ни единой мысли против, он уже отдал и себя, и любимую, и кровь свою Лесу, когда привёз их сюда. До нутра своего от макушки – весь продался, целиком служил. Ещё о чём-то говорили они с Валерием под слабым жёлтым светом, а под утро Владимир ушёл и пересказал то, что можно было, жене.

- Как бы с Андрюшей только ничего не случилось, – только озабоченно квохтала она, не обращая внимания на переживания мужа, как и всегда. На то он и был мужчиной, чтобы оставаться незамеченным и обделённым. Андрюша же – другое дело, он сынок; для других, конечно же, тоже мужчина, тоже в тени, с попранными чувствами, и только она, мама, в действительности заботилась о нём, готова была приласкать и обогреть.

Всё то, что так долго настаивалось в его душе, вдруг подошло к горлу, ближе к языку, когда он готовился заговорить и вылить на Любовь кипучую смесь. Владимир многое стерпел с тех пор, как она родила. Обожание маленького набора гукающих звуков с мужским половым органом стало настолько всеобъемлюще, что оно вытеснило любовь другую, к каким бы то ни было мужчинам, кроме малолетнего сына. И так Владимир оказался на периферии сознания, больше функция, нежели человек.

Отец его был суровый, закалённый послевоенным детством, а потому чувств не проявлял, Вовка, не имея других примеров подражания, сам стал твёрд. Куда же девались эмоции? Сначала он рыдал, а потом с трудом проглатывал и заталкивал внутрь, с каждым разом они всё легче отправлялись в утиль, пока не начали проходить, не задевая его. Какая же фантасмагоричная свалка образовалась в такой душе! Благодаря этой профессиональной мимикрии, Любовь даже догадаться не могла, что с ним что-то так, просто малоэмоционален, как и все мужчины.

С каждым годом их брак становился всё более похож на удобное сожительство. Любовь этого не замечала, все её заботы касались сына, а Владимир в её мыслях присутствовал ровно в той мере, в какой был необходим для Андрюши. Однако, тот и не жаловался, скандалов в этой семье происходило не больше, чем в безусловно любящих семьях, и внешний покой уравновешивал внутреннюю отстранённость. Примерно на третьем году сыновней жизни, Владимир понял, что не любит его. Будь он более самосозерцательным человеком, то смог бы сказать, что это произошло потому, что он винит Андрюшу в своём разладе с Любовью, но такого откровения произойти не могло, так что он презирал сына всё больше, пока искренне и бессознательно не возненавидел его. Всё только усугублялось и Андрюшиной инфантильностью, и их борьбой за внимание Любови, и заталкиванием, и замалчиванием, и косыми взглядами, пока не поднялось и не вскипело. Концентрат эмоций прилил к голове и руководил его действиями.

Он ударил рукой по столу:

– Я про нас с тобой, а не про Андрея говорю! Можешь хотя бы сейчас подумать о нас? – он несколько раз ударил себя пальцем в грудь.

Любовь оторопела, никак не представляя, что Владимир может повышать голос – так она удивилась, если б шкаф неожиданно начал указывать ей, что в него складывать. Не успела женщина набрать в грудь воздуха, чтобы возразить хоть что-то, как Владимир снова заговорил:

– Хоть раз о нас подумай, Андрей уже вырос. Он всё же нашёл женщину, и ты больше не должна так о нём печься, он отделился от тебя! Всё! У него своя семья намечается, они сами как-нибудь решат, что им делать. Но нам нужно решить, что будем делать мы. Андрей точно останется, у него любовь, я тоже останусь, потому что с Лесом намертво повязан, уже набегался от него, устал, больше не убегу, а за тобой выбор: уехать или остаться. Если ты уедешь через неделю обратно, то местные проблемы тебя никак не касаются, тебе здесь не жить, но если ты решишь остаться, то нужно будет выбрать сторону. Я буду за Лес, он в итоге всегда побеждает.

Постепенно крик сошёл на повышенный голос, а к концу тирады ослаб совсем, став практически повседневным тоном. Затем Владимир, видя искажение любимого лица, к которому всё же смог сохранить давнюю нежность – остаток предродовых искренних отношений – смягчился.

– Андрей взрослый мальчик, уже отделился и теперь уже ни на кого не ориентируется, все дети в итоге оставляют родителей. Не нужно смотреть на него, когда будешь выбирать, это хорошо не кончится.

