История человека, который не пожимал рук

     Я был молод и амбициозен. Мне было двадцать лет, и я числился студентом Королевской академии изящных искусств по классу скульптуры, потому что начал проявлять склонность к ваянию фигур из глины и гипса ещё в детстве. На самом деле я уже хотел всё бросить, потому что был не слишком доволен тем, как нас обучают. Профессора преподавали устарелыми методами, относясь с нетерпимостью ко всему новаторскому. Они давали нам только такие задания, которые не позволяли студентам по-настоящему проявлять себя. Поэтому я считал, что всё, что было возможно, Академия уже дала мне.
     Я всегда стремился к Красоте. С тех самых пор, как полюбил Искусство. Я видел себя служителем Красоты, хотел дарить людям радость, воспевая её во многом при помощи женских форм. Как я уже сказал, я был молод и очень амбициозен. Я трудился не покладая рук над своими скульптурами, и уже по одному этому считался одним из лучших студентов. Мне пророчили большое будущее, если только я откажусь от своих фантастических идей воспевания всего самого чистого, прекрасного и совершенного и стану браться за любые заказы от власть имущих, но я этого не хотел. Вот почему начал задумываться, не пора ли оставить университетские стены. Но для этого стоило первым делом заполучить славу, представив взорам публики и комиссии какое-нибудь своё творение на одной из ежегодных выставок, проводимых в стенах Академии.
     Я планировал создать величайшую работу, настоящий шедевр. И сделал это. Изваял совершенную богиню Иштар из розового мрамора, с инкрустацией глаз из малахита и со вставками на местах браслетов на руках и ногах из лазурита, отчего она стала казаться живее самой Галатеи. Я надеялся получить за неё первую премию, надеялся на то, что мою работу купят, пока она ещё находится на выставке. Таким образом я достигну известности и с презрением откажусь от продолжения обучения, продемонстрировав обществу, что не образование дало мне богатство, а единственно мой талант и жажда работы.
     Однако члены комиссии категорически отказались принимать мою работу.
     Они заявили, во-первых, что работа не соответствует требованиям, так как не из одного материала выполнена (они сомневались потому, вполне ли я владею техникой литья; как будто прежде не убеждались, что мне подвластно всё, чему нас обучали), а во-вторых, не имеет сюжета, потому что застывшая в милостивой позе античная женщина не несёт никакой смысловой нагрузки. Закостенелые старики ничего не поняли. Я заявил, что смысловая нагрузка есть, и ещё какая. Я воспеваю Красоту, а это главное в Искусстве. Но они отозвались, чтобы я воспевал её в канонических рамках и учитывал требования выставки, и предложили попробовать в следующий раз, не нарушая правил. Они даже слушать не стали, когда я начал втолковывать им, что чувственную сторону жизни нельзя строго регламентировать.
     Я был жутко обижен, ведь отказ означал крушение всех моих планов и надежд, которые я возлагал на свою дальнейшую судьбу. Я столько сил отдал этой скульптуре, ночей не спал, размышляя над усовершенствованием мелких деталей, а моё место и первую премию занял бесталанный подражатель, не имеющий ни собственной манеры, ни вкуса, лишь преклоняющийся перед тем, что ему говорят. Я был сокрушён.
     В этот самый момент моей жизни и появился Колдун. Конечно, он с намерением познакомился со мной, и я, как и многие другие до меня, заключил с ним сделку, потому что не смог отказаться от столько щедрого и желанного предложения.
     Дело было в моей мастерской. Когда он пришёл, я не мог работать от горя и сидел с отсутствующим выражением на лице перед кучей поделочных камней.
     - Мне хочется помочь тебе, - начал он. – Ты так молод, а некоторые твои работы уже дошли до меня. Я оценил по достоинству твоё воспевание божественной красоты. Это Искусство с большой буквы, говорю я тебе. Правда, у меня нет денег. Но тебе всего-то и нужно получить признание, чтобы прославиться и не знать нужды, которую ты знаешь сейчас, будучи студентом. Я предлагаю тебе это признание в обмен на твои чудесные молодые руки. Эти длинные точёные пальцы и мощные ладони не знают боли и должны стать моими. Такова моя цена.
