Аня, русская душа

   Темно еще на улице, а петух соседский уже надрывается, кукарекает во всю мочь, доярок на утреннюю дойку будит. Только зря надрывается, тетушка Аня уже давно проснулась, по многолетней привычке. Всю свою жизнь Аня на колхозной ферме коровушек доила, на утреннюю дойку по кукареканью петуха вставала. Только зря Петя-Петушок старается сегодня, опустела колхозная ферма в деревне Липовке и доить больше некого. Когда фронт совсем близко к деревне приближаться стал, угнали стадо скотники-мальчишки в тыл куда-то. И ферма впервые за все время своего существования опустела.

   Аня из-под теплого одеяла выбралась, а в избе зябко и темно. Скоренько несколько юбок на себя натянула, да кофточек, лампу керосиновую зажгла и печь принялась торопливо растапливать. Огонь весело по сухим щепкам побежал и дрова, потрескивая, начали разгораться с шипением. Теплый дух пошел от печи по комнате и коснулся Аниных щек. Аня руки к огню протянула и греется, наслаждается.

   И как хорошо, что она так рано из-под одеяла вылезла и печь растопила, потому что веселый стук в дверь вдруг раздался и голос молодой, знакомый:
- Тетя Аня, открывай же, встречай своего племянника поскорее!

   Аня так и охнула! Да это же Коля! Да это же племянник ее родной, сынок старшего брата. Коля-Коленька, да откуда же ты взялся? Колю они в армию проводили еще в мае 1941-го, да он сразу почти, как война началась, без вести пропал. А теперь стучит вот в дверь. Кинулась Аня к двери, засовы отодвинула, а в дверном проеме Коля стоит, молодой и красивый, в новенькой офицерской форме с кобурою на портупее.

   Бросилась Аня к Коле, племяннику своему родному на грудь и заплакала-зарыдала. А Коля ее по голове, по плечам гладит, успокаивает,
- Теть Ань, ты чего? Я же живой! Чего же ты плачешь?
Вещмешок снял с плеча Коля и на стол две булки хлеба из него выложил. А еще шмат сала в промасленной бумаге и две воблы засушенные. Сел за стол и стал рассказывать, как попал в окружение под Гомелем, как долго прятались они с товарищами в белорусских болотах, как к партизанам прибились. Потом, когда немцев уже погнали, краткосрочные офицерские курсы закончил и вот теперь в часть свою добирается на передовую через родную деревню.

   Муж Ани и сынок тоже на фронте и весточки очень редко от них доходят. И Аня выбрала момент, чтобы спросить извечное: не встречал ли где он мужа Василия, не слышал ли чего о сыне Феденьке? Коля погрустнел и руками развел,
- Нет, тетя Аня, не встречал и не видел. А если вестей нет, то это даже к лучшему. Значит живы, значит воюют. Фашистов разгромят и обязательно к тебе вернутся!

   Тетя Аня кинулась было покормить Колю хоть чем Бог послал, но Коля встал и засобирался,
- Я, тетя Аня, по делам отлучусь, а днем, в обед, к тебе еще заеду.
Шапку надел, полушубок военный на плечи набросил и за двери выскочил.

   Аня даже приседать не стала, потеплее оделась и в погреб пошла. Там, в уголочке, прикрытая несвежей соломой, еще картошка сохранилась прошлогодняя. Аня в ведро картошки набрала и тут же, во дворе, ее перебрала и совсем сгнившую выбросила. Картофелинки, что получше, перемыла в деревянном корыте и в чугунок сложила.

   Потом из колодца свежей водички достала и в чугунок долила. Ухватом рогатым чугунок в печь поставила. Пусть картошечка варится, томится. К Колиному приходу как раз готова будет. Тогда Аня ее от шкурок очистит и в деревянную глубокую миску выложит, и сала нарежет, Колиного подарка. То-то пир у них будет с Колей. А пока Аня по дому суетится, порядки наводит, племянника ждет.

