Глава V

Дома терпимости во времена дореволюционные явление вполне легальное, потому обыкновенное. Придерживались они строгих правил, зачастую написанных губернскими земствами, за что имели мало послаблений и строжайший врачебно-полицейский контроль. Сейчас наступало такое время, когда старорежимные пережитки ожидали переосмысления, но старых правил существования по привычке не нарушали. 
В одном ухоженном борделе с гардеробчиком и мизерной сценой, на которой расположился квартет музыкантов, и нечто заунывное подвывала нафуфыренная певичка, пировала шайка Дрына. В приёмной зале под это дело был накрыт большой гостевой стол, сторонних клиентов отваживал стоявший при входе специально нанятый амбал.
Бандиты пировали, смеялись, заигрывали с безвкусно полураздетыми кокотками, не опасаясь порицания и пренебрегая правилами бордельного этикета. Не было среди них Дрына и Фиксы.
— Мадам Фрайзон, и до коего часа бушует сей фуршет? — преклонил голову амбал, обращаясь к проходившей мимо хозяйке элитного борделя, элегантной даме средних лет со светскими манерами – Фрайзон Ольге Дмитриевне.
— До утра, Спиридоша, до утра! Раньше не погонишь, всё проплачено с избытком..., — обронила мадам.
Ольга Дмитриевна отошла, облокотилась на жардиньерку, пригубила длинный мундштук с папироской, затянулась и, наблюдая вакханалию в зале, пустила тонкую струйку дыма:
— Неожиданно расщедрился Авдей Семёныч, да прибудет ли он собственной персоной-то?! — произнесла она в задумчивости.
— Чёловек! — оторвавшись от кокотки, вскинул руку Сизый. К нему сразу подбежал набриолиненный распорядитель:
— Чего изволите-с?
— Пришли-ка, голубчик, полового... Хай освежит тарелочки, накроет заново, покамест мы с Дусей в танце сблизимся, а засим в номере уединимся...
— Уединиться решили-с? — приклонился человек.
Сизый сунул распорядителю пару пятидесятикопеечных купюр, тот отошёл к музыкантам, отдал одну ведущему, что-то шепнул, ансамбль заиграл танго. Сизый увлёк Дусю на танец.
— Как же звать тебя, красавчик? — уже двигаясь в танце, ухмыльнулась Дуся.
— Так и кличь красавчиком, душечка! Любо мне. Движения выводишь, чую, нежно – танцам, понимаю, обучена? — сощерился Сизый.
— Бандура наша кажный раз понукает: дом терпимости, мол, это вам не изба притворная! Вы, научает, должны ловким танцем в клиентах похоть пробуждать и непомерно смрадным парфюмом не отталкивать...
— Парфюм твой и верно сладок..., — принюхался бандит.
Щерба с одной из кокоток отошли в отдельную комнату, за столом остались Мыта и Хлыст со своими избранницами. Все изрядно подшофе, в движениях и щупаньях не скованы. Одна кокотка обратила внимание другой к хозяйке:
— Давненько наша бандура на шпану не растрачивалась...
— Ждёт ешшо кого-то... Ишь, стоит, душою мается?
Хлыст похотливо осмотрел стоявшую поодаль содержательницу борделя. Затем встал, игриво пританцовывая подошёл к ней и, не понимая от сильного подпития, что это хозяйка заведения, достаточно по-хамски прихватил за талию:
— Где жа прежде скрывалась экая краля?
— Фу... Отольни, чувырло похабное!.. — хозяйка вскинула руки и попыталась отстраниться, но Хлыст прижимал крепче. В тот момент его одёрнул только что вошедший Авдей, и размашистым ударом по лицу отправил под жардиньерку.
— Схлынь, шкура барабанная... Не по свою кабацую харю примеряешь кралю!
— Благодарствую тебе, Авдей Семёныч! Чаяла, ждать ли, нет ли, не облагодетельствуешь ли посещением? — оправилась мадам. Авдей кивнул на стоявшего в дверях Фиксу:
— Дружку моему кокоток повиднее представь...
— К тому господа и прибыли, понимаю? — хозяйка дала знак распорядителю заняться новым клиентом.
