История сомнамбулы

     Я стал первым из слуг Ловца человеков. Я не знаю никого, кто был бы до меня. Возможно, такие существуют в иных пространственно-временных мирах, ведь хозяин часто путешествует. Так что именно я стал тем первым наивным глупцом, с кого началась череда верных, незаменимых и абсолютно покорных слуг.
     Я родился в восемнадцатом веке. Мой отец происходил из древнего, но обедневшего рода английских аристократов, но, полюбив итальянку, остался в Италии, где провёл детство и я. Так что нет ничего удивительного в том, что, когда подошёл срок, я отправился на обучение в Британию. Отец был уверен, что его родина даст мне более глубокие и правильные знания.
     Я изучал богословие, но религия не столь сильно интересовала меня, как искусство. Однако таково было желание моих родителей, и я не мог нарушить их волю, потому что был единственным сыном. Но ещё с малых лет я имел тягу к рисованию, поэтому мечтал объединить эти две столь различные области в одной профессии. Так мне пришла в голову идея стать мастером по витражу. Я мог бы работать для церквей, не идя против желания своего отца, но и заниматься тем, что было мне по душе. Так что во время учёбы я старался совершенствовать в себе и этот природный дар, чтобы по окончании сразу найти работу вне зависимости от того, вернусь ли я в Италию или останусь в Лондоне.
     Учёба оказалась для меня очень трудным делом. Я постоянно ходил полуголодный, и это отражалось на моей работоспособности. Если бы я ел больше, то мог бы учиться лучше, а так все эти скучнейшие предметы никак не желали залезать мне в голову. Как бы я не трудился, выше средних знаний я не поднимался, за исключением тех дней, когда меня кто-нибудь угощал по праздникам в кабаке или я получал от отца очередную сумму денег, но это случалось редко. Я с завистью смотрел на своих более богатых и удачливых сокурсников, которые всегда были сыты и довольны, и одеты в приличный костюм, а некоторые ещё имели и по паре парадных сюртуков. Я скрывал своё бедственное положение под маской учёности. И меня презирали за то, что я всегда подолгу засиживался над книгами, но не был первым по знаниям, что был беден и всегда ходил в одном и том же, и смотрел на всех голодными глазами, когда сводило живот. Меня прозвали сычом за то, что я старательно избегал развлечений (но лишь по причине бедности, а не нелюбви к ним), и потому, что моя более чем скромная одежда походила на оперение этой пёстрой птицы, а краешками перьев называли лоскуты рубахи, проглядывающей сквозь прорехи латаного-перелатаного жилета. Меры их шуткам не было. Мне не нравилась подобная жизнь. В Италии было намного лучше – извечное солнце, сытость, песни, которые я горланил в одиночестве, глядя на море. Но вернуться к родителям, не кончив образования, мне было никак нельзя.
     Однажды я всё-таки пошёл с приятелями в кабак. Не то, чтобы они меня очень звали, но у меня были деньги, и я хотел хотя бы в этот вечер ничем не отличаться от всех этих весёлых юношей. И за имбирным элем мне на некоторое время удалось стать одним из многих, а потом один из юношей привёл прелестную красавицу, от которой я не мог оторвать взгляда. Мне сказали, что она дочь епископа, и что с этим человеком она дружит ещё со времён детства, так что с ним ей разрешено бывать в нашей компании и только в этом месте. Он перезнакомил её со всеми нами, и Розали оказалась очень милой и приветливой. Мы все были с одного факультета, а её отец пару раз читал нам лекции, так что она совершенно спокойно могла находиться в нашей мужской компании и уверенно держала себя.
     От робости я не мог с ней заговорить, да так и сидел в сторонке, едва ли смотря на неё, хотя она мне очень понравилась. Она видно подумала, что я перебрал, раз совершенно не обращал на неё внимания, когда она пыталась со мной заговорить. Она недолго просидела с нами и скоро ушла, а я всё смотрел в сторону и едва ли сообразил, что нам всем тоже пора. Не обошлось и без шуток о моей медлительности. Сыч не мог веселиться и расслабляться, потому что никакая девушка не в силах заменить ему книжную премудрость. Все они считали Розали лучшей из барышень, и с этим я был полностью согласен.