Любовь долгое время молчала, осознавая слова своего мужа. Его прямота и искренность поразили её, а за маской сожителя на пару минут проскользнул живой, шустрый молодой человек, так горячо любимый ею до рождения сына. Но, несмотря на это, она не смогла отказаться от Андрюши, не смотреть на его суждения при принятии этого решения. Женщина сразу поняла, что останется ради того, чтобы присматривать за сыном и проверять, как Рада будет за ним ухаживать, но вновь вернуться в эти практически инцестуозные отношения она не могла из-за сепарации сына и это её ранило. Придётся быть с Владимиром, снова пытаться разглядеть в нём, если не то, за что она влюбилась, то хотя бы то, за что можно было состариться в мирной, лёгкой любви.

– А... а что будет, если он ошибётся со стороной? – робко проговорила она.

– Не волнуйся, я позабочусь об этом, это важно для тебя, – он проговорил это со слабой улыбкой, потому что слова Любови уже подразумевали тот факт, что она останется с ним.

В тот же вечер один из рабочих, будучи в лёгком подпитии не дошёл до своего дома. Бездыханное тело с проломленной головой нашли в канаве. Синяки, ссадины на костяшках пальцев указывали на борьбу, но разве так необычны пьяные драки? И то могло быть простым совпадением, не указывающим на назревающий конфликт, если бы не саженец, присыпанный свежевскопанной землёй, и помимо воды залитый кровью умершего – то было ритуальное убийство.

К утру, вместе с промозглостью, через брёвна и кирпич дошла новость об убитом – она настолько искусно проникала внутрь голов, что будто во снах приходило это известие. Без слов появился образ Валерия, как причины этой расправы, не он сам, но по его наущению был убит рабочий лесопилки. Это был точечный удар – перчатка, брошенная Арсению в лицо, вызов на дуэль.

И он принял. С раннего утра находился на лесопилке и видел, как стекаются люди, которые ещё позавчера не проявляли особого интереса к его идее, теперь подстёгивались желанием защитить себя и близких не только от Леса, но и от сектантов. Они принялись укреплять один из цехов, обращая его в ковчег, надеясь защититься сразу от двух враждебный течений. Пришли, конечно, далеко не все, кто-то присоединялся к последователям Леса, зато их заменяли люди, не бывшие рабочими, но желавшие сопротивляться.



***



У Арсения не было цели истребить всех сектантов, его единственным желанием было одолеть Лес, тем самым убив двух зайцев, ведь если последователи лишатся своего божества, то станут обычными людьми. Но вот сектанты не щадили никого.

Начав с проб, маленьких, робких жертвоприношений с последовавшими за ними муками совести, они, постепенно, разгулялись. Прежде умерло несколько рабочих, неосторожно вышедших за пределы лесопилки. Валерий сказал пастве: «Они враги Лесу, а значит, и нам. Их убийство богоугодно». Затем, пошли и люди, которые отказывались выбирать сторону. Самой показательной была казнь Руслана и Людмилы.

Их привели к Валерию. Руслан, до того желавший остаться в стороне понимал, что сейчас, чтобы выжить, необходимо присоединиться, отбросить принципы и просто сохранить жизнь. Но Людмила не дала ему этого сделать.

– Мы знаем, что такое потеря близких, мы потеряли двух сыновей! А вы!.. Вы разбойники. Вы режете, вы убиваете, а ведь каждый убитый тоже чей-то ребёнок. Я знаю, что испытывает мать, потерявшая ребёнка и поверьте мне, вы не захотите этого узнать! А они узнают, каждый день всё больше! Мы не будем в этом участвовать.

Так она ответила за двоих, выйдя на шаг вперёд. Руслан готов был подчиниться ради её защиты, но она в ней не нуждалась. Тогда, связанных, избитых, их подвесили кверх ногами и друг за другом разрезали оба горла. Так и умерли в один день, как во всех самых красивых историях про любовь. Их кровью полили ближайшую яблоню, а тела вынесли на дорогу, ведущую к лесопилке.