     Сперва я не согласился, потому что мне самому нужны были мои руки, иначе как бы я тогда стал ваять прекрасных женщин.
     - Как же я тогда буду работать? – возразил я.
     Но он отбил все мои сомнения уверенными доводами, на которые мне было нечего возразить.
     - Но разве молодой человек работает не сердцем? Разве в пальцах хранятся знания по обработке материала? Разве не воображением создаются шедевры?
     После таких заявлений я посчитал, что он абсолютно прав. Колдун умеет подбирать момент, когда человек в таком отчаянном положении, что забывает об осторожности. Мне и в голову не приходило, что он намеревается коварным образом меня обмануть, чтобы заполучить мою чистую душу в свои сети. По виду он был таким тщедушным стариком с небольшой долей хитрецы во взгляде, который словно бы спрашивал, отважусь ли я на такой обмен, или же больше говорю, чем на самом деле что-то предпринимаю.
     Итак, я заявил, что согласен, а он совершенно не к месту жутковато расхохотался. Потом Колдун заверил меня, что перемена рук произойдёт безболезненно, да и не прямо сейчас, а ближе к холодам, когда его пальцы имеют обыкновение чувствовать себя дискомфортно. Так что у меня ещё было время, чтобы попрощаться со своими молодыми кистями скульптора, в которых, оказывается, таилось столько достоинств, что я о них и не догадывался, пока не лишился.
     Однако обещания с его стороны не замедлили себя долго ждать. Я как раз закончил скульптуру загадочного Сфинкса в образе хорошенькой девушки, когда узнал об открытии другой выставки, организованной впервые, куда принимались работы, которым было отказано во всех других официальных местах. Так что как раз эту скульптуру я туда и отнёс, и её у меня приняли.
     Уже в первый день открытия моё творение произвело фурор и буквально все посетители им восхищались, включая злейших критиков. А через четыре дня её перенесли в центр зала, чтобы не создавать толчеи, потому что многие приходили специально, только чтобы поглазеть на моего совершенного Сфинкса и понять, что красота творения рук человеческих ещё не утрачена окончательно, как это пророчили с тех пор, как завершился Ренессанс.
     Что удивляться, что именно мне вручили первую премию, а Сфинкс был сразу куплен известным критиком и коллекционером современного искусства. Очень быстро, буквально за месяц, я получил всё, чего хотел. Я почувствовал себя всемогущим и значимым в этом мире и, конечно же, оставил Академию, потому что заказы так и посыпались на меня.
     Я часто представлял себе лица тех, кто отказал мне в первый раз, и ощущал удовлетворение. Своим новым подходом к изобразительному искусству я поспособствовал тому, чтобы профессоров Академии начали считать отжившими свой век не только студенты. Во всех интеллигентных кружках мнения разделились на противников и приверженцев Старого и Нового.
     Жизнь удалась, так что я и думать забыл о своей части сделки, но Колдун всегда получает обещанное и никакими путями не отнять у него того, что положено ему по праву. По крайней мере, я рад, что обмен произошёл ночью и что я обнаружил свои изменения в одиночестве. Утром я почувствовал некоторую тяжесть и скованность в пальцах и только тогда обратил на них внимание. Свершилось! Начиная от запястий отныне у меня были старческие кисти со вздувшимися венами и искривлёнными толстыми пальцами с короткими ногтями. На тыльной стороне ладони росли жёсткие пучки седых волос. Кожа была грубой и морщинистой. С невообразимым отвращением смотрел я на это безобразное несоответствие с моей молодой и вполне привлекательной внешностью, которое отныне и навсегда стало моим.
     Понадобилось время, чтобы принять это, но с этих пор я неизменно начал носить перчатки и снимал их только, когда был уверен в своём уединении. Однако даже в них я боялся, что кто-нибудь узнает о моих старческих кистях, почувствовав их через рукопожатие, поэтому перестал пожимать руки вовсе, ссылаясь на то, что якобы перестал выносить чужие прикосновения и отношусь терпимо только к камню или металлу, или любому другому своему поделочному либо вспомогательному материалу. Моё пожелание восприняли, как одно из очередных чудачеств, свойственных подлинным мастерам и гениям. Я прослыл оригиналом, но с моими капризами мирились, потому что богачи наперебой предлагала мне свои заказы. Всякий мечтал иметь в доме мою скульптуру.