— Смотри за своею шпаной, иначе колотить буду нещадно!.. — цыкнул Фиксе Дрын, — Попусту меня не дёргать, а поутру ноги их здесь чтобы не было...
— Не кипиши, Дрын... Расчихвостю, коли забузят...
— А к тебе, Ольга Дмитревна, я особые подходы имею! — Авдей галантно преклонил голову перед Фрайзон, — Распорядись-ка сервировать кофейный столик в приватных покоях...

***
Отдельная комната в борделе. Горят свечи. Остатки какой-то еды на прикроватном столике. Ольга в кровати жмётся к Авдею. Он раскуривает курительную трубку, она с папироской в мундштуке.
— Авдей, дружок прихожий тебя Дрыном кликнул, а я так первый раз слышу?
— Язык бы ему подрезать... Мелет, чего не попадя...
— С прошлого года о тебе ни слыхивала, а тут свалился, как снег на голову... Бордель на сутки выкупаешь, сам же лишь к ночи являешься?
— В силу дурости своей, чуть по миру не пустился... Утрясал старые делишки, покуда правду изыскивал, пришлось даже клопов на тюремных шконцах окармливать... А по тебе сердце моё соскучилось... муки безутешные привели...
— Интрижно, Авдей Семёныч... Никак замуж позовёшь?
— Есть у меня верен человек в новой, как же ея – рабочей этой милиции... Кой на язычок развязан... Известия былевые по обществу гуляют, будто упразднят врачебно-полицейские комитеты, а проституцию будут объявлять вне закона!
Мадам Фрайзон забеспокоилась:
— Намекаешь на мой бордель?.. Закрывать время вышло, и девок, что ль, придётся распускать?
— Девки твои и так распутные, куды же боле? — пошутил Авдей, — А большевики вещают, мол, всяка баба тоже человек, и тоже права имеет! Всех бесправных и угнетённых в профсоюз зазывают, а смутьянов в начальства возводят...
— Как же бросить единственный доход? Сколь за былые годы вложено?! — больше перед собою оправдалась мадам, — Девок чуть ли не с младенцев набирала, в терпимости растила, татарчат половых к этикету примучивала, зазывал в манерах упражняла – что, в шею всех погнать?
— Гони в шею, не твоих забот теперь их огрехи...
— Зол ты стал, Авдей Семёныч, да бездушен...
— Доброту мою тюремные костовёрты повывернули. А за что? Тяжбу тянул, пока государство не кассировало, временное правительство хоть и амнистировало, а сердце уже охладело...
— Возьми меня в жёны – согрею? — льнёт к Авдею Ольга.
— Подопечные твои первые же с тебя шкурки посдирают под чужой навет да под тайную зависть, — настойчиво, понятно, что запугивает Авдей, — Собери-ка весь свой капиталец, что в золоте да побрякушках держишь, и зашухарись подальше...
— Как понять оное – зашухарись?
— Поезжай к финнам, их сенат независимость, как пишут, объявил... А лучше в Европы, в Париж... Да не тяни с отъездами, иныче горя нахлебаешься вдосталь, не успеешь вертухнуться!.. Поразмысли, кто ты для новой власти?
— Кто? — осторожается Ольга.
— А чуждый элемент, мироед и классовый враг! Дойдёт очередь, обдерут как липку, жакетки не оставят, оговорят почём зря, а потом и в каземат тюремный запрут...
— В каземат? За что же меня в каземат-те? Научи, Авдей, миленький, с чего начать?
— Книжечку податей от благочестивых посетителей своих мне передашь? Да долговые, кто в заёмщиках числится?
— Всё отдам, коли советом поможешь..., — мгновенно соглашается Ольга, — Пошто они мне в Парижах-то пригодятся?.. Как на духу тебе говорю, только подскажи...
— Саквояжик пришлю. Не простой, с тайным донышком! Поценнее в скрытку уложи, поверху гуньём забей, но и в ридикюле оставь мал-мала... Нарвёшься на разбой – лучше на скорую руку малость потерять, чем остаться ни с чем да с голыми черёслами...
— А что ежели перетрясётся всё вскорую..., — заикнулась Ольга, но Авдей поднёс к её губам палец:
— Когда устроишься где, телеграфируй на главпоштамт! Проверну пару денюжных делишек, прилечу к тебе на полных кармана;х, а там и свадебку безбедную сыграем!..