     Вечер я провёл в одиночестве. Мне было невыносимо оставаться в подобном положении и дальше, но я ничего не мог изменить. Я был бессилен. А смирение, о котором мне непрестанно твердили, было просто словом, ведь кто реально способен на него, когда на тебя обрушились все беды разом? А я считал себя самым несчастным на земле существом. Я влюбился без памяти в девушку, которая мне не ровня. Её отец меня и на порог-то не пустит, не говоря уж о предложении руки и сердца. А мне так надоело быть изгоем и терпеливо сносить бесконечные шуточки. Если бы у меня только было золото, я мог бы получить и желаемое уважение, и сердце Розали, ведь я происходил из очень благородного рода, куда родовитее её собственного. Но у меня его не было, как не было и надежды на его получение. Всё, что я мог, так это довольствоваться своей маленькой жалкой никчёмной ролью нищего студентишки со средними способностями. От этого мне хотелось повеситься. 
     Так что с утра пораньше я в первый раз решил не идти на занятия, а отравиться в тот кабак. Я собирался истратить последние деньги, а потом начать собирать вещи, чтобы возвратиться в Италию. Как бы тяжело мне ни было огорчать своих родителей, я знал, что будет ещё хуже, если я останусь. Пусть лучше буду наёмным рабочим до конца своих дней, чем останусь прозябать в голоде и бедности всё то время, что буду оставаться студентом. К тому же возвращение домой поможет мне избавиться от чувства к Розали, пока я ещё не вполне от любви обезумел и способен сопротивляться.
     В кабаке почти никого не было, за исключением пожилого господина с всклокоченными седыми волосами, одетого в сюртук темнейшего оттенка, словно бы отталкивающего сам свет. У меня создалось такое впечатление, что он поджидал именно меня, но я откинул эти глупые мысли, заказал себе имбирного эля и уединился в дальнем углу, намереваясь подготовить себя к тому, чтобы расстаться с сожалениями. Размышляя, я погрузился глубоко в себя и лишь через некоторое время почувствовал чужое присутствие. Я вскинул голову и увидел, что это старик присоединился ко мне. Внешне он выглядел вполне добродушно, но было в нём что-то пугающее, вероятнее всего, огромная внутренняя сила. Мне захотелось немедленно уйти, но я продолжал сидеть, словно бы подчиняясь его немому приказу.
     - Простите, что осмеливаюсь навязывать вам своё общество без приглашения, молодой человек, но у меня есть своего рода деловое предложение к вам.
     - Какое же? – спросил я, хотя не намеревался поддерживать беседу.
     - Видите ли, я в некоторой степени учёный, а вы студент, и, как я вижу, нуждаетесь. Постойте, без обид. Я же собираюсь предложить вам всё то, чего у вас пока нет, но о чём вы страстно мечтали всю эту ночь.
     - Так, я не намерен ничего более выслушивать…, - я попытался встать.
     - Сядьте! – в его голосе прозвучала необычайная воля и властность, приковавшие меня обратно к стулу. – Какой вы обидчивый всё же! Я готов предложить вам нечто крайне любопытное, а вы даже выслушать не хотите.
     - Хорошо, я слушаю, слушаю, - согласился я, только чтобы избавиться от назойливости старика.
     - Раз так, давайте заключим соглашение. Всё, что вы ни попросите, молодой человек, в обмен на самую малость – вашу пассивную помощь в моих исследованиях, - он пытливо смотрел на меня, ожидая ответа.
     Как только я переварил услышанное, я сразу уточнил:
     - Какого именно характера ваши исследования? И почему вы так уверены, что сможете исполнить всё, что я ни попрошу? Вы даже представления не имеете о моих желаниях.