     Я бы мог жить с изменениями, если бы у меня просто были старческие руки, но они ещё и внутри чувствовали себя по-стариковски, были больными и вялыми. Пальцы корчились от непогоды, ощущали тяжесть от усталости, они несли бремя, наложенное на них временем, всех тех лет, что прожил Колдун. Из-за этого я стал работать дольше, чем прежде, и с большими трудностями. Мне было непривычно управляться с мышцами и нервами, которые не слушаются и болят, и пальцами, которые с трудом разгибаются и сгибаются.
     Так Колдун обманул меня в первый раз, ведь мои прежние кисти как раз и придавали камню необходимую лёгкость и воздушность, отчего ни одна статуя не выглядела грузной и тяжеловесной. Я стал вести настоящие сражения, придавая материалу необходимую форму. Мне было больно, но из-за этой боли я лишь ещё усерднее и упорнее работал, доказывая в первую очередь себе, что моё Искусство идёт от сердца, в котором навечно поселилась Красота. К тому же всегда, как бы трудно мне ни было, жизнь без Искусства ничто для меня, так что и на смертном одре я продолжал бы работать, делясь своей Красотой с миром, преподнося ему свои идеалы. Так что я не щадил своих скрюченных старческих пальцев, когда, например, долбил долотом по мрамору или резцом формировал податливый гипс. Так сильна была во мне потребность творить, даже сильнее славы и прочих мирских богатств. Присутствовала, конечно, ещё доля тщеславия, потому что мне хотелось оставить значительный след в истории в качестве величайшего скульптора всех времён и народов. Если бы во мне было несколько меньше самолюбия, Колдуну навряд ли удалось бы закинуть на меня свои сети.
     Сколько-то времени, должно быть, прошло, но события так стремительно развивались, что мне показалось, прошли года. Я добился известности и богатства, а вместе с ними пришла и независимость. Конечно, появилась ещё некая неудовлетворенность своими произведениями, но я, как и многие, у кого стремление к совершенству сильно, надеялся, что следующая моя скульптура обязательно окажется лучше предыдущей.
     Деньги от первых заказов позволили мне обзавестись огромным домом в престижном районе столицы и мастерской, которую я обустроил со своими представлениями того, как художнику должно работать. Я начал жить на широкую ногу, стал бывать в обществе, но всё же большую часть дня уделял работе. Я бился и бился над достижением совершенства, тратя часы на этюды и подготовку, как будто всё ещё был неопытным учеником, а не признанным мастером.
     Я бы желал, чтобы бездушный камень передавал подробный рельеф живого тела, вплоть до пористости кожи. Пусть графам и лордам нравились мои работы, собой я оставался извечно недоволен. Я знал, что способен на большее, и чувствовал, что в данный момент виной всему эти проклятые старческие руки. Старик меня обманул, утверждая, что кисти не имеют такого уж большого значения как важная составляющая самочувствия человека. Так что я собирался разыскать его, чтобы любыми путями получить обратно свои руки, без которых не мог нормально работать, или хотя бы любые другие, но молодые, не знающие усталости и боли, но все мои поиски не дали никакого результата. Старик как в воду канул. Никаких следов не осталось, указывающих на то, что когда-либо он был у меня в мастерской, и если бы не мои стариковские кисти, я бы отважился думать, что сам выдумал эту встречу, что она была миражом, фикцией, пылью. Так что пришлось мне оставить всякую затею по этому поводу и как-то жить дальше с тем, что имел.
     И тут вдруг я как-то внезапно понял, что моя Елена Троянская, над которой я в данный момент работал, станет настоящим шедевром, тем совершенством, о котором я всегда мечтал со времён Иштар, гимном Красоте, которую я поклялся воспевать на протяжении всей жизни. Я ведь знал, что всё-таки чего-то стою. Елена не могла принести мне чего-то большего, чего бы я не имел, только удовлетворение сердцу.