***
Городской дом Скородумовых. В кабинете за секретером разбирает бумаги приказчик Фёдор, где-то в сенях копошится его жена Мария. Туся что-то готовит в небольших чугунках на чугунной же кухонной плите.
— Туся, тебе ничего более не надо в сенях, дворка;х ли? — не входя, заглядывает через приоткрытую дверь Мария.
— Ничего...
— Коли нет, замкну погребок?
— Замкни... Вот вас накормлю сей же час, опалишки вон с утра нетронутые, а мне внавечёр немного-те и надо-ть...
— Не страшишься в ночь одной остаться? — слыша разговор, оторвался от бумаг и подошёл Фёдор.
— Первой нощью жути страшенной нажила с Гаранькой мёртвым. Всё ветра в покоях выслухивала. А в набудень и наша Паша-нёмушка вернулась, двоём и свыклись как-та. Да и Антип уже кую ночь в своей каморе похрапывает – всё хоть какое-те человеческое присутствие чую?
— Подумай, да рассчитывай. Теснот нам не составит тебя в нашем дому приветить. Не комнату, но угол с койкой отгородим..., — предложил Фёдор и вернулся к секретеру.
В момент распахивается центральная дверь, в гостиную бесцеремонно влетает старший сын Скородумовых, худощаво-моложавый Иван Матвеевич, разодетый в пышные меха мужского кроя. С ним как на привязи вьются щеголеватые субъекты: детектив Ференц Нодиш средних лет и его верный помощник Антоний Гжетский, возрастом чуть моложе.
— Кто посейчас в доме пребывает, подь сюды! — зычно проголосил Иван и вальяжно расселся во главе стола. Детективам дал знак тоже присесть к столу.
— Здравствуйте, Иван Матвеич, а не ждали мы прибытие ваше? — удивился вышедший на зов Фёдор.
— Здеся я... Иван Матвеич пожаловал? — влетела Туся.
— Фёдор, чёму дворовые отворы не заперты – ветрами по вереям бьются? Демидка где? Родители мои, Кирила брат мой где? Дом как от чумы повымер...
— Как же? Отбыли же ваши сродники?
— Отбыли, гришь? Да не прибывали сродники мои в усадьбу, как назначено было? — задумавшись, осёкся Иван.
— Того же дня, что телеграмму вам на имение отсылал, обозом из автомобиля и кареты отбыли как и было намечено? — забеспокоился приказчик.
— И нет о них с тех пор ни слуху, ни духу... И в Кстове на постой накануне не вставали...
— Молву они не вели в Кстове задерживаться..., — выговорил ошарашенный известием Фёдор.
— Куды жа их понесло? Ума не приложу, что за оказия... Ни следа с дороги, ни весточки с людской побранкой...
— Ай ба... што деется? — запричитала Туся, — Хозяева-те безо всякой вести пропали и здеся страшенности, словами не оймёшь: Демида с Гараней ножом истыкали до смерти... покои пограбили... Не пожгли хоть, слава Господу нашему...
— Как это поистыкали? До смерти что ли?
— О том, что случилось за отсутствием родителей ваших, я подробнейшее письмецо заказной поштой отправил – али не получали? — оправдался Фёдор.
— Письмо-те при мне, не читано до сих... На бегу сунул в карман и вот…, — Скородумов досал из грудного кармана конверт, небрежно вскрыл и погрузился в чтение. Дочитав, помрачнел и передал послание детективам на ознакомление.
— Прямые совпадения событий! — дочитал письмо Нодиш, — Родителей ваших отыскать не сталось возможным... На дом наскочила беда... Глядишь, Иван Матвеич, и ещё что-то необъяснимое откроется?
— Та-ак... Пришла беда – отворяй ворота, намекаешь? — ожидая подобного, достаточно холодно выговорил Скородумов и указал приказчику: — Фёдор, подь-ка со мной, а ты, Туська, собери прислугу, кто в доме есть, и обскажите в малейших подобностях, что детективы спросят...