    - Ничего опасного, уверяю вас. Всего лишь исследования человеческой души во время сна. И я очень, очень наблюдательный человек. От меня не укрылось, с каким пламенем во взгляде вы смотрели на ту девушку, дочь епископа. Кажется, её зовут Розали. Она милая. И ещё я видел, как вы сравнивали своё платье с одеждой ваших приятелей.
     При последних его словах я густо покраснел. То, чего я так стыдился на протяжении всех лет обучения, вот так запросто выплыло наружу для совершенно постороннего человека. Что уж говорить о тех, с кем я виделся каждый день!
     - Ну как, по рукам?
     Я согласился, хотя сам ещё не представлял, на что. Я решил посмотреть, что будет, исполниться ли хоть одно моё желание, и думал, если мне что-то не понравится, всегда смогу с лёгкостью уйти или отказать, но ошибался. Я и представить не мог, во что ввязываюсь. Старик, однако, велел прийти к нему после наступления темноты в лавку древностей, которая находилась в той части города близ доков, где я никогда ещё не бывал.
     Я пришёл в час, когда было велено. В лавке находилось множество интересных вещиц, но я хорошо помнил, что у меня нет лишних денег, а многое тут, я уверен, было мне не по карману. Вместо оплаты старик, конечно, мог бы запросить моей помощи ещё в каких-нибудь своих странных исследованиях, но мне не хотелось больше ничем быть ему обязанным, ведь я уже подписался в какой-то степени на это. К тому же любой древний предмет не стоит того же, что исполнение желаний. У меня о хозяине лавки складывалось двоякое впечатление. За время нашей беседы он создавал какое-то смутное беспокойство то ехидной улыбкой, возникающей на долю секунды, то едва уловимым кощунственным движением пальцев, но одновременно я видел радушное выражение на его лице, ощущал подобие сочувствия к себе и искреннее желание в какой-то мере оказать помощь моему бедственному положению.
     Мы уселись по обе стороны от его конторки, где он составлял официальные бумаги, как если бы мы в самом деле заключали законную сделку, но я знал, что для этого требуются либо свидетели, либо нотариус, ни один из которых с нами не присутствовал. Я спросил, имеет ли он какое-нибудь отношение к суду или чиновникам, но он отрицательно помотал головой и пробормотал, что всего лишь простой торговец разными редкостями и диковинками. Тогда я приписал все эти причуды якобы законного составления бумаг тому, что он неимоверно глуп. Я вдруг почувствовал к нему неприязнь и решил, что если он вдруг вздумает дать мне денег, со своей стороны ничего ему не отдавать. Ведь кто меня к этому обяжет? Никто не признает действительным наше соглашение, но в этот момент я ещё не знал, что неимоверно глуп именно я. Лишь много позднее я познал истинную сущность Ловца человеков и понял, что он всегда получает своё, и нет в мире такой силы, которая способна отнять то, что принадлежит ему по праву.
     Он зачитал мне, что я обязуюсь предоставлять ему своё тело в состоянии сна для изучений, наблюдений или иных действий, не причиняющих вреда моей физической оболочке, которую он мог потребовать в ночное время любого дня в неопределённом будущем, да и то, если оно ему понадобится. Я же получал богатство и любовь женщины. Большое удивление вызвало то, что он так легко прочитал в моём сердце, но я стал относиться к этой его способности, как к данности. Прежде чем подписать, я на всякий случай уточнил:
     - Когда мне ожидать обещанного?
     - В самом ближайшем времени, мистер Кавальканти, - прозвучал ответ. – Скорее, чем вы думаете.
     На том мы и расстались, как только он получил мою подпись. С лёгким сердцем я вышел в ночь, представляя, как Розали бросается в мои объятия, не подозревая, что в следующий раз наша встреча со злокозненным стариком произойдёт, когда он явится за мной, чтобы сделать своим покорным рабом.