     Когда она была готова, я представил её взору публики. Каково же было моё удивление, когда никто из них не упал в обморок от восторгов и вздохов, а наоборот, многие заключили, что мастер выдохся или изжил себя, раз сотворил почти копию свей прежней работы и решил в качестве оригинальности добавить небольшую деталь, надеясь, тем самым, что его остроумие будет оценено, но на деле эта излишняя деталь безобразна и портит общее впечатление. Критики тоже были единодушны, но никто из них так и не смог точно сказать, в чём же именно проявляется безобразие Елены Троянской. Я заявил, что решительно не согласен, и меня чуть ли не носом ткнули и задали прямой вопрос: разве эта деталь, лицо похотливого старика, служит воспеванием Красоты? Я понятия не имел, откуда оно взялось. Оно не присутствовало в моём замысле, но стиль выполнения был несомненно мой, так что я не мог ни отпереться, ни что-то внятное объяснить.
     Нечто подобное стало повторяться раз за разом, как своего рода проклятие. За что бы я не принимался, намереваясь в очередной раз воспеть Красоту, взорам публики открывалось совершенно не то, что представлялось мне. Я посвящал всего себя новой идее, трудился, не покладая рук, иногда падая от усталости едва ли не замертво, и по праву считал, что очередной шедевр должен превзойти все предыдущие. Но, вынося работу на общественный суд, становилось ясно, что другим она представляется совершенно иначе. Либо в скульптуре присутствовала какая-нибудь незначительная отталкивающая деталь, к примеру, безобразная рожа, жуткая гримаса, либо поза основной фигуры имела двоякий смысл, которого я прежде не замечал, но неизменно на который указывали критики, так что моё творение обязательно толковалось в неверном ключе. Работал я в здравом уме и потому не мог понять, в чём тут дело, но не оставалось сомнений, что происходит нечто загадочное.   
     Так что моя слава носила недолгий успех. Богатые заказчики и важные персоны всё реже обращались ко мне, потому что получали не совсем то, что ожидали, а затем и вовсе перестали, а буквально все выставки отказывались принимать мои работы, ссылаясь на то, что они могут шокировать простого зрителя либо же откровенно порочны для выставления на всеобщее обозрение. Я пользовался популярностью только у оригиналов, но таких было меньшинство, и только один лишь музей ужасных диковинок и странностей согласился выставлять мои скульптуры в отделённом ширмой закутке, где находилось всё самое отвратительное из экспонатов, созданных человеческой мыслью.   
     Я успел скопить достаточно за свой недолгий успех, чтобы не знать нужды. Но отныне, не имея заказов, я считался отверженным, и это более волновало меня. Я хотел нести в мир Красоту, но не мог этого.
     Я искренне не понимал, почему, за что я не возьмусь, всё получается у меня двоякого толка, с тем смыслом, который я никогда не вкладывал в свои работы. Нет сомнения, что тело и декор были воистину прекрасны, а мастерство резчика не знало изъяна, но вот выражение лица или жест, или какой-нибудь случайно оказавшийся предмет… Я не держал в голове ничего такого, но на деле получалось иначе. Создавалось впечатление, что я намеренно проповедую грех, что я поощряю его и подталкиваю зрителей от христианства обратно к язычеству.
     Я продолжал работать в своей мастерской, надеясь, что мне удастся избавиться от наваждения и вернуться к тому, с чего я когда-то начинал. Я ведь уже достиг совершенства с богиней Иштар, со Сфинксом. Моя мастерская была заполнена скульптурами и скульптурными группами, которые никто не покупал, и сырыми заготовками, над которыми я так старался, но каждый раз приходил к одному и тому же результату.