***
Иван завёл Фёдора в отцов кабинет, своею рукой замкнул дверь на замок. Подошёл к угловому шкафчику, малым усилием отвернул его в сторону, открывая доступ ко встроенному в стену металлическому сейфу с кодовым замком. Накрутив код, Иван открыл дверцу и удовлетворённо сел напротив:
— Фух, растопчи змею кобыла! Хоть тут не пошарили!
Нижнюю полку встроенного в стену сейфа занимал пузатый инкрустированный ларец. На верхней полке лежали бумаги, рабочие папки и несколько пачек денежных ассигнаций.
— По всему складывается, не знали разбойники сего секрета, Иван Матвеич... Перерыли что смогли, а сейф не тронули по неведению...
— Прислуге, что при доме, прытко досталось?
— В навечёр разбоя многие с отпускных не повернулись, слава Богу... Демида сразу перед крыльцом пырнули, а на Гараньке живого места не оставили... Не знал юродец про тайник хозяйский, или внятно сказать несмог, вот и запытали до смерти..., — рассказал Фёдор.
— Помрачительно, да божий промысел смертному неведом, — вздохнул Иван, — От себя думаю отписать пособие семьям убиенных, а поиску сродичей придаться со всим усердием... Достань всё с сейфа, Фёдор, и на стол разложи...
Фёдор разложил содержимое сейфа по столу, а на ларчик обратил внимание:
— Дюже лёгок ларчик-то, Иван Матвеич – никак пуст?
Иван забеспокоился, открыл – ларец оказался пуст!
— Эх, не удержался Матвей Иваныч – всё с собою прихватил...
— И много ль было? — бездумно спросил Фёдор и в ту же секунду осёкся, — Ой, извините, Иван Матвеич, за любопытство сие непристойное!
— Ты, Фёдор, человек честный..., — без нотки укора ответил Иван, — Наказ мой будет таков: о ларце молчать, покамест сам не буду готов сказать! Уразумел?
— Слушаюсь, Иван Матвеич! — приклонил голову Фёдор.
— И дворок держать отныне на засовах! — добавил Иван.

***
Новый день, новые заботы. Ко входу в милицейский участок подходят Туся с Михеем, встают в ожидании. Некий рабочий, перекрыв проход приставной лестницей, навешивает над входной дверью табличку «Милицейскiй участокъ РППД».
— Ох, Мишка, страшенно-те как? — жмётся к Михею Туся.
— Топерь уж неча страшиться? Обсказали прошлый раз, как сами знаем, осталось лишь пером отче;ркнуть...
— Слышь, мил человек, подскажь, чай, вровень ли дощечка подвешена? — привлёк молодых к своему делу рабочий.
— Слева задрано на полвершка..., — присмотрелся Михей.
— Страшенно – примут ли? — тычет в бок Туся, — Хозяйство могу справно держать, а новому делу обучаться надо-те?
— Ты у меня барышня бойкая, на язык не злословная, доверие к тебе потому во всяких чинениях не охульное!
— Я? У тебя? Кады баешь так, аж жар в груди играет...
Рабочий заметил воркования молодых, убрал лестницу:
— Проходите, люди добры, а то держу вас... На своём глазочке примерь, бают мастеровые люди, а на чужом проверь!
— И то верно, мил человек..., — кивнул Михей.
Михей открыл дверь, пустил вперёд Тусю, направились прямиком в кабинет к комиссару. В кабинете находились Чадаев, Крысоеда и Лещёв. Молодые люди по привычке приклонились всем с порога.
— Здравствуйте, товарищ Ким...
— Задача ясна? На рожон не лезть, результат обеспечить из кожи вон! — Чадаев закончил раздавать распоряжения подчинённым, поднимающимся на выход.
— Будет сделано, товарищ комиссар! Посмертны награды вышлите детям..., — Схохмил Лещёв и вслед за Крысоедой вышел из кабинета.
— Вернётесь мёртвыми – арестую! Задание особого прилежания, а им всё прибаутки? — укорил вдогонку Чадаев.
— Здравствуйте, товарищ Ким!  — повторился Михей.
— Сухаревы? Здравствуйте, проходите к столу...
Поправлять Туся не стала, вошедшие подсели к столу.
— Явились под ваше указание спустя неделю...