     Я считал, раз он сказал «быстрее, чем вы думаете», значит, уж если не прямо сейчас, так до полуночи точно, но я тщетно бродил по улицам половину ночи, ожидая неизмеримого количества золота, которое должно было дождём обрушиться на меня. Но ничего не произошло, я посчитал всё обманом и предпочёл забыть. Старик сумасшедший, ибо в самом деле, какой из него  колдун? Я отправился к себе разочарованный до глубины души. Мне хотелось крушить всё подряд, потому что сердце моё было опустошено мыслью, что всё-таки мне придётся возвращаться на родину, ведь желаемым меня только раздразнили. Потом усталость сказалась, и я проспал до полудня.
     А затем я снова с твёрдой решимостью направился в тот кабак, чтобы проститься со всем окончательно. Там от души я насытился на последние деньги и отправился гулять за город по тем полям, которые облюбовал. Мне не было жаль расставаться ни с чем здесь. Не было никого и ничего, что бы меня удержало.
     Нечто из ряда вон выходящее случилось, когда я возвращался с прогулки. Совершенно внезапно усилился ветер, от дерева отломился мощный сук с сухим треском, едва ли не задел всадницу, и от страха лошадь понесла её прямо на меня, но я не растерял своей храбрости и бросился наперерез. Лошадь встала на дыбы, когда я преградил ей дорогу, протягивая руку к упряжи, а всадница, лишившаяся чувств, начала соскальзывать с седла. В одно мгновение я подхватил её, а другой рукой удерживал лошадь за узду, велев ей успокоиться, и она меня как по волшебству послушалась, что только подтверждало, что вся сцена была подстроена Колдуном. Лишь когда я собрался привести несчастную в сознание, я обнаружил, что это моя Розали. Казалось, сбылся один из моих недавних снов. Но это не был сон, лишь договор с Ловцом человеков вступил в силу.
     Далее всё разворачивалось наибыстрейшим и чудеснейшим образом. Розали пришла в себя и, всегда такая доброжелательная, попросила, чтобы я проводил её домой, несмотря на то, что её верный скакун уже успокоился. Я, конечно, исполнил это поручение с величайшей охотой, но не мог поверить своему счастью, даже пройдя подле неё значительный отрезок пути.
     - Почему вы были таким угрюмым позавчера в кабаке? – спросила она, когда мы почти подошли к её дому.
     - Потому что понял с горечью, что не могу быть счастливым, раз не имею того, что есть у моих товарищей, - отозвался я, делая вид, что поглощён её лошадью.
     Но Розали прекрасно меня поняла.
     - Как вы можете это утверждать, если другие могут увидеть в вас то, чего нет у ваших товарищей?
     Мне показалось, что в ней тоже говорит какое-то чувство ко мне, но я из скромности не стал дальше развивать эту тему.
     Розали заставила меня войти в её дом и сразу с порога объяснила отцу, который уже начал тревожиться из-за её долгой отлучки, что с ней приключилось и кому она обязана своим спасением. Епископ знал меня и поблагодарил, потому что он ни к кому не проявлял презрительного отношения, но всё же вся его фигура и поза давали понять, что я им не ровня.
     - Что мы можем сделать для мистера Кавальканти, отец? – вдруг спросила дочь, и я понял, что она действительно хочет сделать мне приятное. - Может быть, пригласим его к нам на ужин? – на её лице возникло то умоляющее выражение, которому никто не смог бы отказать, не говоря уж о родном отце.
     - Но ведь я уже пригласил аббата, - всё же попробовал мягко возразить он.
     - И он будет доволен, что за столом появятся свежие мысли нового человека. Всё же мистер Кавальканти изучает богословие, и он очень прилежный студент, не правда ли? – она обратилась ко мне с милой улыбкой.
     Я утвердительно кивнул, потому что не мог возразить из-за своего смущения под взглядами обоих. Так что моё приглашение стало делом решённым, и я ушёл от них, полный сладостных надежд.
