Предвестник

В одной деревушке, затерянной среди болот и старых лесов, жил паренёк лет девятнадцати, по имени Юрка.
 Парень жил с матерью вдвоём: отец его погиб на охоте — зашёл слишком далеко в чащу, да так и не вернулся, а младшего брата унесло воспаление лёгких, когда тому едва исполнилось семь. С тех пор Юрка стал для матери и опорой, и единственной надеждой. Он помогал по хозяйству не только своей семье, но и соседям: колол дрова, чинил заборы, носил воду из колодца, который, по слухам, был «нечистым» — в нём вода всегда оставалась ледяной даже в самые жаркие дни.

Однажды Юрка пошёл пасти корову на поле. Утро выдалось жаркое, аж душное, будто воздух застыл и стал густым, как кисель.

Солнце палило так, что даже трава казалась выгоревшей, а не зелёной. Сидя на пригорке, парень почувствовал, как усталость накатывает тяжёлой волной. Его заклонило в дрёму. Он прикрыл глаза всего на мгновение — так ему казалось.

А когда открыл, мир вокруг переменился. Вместо яркого солнца стояла густая, непроглядная серость — будто кто-то накинул на землю плотную серую ткань. Туман был не обычным, а каким-то маслянистым, липким, он цеплялся за кожу, словно хотел проникнуть под одежду. Трава, ещё минуту назад сухая и золотистая, теперь была чёрной, склизкой, будто сгнившей за считаные секунды. И коровы не видать.

Юрка пригляделся, вглядываясь в эту плотную пелену, и вдруг заметил силуэт: всадник в тёмно;красном одеянии, будто пропитанном чем-то густым. Конь под ним стоял неподвижно, но Юрка мог поклясться, что слышал, как тяжело, с хрипом, дышит животное. Лица всадника не было видно под накидкой — только глубокая тень, в которой не угадывалось ни черт, ни глаз. А по обеим сторонам от незнакомца стояли люди, словно тени, вытянутые и тонкие, будто их растянули, как мокрую ткань. Парень глядел на них, и сердце его сжималось от чего-то первобытного, животного ужаса. Когда он наконец разглядел их лица, кровь будто застыла в жилах: кожа была покрыта жуткими ожогами, вздувшимися пузырями, а глаза — пустые, белые, без зрачков, смотрели прямо на него, не моргая.

Всадник медленно, будто нарочно растягивая каждое движение, достал откуда ни возьмись мешок — потрёпанный, с тёмными пятнами, похожими на засохшую кровь. Он запустил руку внутрь, и Юрка услышал, как что-то влажное и тяжёлое перекатывается внутри. Всадник вынул человеческую руку — пальцы были скрючены, кожа серая, будто давно лишённая жизни. Он бросил её на траву, и она упала с глухим, почти мясным звуком, который Юрка почувствовал скорее костями, чем ушами.

Парень вскочил, глубоко и тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, несмотря на жару. Он огляделся по сторонам — и мир снова был прежним: солнечное поле, тёплый ветерок, коровка спокойно пощипывает траву, будто ничего и не было.

Придя домой, Юрка рассказал о сне матери. Та побледнела, перекрестилась сама, а потом трижды перекрестила сына, бормоча что-то себе под нос, чего Юрка не разобрал.

Уже через месяц по радио сообщили о начале войны. Юрку забрали на фронт. Под Курском парень был тяжело ранен осколком снаряда: металл вошёл глубоко, разорвав мышцы и перебив кость. В госпитале Юрке ампутировали левую руку. Когда он пришёл в себя, первое, что он почувствовал, — не боль, а странное, глухое осознание: тот всадник не был просто сном. Он был предвестником.

Вернувшись домой, Юрка узнал, что родной деревни больше нет. Гитлеровцы согнали всех жителей в сарай и сожгли заживо, а после подожгли и всю деревню. Пепелище было чёрным, холодным, даже летом от него веяло могильным холодом. На месте дома, где он рос, осталась лишь обугленная балка, торчащая из земли, как сломанная кость.

В пятьдесят первом Юрка женился на красивой девушке по имени Анна. Она была тихой, спокойной, умела одним взглядом снимать напряжение, которое всё чаще накатывало на Юру. Через год у них родился сын Димка — крепкий, шумный, с живыми глазами, в которых Юрка видел отражение той самой жизни, которую он так отчаянно хотел защитить. Они перебрались в Ленинград, в небольшую комнату в коммунальной квартире.
 Дима рос крепким парнем, закончил военное училище, стал офицером. В нём было что-то от Юрки — та же упрямая сила, та же готовность стоять до конца.

Но вот однажды снится Юрию Николаевичу сон. Стоит он посреди пустыни, кругом чёрный дым, густой, тяжёлый, он оседает на кожу, въедается в лёгкие. Воздух дрожит от далёкого гула, который постепенно превращается в ритмичный, металлический вой — вертолёты. Голоса кругом кричат в унисон, слова сливаются в один протяжный, бессловесный стон, от которого хочется закрыть уши, но звук проникает прямо в череп. Из дыма выезжает всадник на коне — Юра сразу его узнаёт, и дрожь пробегает по его телу с ног до головы, будто кто-то провёл ледяным ножом вдоль позвоночника. Всадник показывает пальцем на землю, а на ней лежат разорванные человеческие тела — не просто мёртвые, а будто растерзанные чем-то огромным и безжалостным.

Юрий вскочил среди ночи весь в поту, простыня прилипла к телу, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку. Он разбудил жену — Анна села, сонно моргая, но увидев его лицо, сразу поняла: что-то не так. Всю оставшуюся ночь он не мог и глаз сомкнуть. Сидел у открытого окна, курил в форточку, выпуская дым в темноту, будто надеялся, что вместе с ним уйдёт и этот липкий, тяжёлый страх.

На утро Юрий позвонил Диме, чтобы просто услышать его голос, убедиться, что всё хорошо.

— Меня в Афган отправляют, отец, — сказал Дима грустно, но твёрдо, без жалоб, без обвинений. В его голосе была не просто усталость — в нём слышалось принятие чего-то неизбежного.

И в этот момент Юре показалось, что земля под ногами качнулась. Он понял: всадник снова пришёл не просто так.