— Да-да... Пунктуальность я завсегда приветствую..., — комиссар откопал из вороха папок самую тощенькую, — Грамоте обучены? Читать-писать умеете?

***
А где-то на сходке в отдельном помещении кафешалтана пировали в это время бандиты. Изрядно пьяные, Хлыст вообще уже спал за столом, сложив голову на руки. Авдей трезвый, к остальным дружкам держится достаточно пренебрежительно, поигрывает тростью:
— Фикса, Ольгу Дмитревну мою проводил?
— Исполнено в лучшем виде, Дрын, — гнусавит Фикса, — До вокзала вился хвостом, присмотрел, как в купе вошла, расположилась, и дождался, покамест поездуха отправится...
— Добро... С барахлом порешали?
— Поценнее продали, всяк щепет на харч да выпивку выменяли, люльку скородумовскую Хлыст отмазал в Богородицке посчитай в полную цену...
— Люлька справная была, за недёшево ушла на раз..., — не поднимая головы, пробормотал Хлыст.
— Меха на перекупе... Осталось малое: за лавье метнуться да по карманам сложить, — доложил Мыта.
— Барыш зримый нам на раскладе...
— Лады! Шустро поработали, урки залётные..., — удовлетворился Дрын, — Барыш делить равнительно, но помни, пьянь шалманная: ассигнации скоро изымутся с оборота...
— Нам што с того? — удивился Сизый.
— Пропадут. Всякие купюры, что не пропьёте, меняйте на седье незамедлительно, желтуху да каменья драгоценные..., — продолжил Авдей, — Фикса, ты треть на бочку отсчитай, на будущие предприятия, долю за посещение публичного дома добавь к моей марже. Отмеришь желтухой и в цех поднесёшь...
Хмельной Фикса откинулся и раскинул пальцы «козой»:
— Фарт твой, Дрын, пришла пора на пальца;х раскинуть... Хоть иного ты фасону, а на тюрьму зашёл без льготы, на масть казематную не гнал и языком лишка не мёл... Блатную музыку просекаешь... Зарукой шпане моя фикса поставлена, а не может птица тваво полёта без умыслу гнездить на нашем болоте?
— Не может, а как-то гнездую?! Предъявить что неровное имеешь?.. — злобно зыркнул Дрын.
— Объясниться хочу для шпаны..., — не унялся Фикса.
— Мы с отцом бывали цеховиками-тычниками…, — вальяжно откинулся на спинку стула Дрын, — Капиталец имели во времена недавние, докуда с вложениями вполонь не опозорились и на том разгильдились... Остались две столярки, а от долгов прошлых и люльки позволить себе не могли... Помнишь ли арестантов на дальних нарах?
— Политических? За книжки запретные причаленных?
— Помнишь...
— Держались оне украдкой да сказки сказывали о жизни сладкой, а клопа в общем каземате со всеми не ропща кормили.
— Так вот запомнил и я сии сказки... Власть ноне их сподвижники перехвалили, и оные известия не к добру... Птиц того полёта, в кой меня подымаешь, наскоро приземлять начнут... Приземлят основательно и замордуют до смерти...
— А тебе жестко; на земле-те?
— Боюсь, и вам мягко; не стелется..., — перешёл к натиску Дрын, — Вершак нашей кодлой я предпринял самолично ввиду низкой вашей образованности и никчёмных притязаний... Кем вы до нашей встречи, раньше были? Карманы наудачу чистили, пьянь всякую на мушке кидали, торгаша шельмовали да под топчан с бутыля мертвяком падали? А сейчас жрёте в три пуза, пьёте взахлёбку, марушек вон... элитных... миловали в коем разе... разлюли-малина...
— Зазлобно бугор бает, а лишнего не метёт и рамсы под сдачу не путает... А, Фикса?! — среагировал Щерба.
— Мортую снова сколотить хороший капиталец на жизнь безбедную, на том и вас поднять, — раскрылся Дрын, — А придёт недобрый час, то разбежимся по углам-закоулкам, коли костью поперёк горла встану...