О, несчастная! Ты была права, когда выставила Руслана за дверь. Зачем же ты снова впустила его? Неужели повелась на ухаживания и настойчивость? Ты не была счастлива с этим человеком. Он сломал твой характер, а затем вновь собрал его так, как нужно. О, несчастная! Ты – творение Франкенштейна. Но твои страдания были напрасны. Приходя домой, он обращался к мыслям о том, как мог бы уехать с Антоном и жить вдали от Леса, и только усилием воли возвращался твой муж в настоящее. Он не любил ни тебя, ни детей. Дети... твои сыновья умерли в трясине, потому что Руслан до последнего настоял на том, чтобы они остались. Он практически приказал не брать их, ведь Рада присмотрит. Рада, милая Радочка! Маме грустно смотреть на тебя. Перед сном твоя мама обращается мыслями к тебе, доченька, и плачет беззвучно, умирая от твоего несчастия. О, несчастная! Твой муж хотел продать и тебя, и себя сектантам, променять принципы на выживание. Но ты не дала, счастливая! И теперь хоть умрёшь собой. В один день, даже в один час, с человеком, который сделал тебя несчастной.

Узнав о том, что жертвоприношение успешно, старик не выказал эмоций:

– Надо убить и их дочь, – сказал дед Валерий, – если её родители вероотступники, то и она тоже.

– Подожди, – выступил вперёд Владимир.

Валерий прислушивался к нему, поскольку тот оказался шустр в исполнении сектантских надобностей, будто открылось у него второе дыхание и настала вторая молодость. Ловко прихрамывал он на ногу, когда совершал ритуалы и жертвоприношения, немногословно, но точно разрушал сомнения у мечущихся, и его уважали. Валерий не мог проигнорировать его, особенно в окружении остальных сектантов, и дал ему слово.

– Мой сын с ней. Пригласите их вместе, если он поручится, можно будет оставить. Как раз их и примем к нам.

– Уверен ли ты, что твой сын присоединится и поручится?

– Да.

– Ну, ступай, пригласи их к вечеру, пока мы приготовимся к обряду вступления.

И Владимир пошёл, уже у калитки услышал он громкий плач, похожий на завывания. «Рада узнала...» – подумал он, нахмурившись, но сорвал с сердца хомут, стягивающий до боли. Владимир сказал сам себе: «Они враги Леса, их смерть нужна». Он долго стучал в дверь, пока Андрей не вышел к нему, они неловко и кратко перебросились словами и разошлись.

Андрей вновь вернулся к Раде, сел на постель и держал руку на её плече, пока она лежала, прижав ноги к груди, уткнувшись головой в колени. Полчаса назад один неравнодушный человек принёс известие о найденных трупах Руслана и Людмилы, о зверстве, которое с ними совершили сектанты. Сначала Рада даже не изменилась в лице, продолжив убираться, переставила сахарницу, чтобы протереть под ней, убрала горшки с подоконника и сняла паутину из углов рядом с оконной рамой, а потом резко ослабела. Один из горшков выскользнул из рук, с громким стуком разбился на черепки, земля рассыпалась вокруг, обнажив голые корни цветка, а сама Рада оказалась на полу рядом с ним. У неё подкосились ноги, и следом, с задержкой в пару секунд, изменилось лицо, став похоже на страшную, гротескную красную маску. Звук застрял в горле и пару минут она просто хрипела, а потом взвыла. Андрей сжал зубы, а потом отвёл под руку и уложил на кровать, чтобы она не сидела на полу. Он положил руку ей на плечо, и больше ничего сделать не смог, так как не понимал её горя.

Чрезмерная опека не только лишила его многих практических навыков, но и урезала эмоциональный диапазон, только сейчас, глядя на Раду, он пожалел, что рос именно в таких условиях. Андрей испытывал к ней тёплое чувство, которое остальные бы назвали симпатией, но для него оно было максимумом возможностей его души, и он называл это любовью. Даже искреннего сочувствия, ощущения её горя, как своего, не было, и он просто смотрел, как женщина, любящая его, надрывает голос, и ничем не мог облегчить её страданий. Мужчину внезапно озарила мысль, что он бы не смог так плакать, если бы умерли его родители, он просто ощутил бы некоторую досаду от причинённых неудобств и пару дней проходил бы с апатией и ослабшим аппетитом. В вое, плаче не было слов, но теперь, чуть придя в себя, она заговорила дрожащим, срывающимся на крик голос.

– Это из-за тебя я чувствую! Если бы не ты, я бы ничего не почувствовала!

– Что? – с искренним недоумением спросил он, не понимая этого обвинения.

Хоть оно и было не беспочвенно, Рада не спешила объяснять, какие именно метаморфозы совершались в её душе после знакомства с Андреем, да и не в том состоянии она была, чтобы думать логически.