     Однако в житейских делах всё было не так уж гладко. Мне было нечего надеть, и как бы я не старался вычистить свой единственный сюртук, выглядел он жалко. Я казался бедным, глуповатым и неотёсанным, хотя в душе был возвышен. Я считал, что полон светлых устремлений, но, если бы это было так, Колдун не смог бы заполучить меня в свои сети. Товарищи мне не поверили, когда я сказал, куда направляюсь. Они посчитали, что я иду к какой-нибудь дочке простого ремесленника, но никак не к обожаемой всеми Розали. Они ничем не могли задеть меня в этот торжественный момент. Я уходил от них с чувством превосходства.
     Розали была прелестна, но я едва ли пролепетал пару слов в присутствии её отца и ещё одного их гостя аббата. Мне казалось, что я не нравлюсь им, несмотря на всю их любезность и якобы то, что они будто бы не замечали моего скромного положения. По крайней мере, за столом я мог продемонстрировать свои воспитанность и манеры.
     - Как вам нравится изучать богословие, молодой человек? – спросил вдруг аббат.
     - Таково было желание моих родителей, потому я стараюсь не рассуждать на этот счёт. Мне самому по душе совершенно другой вид занятий, которым я когда-нибудь мечтаю отдать всё свое сердце.
     - Как же так?! Богословие – самая достойная наука из всех.
     - Я и не спорю с этим, а только хочу сказать, что стремления к этой науке у меня как раз и нет.
     - Конечно, молодым людям мирское больше по душе… Что же вы любите, раз говорите, что готовы отдать этому занятию всё своё сердце?
     - Искусство ценю я превыше всего. Ещё с детства я проявил способность к рисованию, но из-за желания родителей свою страсть к живописи мне пришлось перенести на витражи.
     Тут я забыл о том, кто сидит рядом со мной, и начал с увлечением рассказывать о витражах и своих задумках на тему украшения и преображения церквей, а также о том, как бы мне хотелось этим заниматься и сколь многого я уже достиг в этой области сам, лишь копируя и только таким способом постигая мастерство у других за нехваткой средств нанять себе учителя. Я оставался самим собой во время этого разговора.
     - Я вижу, вы готовы всего себя отдать этому богоугодному делу, - заключил аббат, когда я кончил свою длинную речь.
     - Да, только, к сожалению, у меня нет возможностей.
     - Думаю, в этом я могу вам помочь. Только сперва вы должны показать мне свои наброски. Я не могу давать рекомендаций, не убедившись, что всё именно так, как вы говорите. Есть одна церковь, где как раз требуется витражист. Вознаграждение минимально, но зато есть попытка проявить себя как талантливому человеку. Если вы хорошо покажете себя там, появятся  другие заказы. Это я вам обещаю. Только смотрите, не вздумайте бросать обучение. Образование вам будет только на руку.
     Я горячо поблагодарил его, и после этого разговор перешёл на другую тему. Когда ужин кончился, Розали пригласила заходить к ним ещё, а аббат обещал вызвать меня, чтобы я принёс ему образцы, когда он будет готов приступить к моему делу. Выходил я от них окрылённый. Я уже проделал полпути к своим самым заветным мечтам.
     Но моя радость не могла быть продолжительной. Она испарилась на следующий же день, когда голова протрезвела. Во-первых, не только от робости я решил, что больше не должен видеться с Розали. Я считал, что не стоит ещё больше распалять свои чувства, когда моё будущее не определено. Вот когда я буду обеспечен, тогда мне стоит продолжить ухаживания за этой красавицей. Во-вторых, на следующий день аббат не прислал мне обещанного приглашения, и я подумал, либо он передумал, взвесив всё как следует ещё раз на досуге, либо в церкви появился другой исполнитель, и он молчит, потому что не хочет огорчать меня. Так прошло несколько дней, и я всё больше терял всякую надежду и думал, что только зря вернулся к учёбе, потому что старшие либо наставники всегда любыми путями стараются достичь того, чтобы младшие безукоризненно бросались исполнять их поручения.