— Расклад гожий, до шпаны дохожий, недоверия к бугру лично у меня нет! Ну... что жа... шпана шалманная... фиксу драть будете? — распальцевал Фикса, указывая на свою золотую коронку. Дружки закивали в одобрение слов главаря, быстро расслабились и принялись шалманить дальше.
— Заломец имею, урканы невязанные: я буду сыскивать карасей пожирнее да потрусливее, но чешую с них драть будем всею кодлой..., — продолжил Главарь, — Коли согласны на сей расклад, есть гожая наводка на тайного делягу...
— Что значит тайного? — переспросил Сизый.
— В бумагах мадам Фрайзон приметил я некого субъекта: Ференца Нодиша..., — пригубил лафитник Дрын, — По записям, оный тайный коммерсант посещал ея публичный дом регулярно, расплачивался всегда желтухой и редко седьем...
— Неужель бывший купец-тысячник да не знает всех деляжек Нижеграда? Чай, все вы при гильдиях да всяческих товариществах притирались? — засомневался Фикса.
— И в том вся байда: живёт человек инкогнито, в гильдиях не замечен, зато доходец имеет постоянный, не мелочёвый, и тайные накопления, домысливаю, весь свой тихий капиталец держит не в бумажных банкнотах...

***
Комиссар Чадаев в своём кабинете просматривал бумаги, собственноручно написанные молодыми людьми.
— Итак, друзья мои Сухарев Михей Яковлевич и Заломова Таисия Акифиевна, фамилии носите разные, в законном браке, церковном ли, стало быть, покуда не состоите... Может, тайно сожительствуете?
— Покамест не в брачных узах, не венчаны, и безбожно не сожительствуем..., — уточил Михей.
— Покамест? Чую, всё-таки думаете семью создать?
— Коли станется, што Туся согласится и не откажет моим стараниям, после сорочин и свадебку отгуляем? — подмигнул избраннице Михей.
— Полно, Михей, загадывать-те? — смутилась девушка.
— Надо загадывать, надо планы строить, надо детей много рожать, невзирая на трудности..., — научил комиссар.
— Может и отгуляем, после Светлой седмицы? — зарумянилась девушка.
— Вот! А на ваше свадебное гулянье тогда уж и я нагло напрошусь..., — поддержал комиссар.
— Чай, за ради Бога! И нам отрадно будет...
— Товарищ Ким, такая оказия складывается..., — набрался храбрости Михей, — Родителя моего, отца моего погубили люди свирепые, отчего я принял горесть неуёмную и решился проситься к вам на службу... Разыскать тех душегубов хочу, и предать их суду праведному...
— Оборот, однако? — удивился Чадаев, — Но, суду законному! Праведно судят сердцем, зачастую сгоряча, и не всегда, надо знать, беспристрастно... А закон полагает судить с холодной головой и состязательно... Мы расследуем, собираем улики, находим подозреваемого и представляем результат, а суд должен будет вникнуть и другую сторону с адвокатом выслушать...
— Витиеваты слова ваши, уразумеешь не сразу...
— А мне так всё понятно! — оживилась девушка, — Оныя как в книжках детективных? Читаешь и гадаешь, кто спреступничал? Как только уверишься, а хитрый адвокат переиначит улики, и совсем другой человек злодеем окажется...
— Детективами увлекаешься? — улыбнулся Чадаев.
— У Скородумовых по;лно всяких книжиц было. Што Фаина Михаллна скупала, тем и я зачитывалась... Сначала любовны романы достатком были, потом исторически книги брала, а последне время детективами увлекалась...
— А не думала ли ты, Таисия Акифиевна, перестать прислужничать купцам и вырваться из сословного гнёта? — спровоцировал Чадаев.
— Как жа не думать-те? Всякий грошик с малого жалования откладывала на выкупной платёж... А нонче вести, што затея моя сложится: Скородумовы старшие сгинули безвестно, а Иван Матвеич отпишет вольную сполна...
— Как так сгинули безвестно?
— А так... Выехать выехали, а прибыть не прибыли...
— Оборот, однако! Интересно дело складывается!
— Иван Матвеич, младший из Скородумовых, прилетел с имения грознее тучи! Двоих детективов с собою привёз, а те зырют – до исподнего просвечивают, да выспрашивают всячески ненужности...