– Сектанты, они!.. – она не договорила, не хватило сил, голос сорвался на булькающий в слюне хрип.

– Да, я всё понимаю, – солгал он, на самом деле не понимая ничего.

Вой и истерика постепенно сошли на нет, громкость уменьшалась пропорционально исчерпыванию сил, только вот горе никуда не утекало. Она тихо всхлипывала, хныкала беззвучно – только плечи шевелятся, а вместе с ними и рука Андрея.

– Нам нужно пойти к ним сегодня вечером, – огорошил он, заметив, что Рада совсем обессилела и на новую волну всепоглощающей истерики уже не способна.

Она не подняла головы, не изменилась в лице, только глаза скосила, чтобы видеть его. «Я к ним не пойду», – говорил этот взгляд.

– Они нас также убьют, нужно сходить. Я всё решу, – и так неестественны были эти слова, исходящие от этого ребёнка переростка, что будь у Рады хоть какие-то силы, она бы усмехнулась.

Но не было никакой усмешки, она только глаза прикрыла, а веки – припухшие, а ресницы – мокрые, а лицо – красное; только покорность судьбе, мол, тащите меня, куда вам всем надо. Рада, обессилевшая, заснула.

Под вечер Андрей растолкал её, постоянно напоминал о том, что ей нужно собраться, когда та останавливалась на одном надетом носке, а потом смотрела в одну точку, а потом повёл её к штабу сектантов, месту их сборищ. Они прошли в открытую настежь калитку, которая походила на пасть с зубами, вся перекошенная, затем прошли по пищеводу тропинки и оказались в утробе бревенчатого дома. За тюлевыми занавесками виднелись тёмные силуэты, разглядывавшие пару, идущую по тропинке. Андрей потянулся к двери, но она предупредительно распахнулась перед ним, и человек, который раскрыл её, вперил взгляд на пришедших. Его лицо было знакомо, мужчина уже знал этого сектанта, но насколько же он изменился за эти дни. И глаза, бегающие, горящие, сухие, как у сумасшедшего заставили дрогнуть что-то в сердце Андрея, он понял, что главное не сопротивляться, не делать резких движений, ведь с сумасшедшими главное не спорить. Из сеней они прошли в основную часть дома, где собрались главные сектанты, люди, чьё присутствие оказывало влияние.

Рада, до этого шедшая как в припадке сомнамбулизма, сфокусировала взгляд, до этого направленный в спину Андрея, и оглядела комнату. Она видела старика Валерия, зачем-то облачившегося в расшитую рубаху из грубой материи, подпоясанный, в холщовых штанах – это было его рясой. Их вера всё же была ближе к язычеству, чем к христианству, и, хоть они имели одного бога, но поклонялись природному и естественному, а потому, чтобы вызвать нужные ассоциации и помочь пастве быстрее сориентироваться, переоделся. Белые волосы спадали на плечи, борода была по грудь, а в руках была какая-то ветка, обделанная под посох. Рядом, скромно, позади него незаметно сидел Сергей Патлатый, которого не было видно за величием Валерия, он ничего не решал и находился в этом доме как один из предлогов, на которые можно ссылаться при проповеди. Была и Лера, которая изначально была за сопротивление Лесу, но после, увидев, что Арсений ничего не предпринимает, быстро сменила сторону, ей было не принципиально бросить давнего товарища. Также, в комнате присутствовали люди, исполняющие роль служек в церкви.

Андрей же, первым делом обратил внимание на свою маму, лицо которой наполовину было укрыто за плечом отца. Выражение в целом было ласковое и боготворящее, к которому мужчина уже давно привык, но появились непонятные нотки, которые он тут же распознал. Атмосфера дома, странное выражение на лице матери, непонятные предметы явно ритуального типа на столе, старик Валерий, патриархом сиявший в комнате белизной своих волос – всё это взбаламутило ему душу. Сердце застучало, на лбу появилась испарина, происхождение которой, он надеялся, остальные спишут на удушливый воздух со стойким ароматом жжёных трав, тогда он посмотрел на Раду. И именно в этот момент действительно испугался. Всё лицо её было напряжено: губы, сжатые в полосу, чуть нахмуренные брови, лёгкая складка на лбу, и ничего не двигалось, как навсегда окаменело, даже ноздри не раздувались, будто она и не дышала. Андрей попросту не ожидал увидеть, что Рада может иметь такое выражение лица, твёрдое, ненавидящее, агрессивное. Он предпочёл отвернуться, поскольку смотреть на ритуальные нож и сектантов было куда приятнее, чем на неё, в этом он позволил себе смалодушничать.