     Но вот, наконец, я получил от аббата сухую записку, переданную мне посыльным, и немедленно поспешил на встречу, едва не позабыв образцы. Во время просмотра он признал во мне большой талант, как бы придирчиво не разглядывал их, так что всё-таки написал рекомендательное письмо своим друзьям и велел мне отправляться по адресу, и пожелал успехов в том, чтобы мне поручили мой первый настоящий заказ по росписи витражей в небольшой церкви, которая должна в будущем меня прославить. Я думал, он сам обо всём договорится или закрепит за мной именно эту работу, но мне предстояло хлопотать обо всём самому, однако даже рекомендация от аббата была уже хотя бы чем-то.
     К счастью, моими услугами было решено воспользоваться, так как с мнением уважаемого аббата считались. Я приступил к своей работе с чувством восторга и завершил её достойно. Всем так понравились мои витражи, что вести о моём таланте постепенно начали разлетаться по городу, и хотя я ещё продолжал оставаться нищим полуголодным студентом, такое положение было уже терпимо. Моё дарование было признано, меня всё чаще начали называть мастером, и я получал всё большее количество обращений и заказов. Они сыпались на меня в обход знаменитых витражистов, потому что я находился под действием чар колдовства. Но, так или иначе, в любую работу я старательно вкладывал частичку своей души. Я ощущал нечто божественное в себе, когда работал над той или иной сценой. Когда я окончил обучение, у меня уже появились относительное богатство и известность.
     Только после выполнения первого заказа я осмелился наведаться к Розали. Она капризничала и дулась на меня за то, что я не приходил раньше и не отвечал на её просьбы через наших общих знакомых, но мы быстро пришли к примирению. Я стал бывать у неё всё чаще, и мы гуляли вместе, и Розали всюду отдавала мне явное предпочтение, как это было с тех самых пор, когда я спас её от падения с перепуганной лошади. Я знал, что она желала того же, чего и я, но не осмеливался пока произносить это вслух. Через некоторое время произошло объяснение с её отцом по его желанию. Он уже давно догадывался, ещё со времён первого ужина, по тому, как я смотрел на его дочь, и не имел ничего против сейчас, когда узнал, что я из древнего и благородного рода и что способен накопить достаточную сумму денег для достойного существования своей будущей семьи.
     После этого разговора сразу произошла наша помолвка с Розали. Свадьбу решено было сыграть после того, как я вернусь из Италии, где меня ожидала не только встреча с родителями, но и крупный заказ в одной из богатейших римских церквей. С нежностью я распрощался с суженой и оправился в путь. Родителям я писал в письмах о том, что со мной приключилось (за исключением той встречи со стариком-колдуном), и они меня ждали. Они были очень рады видеть меня и услышать новости из моих собственных уст. Я получил благословение, но быть на свадьбе они никак не могли, так что я пообещал, что на обратном пути после свадебного путешествия мы заедем к ним и я представлю свою молодую жену. К моей радости, они не слишком возражали из-за того, что я так и не стал священником, а сделался витражистом. Это смягчилось тем обстоятельством, что на этом поприще меня ждал успех.   
     Дальше наступило самое счастливое время моей жизни, которое, к сожалению, продлилось не очень долго. Свадьба была с шумом и блеском отпразднована, Розали стала моей, и мы отправились в путешествие по континенту, охватывая страну за страной, где я мог изучать искусство витража, чтобы двигаться в своей работе дальше и совершенствовать её, и чтобы воистину моему искусству не было равных. В моей голове теснилось множество идей по библейским сюжетам, и я повсюду, где бы ни находился, бегло набрасывал их на бумагу. Розали цвела рядом со мной, единственно обеспечивая удобством и комфортом своего супруга. Мои родители приняли её очень ласково, мы немного пожили у них, а потом надумали возвращаться.
     Возвращение в наш новый дом приблизило катастрофу. Признаться, я и думать забыл о том старике, с которым заключил контракт в момент умопомешательства. Но на шестую же ночь мне приснился сон о нём.