     Я понял, что это проклятье старческих рук, которые изначально не были моими. Они были сплошь увязшими в грехе и несли его во всё, к чему бы не прикоснулись. Это были злые руки. Дурные, порочные. Я был ослеплён колдовством поначалу и не замечал этого, а сейчас нёс расплату за свою беспечность и жажду прославиться. Потребность творить была так же сильна во мне, как потребность в пище и воде, но оставался единственный выход прекратить всё это, положить конец дурному началу - отказаться от работы вовсе. Однако Колдун, никогда не оставляющий своих жертв в одиночестве, не позволил мне этого.
     Работа стала моим наваждением. Теперь даже в часы отдыха мои мысли возвращались в мастерскую. Так что я либо работал у себя, создавая очередную омерзительную вещь, либо находился где-либо и при этом испытывал непреодолимую тягу вернуться к своим начатым камням или гипсовым формам, и едва ли во мне находились силы противиться этому зову. С каждым разом он становился всё настойчивее, а я всё менее был способен на сопротивление, так что в скором времени уже и не выходил из мастерской. Жил отшельником, крайне редко с кем-либо общаясь. Там же я обустроил себе место для недолгого ночного отдыха, длящегося всего-то четыре часа, ел и пил тоже за работой. Пальцы, которые раньше по-стариковски болели, сражаясь с камнем, теперь словно были наполнены поистине дьявольской энергией.
     С каждым разом мои скульптуры становились всё ужаснее, теперь в их выражениях и позах таилось самое настоящее сущее зло. Даже мне самому было жутко на них смотреть, а ведь я был их создателем. Что уж тут говорить об обычном человеке, если бы он попал ко мне. Неизменная инкрустация глаз придавала им живой блеск, особенно усиливающийся в сумерках. Подобные существа, уже не столь благородные женщины из античных мифов, могли быть порождены бредом сумасшедшего или ночными кошмарами убийцы. Их можно было приписать и воспалённому сознанию, и порочной развратной сущности. Но я никогда не обладал ни тем, ни другим. Я всего-то желал добиться признания своей совершенной работой. Многие желают прославиться, что в этом такого? Но Колдун выбрал именно меня, и теперь я расплачивался за своё горячее желание.
     Я начал молиться каждый день, чтобы всё это кончилось, ведь подобное умопомрачение было мне горячо ненавистно. Я молил об избавлении. Я стал посещать церковь, чего раньше не делал. Я просиживал часы внутри, потому что только там потребность создавать омерзительные вещи становилась чуточку меньше, и мой рассудок и тело могли прийти в норму. Очень скоро мне удалось устроить так, что меня приняли ночным сторожем. Сейчас, я думаю, что и этот момент был подстроен Колдуном, чтобы я окончательно запутался в его колдовских сетях и стал бы, наконец, его собственностью. Мои обязанности не были сложными: следить, чтобы ночные посетители соблюдали порядок в церкви да чтобы не гасли свечи. Зато я мог сутки напролёт проводить внутри церкви. Знаменитый скульптор стал жить, как нищенствующий монах. Он добровольно избрал подобное существование, хотя обладал значительными средствами и особняком в престижном районе, но его насущной потребностью было спасти свою душу. Если бы каждый из нас думал о ней всегда в первую очередь!..
     Уже две недели как я жил в относительном спокойствии и безопасности. Ничто не тревожило моего сознания, желания создавать кощунственные вещи не донимали, руки не теребили каменные поверхности. Я только по-прежнему не снимал перчаток и не пожимал рук, да привык скрывать лицо под низко надвинутым капюшоном, чтобы не привлекать внимания. И тут и произошло то, что ускорило мою кончину и привело к рабству у Колдуна.
     Я начал замечать, что сразу после официального закрытия церкви приходит хрупкая фигурка, вся закутанная с ног до головы в тёмное, так что нельзя разглядеть лица. Я думал, это какая-нибудь молодая женщина приходит сюда, чтобы найти утешение от страданий, которые она тоже могла испытывать по разным причинам. Я испытывал к ней симпатию, но держался на расстоянии, потому что не мог позволить себе общения с людьми. Они могли начать задавать вопросы, а я не желал ни отвечать на них, ни придумывать достойных оправданий. Я и так был измучен бесконечной борьбой с самим собой. Но однажды с её головы спал капюшон, и хотя она почти сразу снова низко натянула его, я успел заметить, что юное создание отличается удивительной красотой.