Они сделали пару шагов вперёд, оказавшись в середине комнаты, слухом уловили, что сзади встали ещё люди, и, таким образом, попали в сомкнутое кольцо. Слабо горели несколько лампочек, висящих на своих же проводах под потолком – как бы не проповедовал Валерий о полном подчинении Лесу, но отказаться от благ цивилизации уже не мог.

– Андрей, я обо всё договорился, иди к нам с Радой, примем, обвенчаем по-нашему, – прервал тишину Владимир, – будем жить одной семьёй в общем доме...

Он прервал свои идеалистические мечты о патриархальной традиционной семье, когда Валерий поднял свою сухую руку вверх.

– Молчи, не ты должен зазывать, а он уговаривать.

И Владимир осёкся. Валерий был прав, ему не стоило позволять родственным чувствам затмевать религиозное поклонение Лесу, сейчас всё было за Андреем, это ему стоило доказать, что они должны взять дочь еретиков и его, её любовника.

Рада молчала, не пытаясь оправдываться, да и вообще что-либо говорить. Её лицо было бледно, в морщинах, с синяками под глазами, горе за несколько часов состарило её на несколько лет. Взгляд был прям и твёрд, пуст, но эта пустота показывала больше, чем если бы глаза горели ненавистью и презрением. Андрей, потерявший решимость, растерявшийся от атмосферы этого места, снова посмотрел на неё и больше ему ничего не потребовалось, чтобы вспыхнуть и взбунтоваться.

– Ну, мы не собираемся к вам вступать, как бы. Вы мучительно убили родителей Рады, да и многих других, так что... нет, спасибо.

Любовь изменилась в лице, жестами и ужимками пытаясь подсказать ему правильные слова, как мальчику на утреннике, но искренне испугалась, когда он, глядя прямо ей в глаза, чётко проговорил другое. Сначала она рванула к нему, но Владимир вовремя удержал её на месте и приставил палец ко рту, указывая не шуметь.

– Тогда мы принесём вас в жертву, – просто, будто объясняя дважды два, сказал Валерий, для него убийства стали будничным явлением, – Ваша кровь напоит Лес, укрепит его корни и наполнит листья. Если вы так слепы и глупы, что не смогли поклоняться ему, то послужите иначе...

Он явно собирался продолжать говорить, пока круг смыкался вокруг новых агнцев, что было слышно по скрипу досок, но Андрей, приподняв майку за край, достал оттуда обрез. Мужчина направил дуло на старика, рука его не дрожала.

– Я люблю Раду и я готов пристрелить тебя, чтобы защитить её. Даже бессоницей мучиться не буду, всё равно жить тебе не долго, дед. Но...

Он не смог договорить, его руки дрожали. Андрюша не смог договорить, его угрозы были пусты, потому что у него не было сил выстрелить в человека. Тогда Рада выхватила у него обрез – все силы этой женщины сконцентрировались в едином порыве. Она решила договорить за Андрея эту речь:

– Вижу же, что жить тебе хочется. Так живи, только поклянись, что никто из сектантов нас не тронет. Лесом поклянись, верой в него поклянись – чем угодно, только бы ты не смог нарушить! А то смотри, тут два патрона, один в тебя, другой в Патлатого – и нет секты!

И если на Андрюшу смотрели со снисхождением, то сейчас все замерли, как зачарованные, уставившись на оружие и человека его держащего, огнестрел всегда внушал благоговение. Первым отмер Валерий, снова поднявший руку вверх, так он давал сектантам знак отойти от Андрея с Радой.

– Клянусь Лесом, своей верой в Лес, и своей послесмертной жизнью, что никто из сектантов вас не тронет.

С тем Андрей, взяв Раду под локоть, быстрым и широким шагов вышел из дома, за калитку и пошёл прочь оттуда. Ему не терпелось сбежать.

Рада пристрелила бы Валерия, если бы не Андрюша. Она бы застрелила и Валерия, и Патлатого, а потом вскрыла бы себе горло, но теперь на ней была ответственность. Хоть никто и не проводил ритуал, но некий обряд всё же произошёл: Андрюша от матери перешёл к ней, к Раде, и теперь ответственность за его благополучие лежала на ней. Воспоминание о смерти братьев всё ещё было свежо... и женщина поступила ровно так, как сделала бы ради них. Это ведь она выкрала то ружьё, а потом приказала его обрезать.