     - Пришло время отдавать долги, Кавальканти, - напомнил он. – Я сослужил тебе хорошую службу, и ты забыл, что такое голод и одиночество. Теперь твой черед заделаться моим верным Сомнамбулой.
     Тут он дьявольски расхохотался так, что у меня кровь заледенела, и я проснулся в поту и страхе, заодно разбудив и Розали, и наградив и её тревогой тоже. Но она тут же с нежностью ко мне прильнула, и я попытался стряхнуть это наваждение, но чувствовал, что отныне надо мной распростёр крылья злой рок. Подневольно что-то необычайное должно было теперь со мной случаться.
     В этот день я не мог нормально работать, постоянно оглядывался. Мне повсюду мерещилась фигура либо одна голова старика, даже в моём доме он как будто прохаживался с видом полноправного хозяина. Внутренне я догадывался, что он пришёл получить своё, и содрогался. Я стал готовиться к худшему, проклиная тот час, когда подписал дурацкий договор, но, когда к вечеру ничего не произошло, я несколько расслабился. То же напряжение и напрасное ожидание повторилось и на следующий день. Должно быть, от этих усталостей я спал так крепко, что проснулся только под утро. И Розали утверждала, что и она проспала без сновидений всю ночь. Подобное наваждение повторялось через какое-то время, когда днями я был сам не свой, а ночами спал, как убитый, до утра, не приходя в сознание и ничего не помня, так что если бы и пушка выстрелила, я бы этого не услышал. Это не казалось странным поначалу, но потом я начал замечать, что то у меня ноги грязные, как если бы я ходил по мокрой земле, то сухие листья в постели и кусочек черепицы, как если бы я бродил по крышам, то рука порезана в кровь, хотя я понятия не имел, где мог так пораниться. Чтобы не тревожить жену, я начал в такие дни на ночь уединяться и запираться, ссылаясь на необходимость или срочность работы. Я прибегал ко всяческим уловкам, потому что мне не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что я страдаю лунатизмом, как я начал подозревать. Во-первых, это было слишком личным; во-вторых, мне не хотелось, чтобы меня жалели. Устал от этого ещё во времена своей бедности. От подобного скрытного поведения я стал слишком беспокойным, смутная тревога донимала меня, но я сам едва ли понимал, что со мной творится.
     И вот однажды Розали спросила у меня, взволновав моё сердце пуще прежнего:
     - Зачем ты выходил сегодня ночью, дорогой?
     - Я не выходил. Ты что? Всю ночь провёл за работой, уснул под утро там же, в кабинете, чтобы тебя не беспокоить.
     - Вот странно, потому что мне тоже не спалось, и я стояла перед окном некоторое время, и мне показалось, что я видела, как ты шёл по улице. Ты правда не выходил?
     Я спросил, как был одет, но Розали на этот счёт не могла сказать ничего определённого, она лишь запомнила, что это был мой облик, моя фигура, моя походка. Я заявил, что в ночи легко всё спутать, в полутьме одно приняв за другое. Так я успокоил её и неопределённо пожал плечами, но внутри всё оборвалось. Привычная тревога на сердце лишь усилилась.
     И тут до меня дошли некоторые запоздалые новости, которых лучше бы мне не знать никогда.
     Оказалось, что в Лондоне орудует неизвестный грабитель. По ночам он неизвестным образом пробирается по крышам в дома богачей и забирает драгоценности, украшения с камнями, золотую и серебряную утварь. Для него нет ничего святого, так как дважды он пробирался в дома священников и один раз побывал в ризнице церкви. Тут стоит добавить, что всех, кого он ограбил, я знал в той или иной степени. Но по-настоящему я испугался только тогда, когда понял, что могу назвать все те предметы, которые вор забирал, но, конечно, не мог сказать, куда он их дел. Я был взволнован мыслью, что именно я могу оказаться виновником всех этих краж, поэтому в следующий раз после дневного смутного беспокойства заперся в своей комнате с двумя слугами, которым доверял. Я наказал им стеречь мой сон и делать всё возможное, чтобы воспрепятствовать мне не покидать комнаты до утра, как бы я ни пытался выйти наружу, не позволять мне этого любым способом.