    На этот раз она недолго пробыла в церкви и скоро ушла, а я понял, что влюбился без памяти. Моя жизнь ещё не была кончена, раз за однообразием дней я вновь мог испытывать нечто большее, затронувшее глубоко все мои чувства. Теперь я страшился, что следующим вечером она не придёт, раз открылось её лицо, но она пришла. Она видела во мне всего-то церковного сторожа, но я осмелился навязать ей своё присутствие, а она не была против. Я не стал спрашивать ни её имени, ни для чего она приходит сюда каждый вечер, а просто начал рассказывать ей о скульптурах в этой церкви, а потом и о других знаменитых изваяниях святых. Занятия в Академии оказались не так уж бесполезны. Красавица слушала меня с огромным интересом, а я сообразил, что не испытываю больше тяги к дурной работе. Любовь излечила меня (Колдун хотел, чтобы я в это поверил; начался лишь следующий этап пути моего порабощения), так что я робко спросил, смею ли надеяться, что она не перестанет приходить. Я одинокий человек и мне хочется, чтобы в моей жизни был кто-то, с кем иногда можно поговорить. Она заверила, что на этот счёт мне нечего беспокоиться.
     Так стали проходить мои ежевечерние встречи с прелестной Зенобией, которая наполовину имела в себе восточную кровь и потому её внешность представляла для меня особое очарование. Она жила с тёткой, но та уделяла племяннице ровно столько внимания, сколько требовало сохранение престижа её салона. Я знал эту женщину. Несколько раз получал от неё приглашение и бывал на званых вечерах в её доме. Одна из моих подобострастных почитательниц до конца, пока я не порвал все связи и не сделался отшельником. Удивительно, но когда-то я считал её верхом элегантности и ума! Какие же потрясения мне было нужно испытать, чтобы мои глаза раскрылись!
     Наши разговоры стали лучшей частью моего бодрствования. Я жил только ими, думая о Зенобии и дожидаясь её появления. Она была ещё милее и дороже тем, что совершенно не обращала внимания на мои перчатки и особенность держать руки за спиной. Очень скоро я заметил, что и она привязалась ко мне, ведь никто в целом мире не интересовался Зенобией, так же как и до меня никому не было дела на данный момент. Толпа переменчива и быстро находит себе новых кумиров.
     Более всего я желал, чтобы Зенобия стала моей спутницей жизни, тогда бы все остальные беды померкли перед тем, чтобы быть рядом с ней, но я не смел просить её об этом, потому что боялся, что, если покину церковь, наваждение вернётся. А кому нужен муж, не вылезающий из своей мастерской, в которой он занят созданием ужасных вещей? Но Зенобия тоже страстно и тайно надеялась на наш союз и потому разузнала обо мне больше, чем мне бы хотелось.
     - Ещё совсем недавно вы были знаменитым скульптором, не правда ли? – просто заявила она к моему глубочайшему удивлению.
     Я сказал, что всё это давно в прошлом, о котором я больше не желаю вспоминать.
     - Я только хотела убедиться, что человек, подобный вам, не может быть обычным церковным сторожем.
     Но с той поры она стала уговаривать меня показать ей хотя бы одну из моих работ. На это я никогда бы не согласился и жалел, что у меня не было времени, чтобы уничтожить всё, что находится в мастерской. Я не хотел, чтобы она узнала, чем я занимался в дни своего безумия. Поняв, что в этом я непреклонен, Зенобия стала упрашивать с каждым днём всё настойчивее и жалобнее, чтобы я запечатлел её скульптурно. Она так сильно меня упрашивала, клялась, что это малость во имя нашей любви, на которую я не соглашаюсь из-за упрямства. Ей казалось, что я обижен на общество за то, что оно принудило меня вернуться к безвестности, из которой я вышел. Она и слушать не желала, когда я отвечал, что причина другая и намного серьёзнее. Она искренне не понимала, что может случиться, если я поработаю с камнем, а она послужит моделью. Пусть это будет малюсенький медальон. Подобная вещь очень обрадует её и послужит залогом нашей любви, ведь я преодолел себя ради наших чувств. Наконец, я не выдержал, поддавшись уговорам и слезам своей возлюбленной, и согласился, но решил, что это будет бюст.