Тем временем Валерий поднял беззлобный взгляд на настоящего владельца ружья и тот начал оправдываться:

– Клянусь, пьяный уснул, проснулся, ружья нет. Думал снова под залог деньги взял, ружьё оставил. Я не знал, что его украли!

Валерий не сказал ничего, владельца ружья заперли в подвал и наложили епитимью. Старик и хотел бы принести его в жертву, да кровь алкоголика была слишком грязна для чистых лесных корней.

Любовь стояла бледная, недвижимая, дышала надсадно, её зрачки расширились. Её бросило в дрожь, хотя в помещении было чрезвычайно жарко и душно, руки изошлись в треморе. Владимир заметил это, усадил жену на стул, начал говорить какие-то успокоительные слова, но все они били не по цели, он не понимал, чем вызван её стресс. Ему казалось, что всё происходило из-за страха за судьбу Андрея, который, не примкнув ни к одной стороне, таким образом оказывался врагом обеих. Но не это терзало женскую грудь. В первый раз за всю жизнь Любовь ощутила себя ненужной, отрезанным ломтем, сын больше не нуждался в ней, открыто шёл против её воли, и, казалось, при принятии своего решения больше заботился о другой женщине, чем о ней. Это шокировало её, ударило так, что за всю жизнь она так и не смогла восстановиться. Тогда она подняла взгляд на Владимира, наконец услышав, что он что-то говорит, и посмотрела по-настоящему, как на мужа, а не функцию. Страница перевёрнута, началась новая часть, назад ничего не вернуть, осталось только сохранить в памяти прошлые главы и перешагнуть через них, чтобы начать новую.



***



Ночь. Ни шороха, ни шелеста во всём Лесу. Два помещения лесопилки переделаны под общие спальни: женщины справа, мужчины слева. Теперь многие жили здесь безвылазно, поскольку заходить в ПГТ стало опасно, переселили и свои семьи, однако еда рано или поздно закончится и придётся идти в открытый конфликт, это понимали все, но вслух не говорили. Арсений Павлович ничего не предпринимал и люди, особенно Влад, начинали роптать и перешёптываться.

Арсений понимал их нараставшую злобу, не проходящее беспокойство – сектанты развернули очень бурную деятельность – но прекрасно осознавал, что эти люди не были их основными врагами. Нужно было сохранить силы, чтобы напасть на Лес. Но первое, ярое и яркое чувство, простаивая без дела, сковывало мысли и изводило, руки маялись без работы и сопротивления, голова гудела от постоянного чрезвычайно сильного стресса. Некоторые мучились бессоницей, кто-то страдал от проблем с ЖКТ, иные медленно заполнялись жёлчью от умственного и физического бездействия. Арсений чувствовал, что его авторитет сыпется, как песок сквозь пальцы, что ситуация выходит из-под контроля, но не мог остановить ничего из этого.

Первые дни он умело раздавал задания: забить окна, оставив бойницы, укрепить двери, наточить копий, организовать дежурства – много было деятельности на любые способности и умения. Только вот они быстро кончились. Сам Арсений не до конца понимал, зачем всё это нужно. Непосредственно с Лесом сражаться не получиться, их враги – Посланники; однако никто не знал, где они прячутся и когда выйдут, они были исполнителями воли и никто не мог предугадать, чего пожелает Лес. Соответственно, просидеть в этой засаде вполне можно было и год, и десять, и пятьдесят лет, и то если исключить тот факт, что Посланников несколько, а действую они в основном поодиночке. Умом Арсений это понимал, но решил полагаться на авось. Он надеялся, что сектанты правы и Лес скоро отреагирует на убийство той твари, а потом и на возможное убийство Посланника, и до этого момента было необходимо сохранить людей в строю. Валерий вызывал у него серьёзные опасения, поскольку тот мог сделать нечто такое, что станет катализатором для полноценного столкновения, но не менее сильно он боялся из-за Влада, который в последние дни был странно молчалив. Арсений не хотел открытого конфликта, не желал резать вчерашних товарищей ни за что, но один человек не может удержать все возможные исходы в голове и предотвратить их, а всякому долготерпению, даже русскому, рано или поздно приходит конец.

Но вопрос решился сам собою, жёстко и решительно.