     Когда я проснулся поздним утром, то всё, казалось бы, было хорошо. Но уже к завтраку я с ужасом осознал, что совершено новое ограбление, на этот раз в доме того самого аббата, который проявил ко мне такое участие в самом начале моей карьеры. Сперва слуги клялись, что всю ночь стерегли, как я им велел, и не спускали глаз с меня, но под угрозой наказания они открыли правду о том, что в середине ночи их сморил такой сон, которому они были не в силах противиться, как ни старались, и что сами проснулись не намного раньше меня. Было уже поздно наказывать нерадивых слуг, к тому же я всё-таки раскрыл то, что уже так долго не давало мне покоя и терзало в одиночестве.
     Следующим же днём я опять начал ощущать ещё большую тревогу, и мне пришлось просить о той же услуге Розали, открыв ей лишь часть правды. Затем я впал в забытьё, а, проснувшись, находился на грани. Лишь много позже от самого Ловца человеков я узнал, что случилось после того, как я уснул. Он не скупился на подробности, увеличивая мои страдания.
     Моя жена не спускала с меня глаз, борясь с дремотой, и пропустила тот момент, когда я покинул дом. Она только услышала, как захлопали двери в доме, и последовала за мной, но как бы она не спешила, чтобы помочь и разбудить меня, я всё же находился на шаг впереди. Она понимала, что всё это я делаю в сонном состоянии, не отдавая разумом отчёта своим действиям, и не винила меня. Так я вошёл в дом епископа, её отца, и она шла следом, потому что все спали, а ей не хотелось скандала. Она только не понимала, как мне удавалось открывать любую дверь. Когда я уже был нагружен товаром, ведь она следовала за мной из комнаты в комнату и всё видела, она стала будить меня, потому что я направлялся к входной двери без зазрения совести, но я её не узнавал. Я оттолкнул её с ожесточением, но она снова бросилась ко мне наперерез, умоляя проснуться, и мы стали бороться.
     Я пришёл в себя как раз в тот момент, когда она уже была при смерти от моей руки, ведь я толкнул её так сильно, что она ударилась о мраморный набалдашник перильца головой. Я пытался помочь, но было поздно, а она, зная, что я был не я, простила меня, а потом скончалась, бедняжка. Однако всё время борьбы она громко звала на помощь, и чары беспробудного сна, овладевшего всеми, развеялись. Слуги повскакивали со своих мест, а я по растерянности взбирался всё выше и выше по лестнице. Я испугался, что меня обвинят и в кражах, и в её смерти, ведь меня застали на месте преступления, а других свидетелей, кроме моей скончавшейся жены, не было, так что моей истории никто бы не поверил, её бы сочли выдумкой. Так что я бежал от преследователей, не зная, что предпринять для своего спасения, потому что всё ещё находился в шоке из-за того, что погубил Розали. Пусть косвенно, но я был всё-таки виновником её смерти. Так я выбежал на крышу. Случайность или нет, но я упал с неё, поскользнувшись у дымохода, и мгновенно расшибся.
     Так закончилась история моей жизни. Появился старик, и я стал первым из слуг Ловца человеков. Он забрал меня с собой и с тех пор я неизменно участвую в его делах, его тёмных замыслах. Я стал Сомнамбулой целиком и полностью и крайне редко бодрствую по-настоящему, принадлежа себе. Колдуну постоянно нужны драгоценные металлы и камни для колдовства, и все кражи лежат на моей совести. Я много чего вынужден делать для него против своего желания. Например, приводить к нему новичков для заключения контракта, ведь он знает, что именно эта обязанность доставляет мне больше всего страданий.
     Миру от меня осталось наследие в виде трёх витражей, сохранившихся в двух церквях. Всё остальное разрушили войны. В этих трёх картинках признают редкостную красоту и прелесть и неизменно сетуют, что мастер восемнадцатого века неизвестен.