     Как оказалось, в своём простодушии она действовала по наущению тётки, которая быстро сообразила, кто же этот сторож, к которому ходит её племянница, по её восторженным разговорам, сколь многое он знает о скульптурах, и тому, что он так скромен, раз всегда прячет свои руки. Эта женщина планировала открыть свету, куда я подевался, и выставить на обозрение скульптуру, посвящённую своей племяннице, чтобы прибавить популярности своему салону. Она желала стать первой, кто вновь представит знаменитого скульптора миру. Конечно, подобные мысли внушил ей Колдун, чтобы поспособствовать моему падению, потому что ему надоело уже так долго ждать перед церковью, за чью ограду ему хода нет, ведь я упорно сопротивлялся до поры до времени, пока он не обнаружил во мне слабость, на которой можно сыграть.
     Я начал работать над бюстом Зенобии, вернувшись в свою мастерскую, где хранились все необходимые материалы и инструменты, но я в категоричных тонах не позволял ей бродить свободно, где вздумается, и огородил запретную территорию с отталкивающими творениями ширмами. Она была идеальной натурщицей, часами оставаясь неподвижной, и только её маленький ротик всё трещал без умолку. Я настоял на том, что покажу ей лишь законченную работу, потому что тревожился насчёт того, получится ли мне передать дивную одухотворённость её лица, да и выйдет ли вообще бюст вполне человеческим по содержанию. Я слукавил, сказав, что сюрприз для неё должен быть сюрпризом.
     В некоторой степени она сама виновата. Ей не следовало подходить и подглядывать, как я работаю, когда я отошёл за другими камнями, чтобы инкрустировать их в украшение для причёски. Она увидела всё. И мои старческие кисти с искривлёнными пальцами и вздувшимися венами, и почти законченный бюст, Голову Медузы с инкрустацией бирюзы с прожилками в глазах, обращающих не тело в камень, но разум, заставляющий мысленно цепенеть всех тех, кто на неё взглянет. Я не хотел этого, ведь в своём замысле я видел совершенно иную скульптуру. Зенобия в нём была аллегорией Искусства. Это всё коварство Колдуна, наградившего меня своими порочными руками. Зенобия тронулась умом сразу, как взглянула на мою Медузу. Она убежала, истошно крича о том, что познакомилась с демоном во плоти.
     Это стало для меня тяжелейшим ударом. Разом я потерял и возлюбленную, и искусство, которые оба были мне дороги.
     Леденящий страх сковал меня. Я больше не мог так жить, но не знал, что предпринять. От возбуждённых нервов я так и не надел перчатки, и теребил себя руками, вот, должно быть, и произошло так, что я пожал собственную руку, не отдавая в этом отчёта. Я испытал невыразимый ужас из-за того, как гадки и омерзительны оказались старческие загрубевшие ладони, полные злонамеренности, и от этого умер. Это была вторая ложь Колдуна. Пожать самому себе руку и умереть – он не предупреждал меня об этом. И конечно, я был крайне удивлён, когда он явился и забрал мою душу в вечное рабство. Такого уговора не было, но тот, кто действует по его наущению и получает желаемое, уже находится в зависимости, поэтому с тех пор я служу ему верой и правдой, хотя мучаюсь безмерно, наблюдая за тем, какие ужасные вещи он творит.
     Что касается дальнейшего, то Зенобия скоро умерла, а от моей Медузы многие посходили с ума. Так что было принято решение уничтожить все мои скульптуры, а мастерскую сжечь, чтобы никто не мог созерцать немыслимый ужас, скрывающийся там. Сохранились лишь две маленькие скульптуры университетской поры (насколько я знаю, сейчас они обладают большой ценностью), да чудом сохранившийся в частной коллекции Сфинкс. По нему о моём мастерстве обычно и судят, называя величайшим скульптором своего времени и облекая уничтоженные творения в форму невероятных слухов.