Ночь. Первые шорохи. Часовой задремал. В женской комнате, на матрасе, сопел маленький мальчик, он спал рядом с матерью, раскинув руки и ноги. Стоял запах множества тел, скарба, воздух, профильтрованный множеством лёгких не один раз, был спёрт, но от этого было тепло и в какой-то степени уютно. Пока не начало вонять дымом. Ребёнок, разбуженный тем, что мать взяла его за руку до боли цепко, тут же оказался на ногах и закашлялся, ничего не было видно, не от отсутствия света, он был жёлтый и горячий, а от плотного чада.

Люди толпой кинулись к дверям, в противоположную от пожара сторону, но там их уже ждали сектанты, завязалась всеобщая драка. Нельзя было вычленить ни звука, ни части тела, ни человека в этом всеобщем монструозном действии: оно кричало множеством голосов, имело невообразимое количество конечностей, существо из общей людской истерической массы. Кто-то бегал, кто-то колол, кто-то бил, кто-то кусался, и трудно было понять на чьей стороне человек. Если драка забрасывала рабочего к сектантам, то он принимался за сектанта, и также избивался. Никто ничего не понимал. Выли, кашляли, задыхаясь в подползающем дыме, давили людей, кусались и царапались.

Только двоих не было в этой толчее: Арсения Павловича и Влада. Первый забился в угол, как мышонок, спрятался и не выходил, ожидая, чем всё кончится. Влад же бегал от окна к окну – все они были забиты досками и каждое горело, сектанты постарались, рассчитав поджог. Затем, найдя место, где пламя ревело не так сильно, Влад, на секунду замешкавшись, прыгнул в это окно, полусгоревшие доски поддались под весом его тела и треснули. Его кофта занялась пламенем, он катался по земле, пытаясь сбить его, затем сбросил её с себя. Приземлился он неудачно, а потому придерживал болящую руку. Он знал, где стоит машина их директора, Арсения Павловича, который и до лесопилки предпочитал ездить, хотя идти было необходимо всего около полутора километров, также он помнил его привычку не доставать ключ из замка зажигания. Мышонок прекрасно понимал, что никто не будет пытаться у него украсть или угнать, ведь тогда он может лишиться работы и никуда больше не устроиться, потому что в ПГТ катастрофически мало рабочих мест, а машина всё равно стояла под камерой.

Влад залез в неё, завёл и с выключенными фарами помчал к административному корпусу, в котором все и располагались. Увидев толчею, он ещё сильнее надавил на газ и врезался в спины сектантов, которые не услышали рёва мотора в общей какофонии. Влад переключил коробку передач, отъехал назад, затем снова въехал в толпу, но в третий раз сделать ему это не удалось. Кто-то резко открыл дверь, вытащил его на землю и прирезал. Сектанты, потеряв множество людей, убежали, из здания наконец смогли выйти рабочие, откашливаясь. Все отошли на достаточное расстояние, тихо и ловко вышмыгнул и Арсений, хоть и был весьма грузным мужчиной. Люди заснули прямо на траве, им не было дела ни до чего – настолько они устали.

Поутру, ещё до появления солнца, один из рабочих проснулся, и, увидев нечто необычное, протёр глаза, он не верил тому, что видел, и перебудил остальных. Из Леса двигалась длинная процессия во главе со всеми четырьмя Посланниками, за ними, на четвереньках и на двух ногах, выходили твари, имевшие мало общего с человеческим. Выжженный остов привлёк внимание одного из идущих спереди.

– Ха!.. А-ха-ха, а-а, – давился истерическим смехом Комос, – они!.. Ха!

Так отреагировал он на кучу трупов, лежащих вповалку, на кровь, всё залившую, на запах палёного мяса. Пир и Морос почти одновременно дали знак и куча человекоподобных тварей накинулись на тела, чавкая, дерясь, взвизгивая, как шакалы. Терион с внутренним неудовольствием старался игнорировать это, а затем, чтобы окончательно отвлечься, спокойно заметил:

– Ты действительно всё исправил, Комос. Как и говорил.

– Я ничего не делал, только наблюдал на случай, если бы пришлось немного подкорректировать, но нет! Они справились сами! Сами дуг друга поубивали, сами усилили Лес, ха!..

И Комос, только отошедший от прошлого, растворился в новом приступе смеха.

Так получилось, что люди, готовые сражаться с Лесом и Посланниками, увидели тех гораздо раньше, чем сектанты, безоговорочно им поклонявшиеся.