— Иногда ненужность может оказаться неопровержимой уликой! — построжел комиссар, — А теперь, друзья, поведайте мне события с момента вашего знакомства. И примите во внимание: Совет рабочих и солдатских депутатов принял декретный акт об уничтожении сословий и гражданских чинов...
— Оно как жа терь будет-те?
— Теперь каждый бывший подневольный волен жить свободно без взноса выкупных и оглядки на прошлое...

***
В свете событий и научений комиссара, Туся собрала нехитрые пожитки, коих скопилось на баул с небольшим чемоданом да рундучком, и покинула дом Скородумовых. Вряд ли она решилась, если бы не поддержка и уговоры Михея прижить её в своей семье. Мать с сёстрами были только рады принять Тусю, и вот уже Михей привёл её в их общий дом.
— Милости просим, барышня!.. — добродушно встретила Евдокия, — Дом наш примай своим, занимай комнату Михея, а там как Бог даст... Притеснений не создашь, оттель и разладов с нашей стороны не встретишь...
— Благодарствую всем вам, Евдокия Филипповна. Покладистая я, окромя помощи всякоразной, што во дому, што по хозяйству, али притворства от меня не поимеете...
— Дай Бог, дай Бог. По хозяйству у нас хлопочет теперича Михей, а бабье тело обиходом не сломаешь. Лёна, Нюша, ведите Тусеньку в обитель нашу, да помогите, чай, в дому освоиться...
Сестры перехватили пожитки и увели девушку за собой в покои, а мать обратилась к сыну:
— Может, при доме останешься? Чай, всем места хватит?
— Как согласили, пущай будет, маменька, — упорствовал Михей, — До поры недолгой в мастерскую переберусь, абы не краснеть Тусе от людских наветов...
— Что же мы, одними бабами в дому уживаться-те будем? Кладовую освободим – та жа самая комната?
— Ты, маменька, беспокойством донимаешь, словно ехать мне на чужбину? Всего-то в цоколь с другого входа перейду?
— Чай, не ухожа там... не топлено вполонь... нежито?
— Ой уж, нежито? Вчёрась ешшо хлам разгрёб, топчан себе сколотил... Опоку отмерзать поставил, камелёк хочу заново обмазать... При мастерской обретаться буду, и до вас подняться с дюжину ступенек... Куды мне большего-те?

***
Незаметно вышел вечер. За круглым столом гоняли чаи Туся и хозяева. На столе самовар, конфеты и выпечка.
— Как обустроилась, Тусенька, как покои напогляд?
— Ой, по нраву всё, Евдокия Филипповна, чай, многова ли мне надо? Койка добротная, перинку Нюша отдала... А комодку, сундучок ли – уж прикуплю в оказию?
— Бог с тобою, душа моя! — словно оправдался Михей, — Покуда чуют руки древеса, любу шифоньерку тебе смастерю?
— Аннушка, неужто сундука в кладовой не подобрали? — обеспокоилась мать.
— Сплетничали, чай, картишки на судьбу раскинули, вот и прозевали, как потьма спустилась в окна..., — ответила Алёна за сестру, — Да и Туся бойкая на россказни, истории всяческие, словечко под словечко – глянь, и вечёр вспыхнул свечкой...
— Пробалакали до вечера, а послушать было и нечего? — отступилась Евдокия.
— Да ладно-те вам, я таратора, а не злословная..., — успокаивает Туся, — А дела... оне житейские – уладятся... Назавтре с утра нам велено на службу прибыть...
— Велено? — удивилась Анна, — Вот ведь изумительные новшества последнее время случаются... Силком на литургию никой дьячок, чай, прежде не гонял?
— Не гонял, а впомиму не пущал..., — поддержала Алёна.
Туся с Михеем незлобно усмехнулись.
— Служба нам не церковная, а государева дозволена!
— Не государева – самодержавие свергнуто навечно, указал Аким Кузьмич, а применение наше будет пользительное во благость всего трудового народа! — поправила Михея Туся, — Кады говорю да вдумываюсь в слова оные, так дрожка в коленях бьётся! С Михеем мы в милицию едино записались. Вот, как на духу вам всё и выдала... Вот как!

Далее http://proza.ru/2026/10/15/1072