   Да только слышит вдруг Аня из дома шорох и шарканье непонятное. Вышла во двор, а там колонну пленных мадьяр ведут куда-то. Большое соединение венгерских войск, что воевало в одних рядах с гитлеровцами, в плен тогда попало. Вот и шли они теперь через центр Липовки, головы свои потупив. Грязные, пропахшие дымом костров, с небритыми лицами и потухшими взглядами. И даже не шли они колонною, а брели каждый поодиночке и почти без охраны. Кое-где только солдатики с примкнутыми штыками. А куда им бежать? Их же сразу схватят, потому как вид у них ужасный. И не только схватят, но и расстрелять могут за попытку побега. Идут и идут нескончаемой вереницей. Аня замерзать стала и в избу вернулась.

   Только вдруг дверь в избу заскрипела без стука. Аня к двери бросилась и обомлела. Два молоденьких мадьяра с изможденными лицами и в изорванных грязных шинелях, с обмотанными тряпками ступнями ног вместо обуви, стали у входа в избу и на Аню жалостно смотрят. Потом заговорили жалобно в два голоса тихонько:
- Аня, аня, энни, акар энни…
И пальцы в одну щепоть собирают и в рот себе тычут. И все повторяют:
- Энни, акар энни, аня, акар энни…

   Аня хоть и не знала языка мадьярского, но поняла, что мадьяры кушать у нее просят. Видно, очень голодные, раз осмелились в русскую избу войти, такие грязные и жалкие, такие потухшие и с дрожащими руками. Один раз только мысль у Ани в голове промелькнула, откуда это они имя ее знают, и почему Аней называют? Только потом, когда война уже закончилась, кто-то сказал ей, что словом «аня» мадьяры своих мам зовут.

   И волна жалости вдруг прокатилась по Аниному сердцу. Схватила ухват рогатый и чугунок с картошкой духмяной из печи ловко достала и на стол поставила. Мадьяры запах картошки вареной учуяли и глаз от чугунка не отводят. Снова залопотали по-своему:
- Аня, аня, акар энни, акар энни! – и глаз от стола с едой не отводят.

   Вдруг дверь входная грюкнула громко. Коля в дверь вошел, сапогами своими новыми, офицерскими затупал, грязь отряхивая, и в темноту избы стал всматриваться. А потом в лице резко переменился и в мгновение ока из кобуры пистолет свой выхватил и на мадьяр направил.

   Пленные как увидели советского офицера с пистолетом в руке, так от страха обомлели совсем и на колени упали,
- Не люи! Не люи! Нихт шиссен! Не стреляйт! – и руки молитвенно сложили на груди. И кланяться стали то офицеру Коле, то Ане. И снова просят жалобно:
- Акар энни… Акар энни…

   Аня тогда и просит Колю, чтобы спрятал оружие. И объясняет:
- Они очень голодные, Коля. Они есть у меня просят!
Коля так и взвился,
- Так ты что, еще и кормить их собираешься?
- Коля-Коля, они ведь тоже люди! Они же голодные, Коля, племянничек мой родной!

   Аня жестам показала мадьярам, чтобы встали, наконец, с колен. Кухонными тряпками горячий чугунок охватили и к старшему мадьяру поднесла. Тот полу шинели поднял, и Аня всю картошку ему туда высыпала. Потом взяла булку хлеба со стола и в руки другому мужчине отдала. Мадьяры стоят, опешившие от страха и то на Аню смотрят, то на Колю. И бормочут что-то, бормочут что-то. Благодарят, наверное, на своем мадьярском языке. Потом стали пятиться назад, к двери, и неожиданно исчезли, будто и не было их тут. Только грязи с них натекло на том месте, где они стояли.

   Племянник Коля смотрит на тетю Аню и головой сокрушенно качает,
- Тетя Аня, русская ты душа! Знала бы ты только, что эти мадьяры творили с нашими пленными красноармейцами. А ты им картошку свою отдала!
Аня помолчала сперва, подумала о чем-то, а потом произнесла твердым голосом:
- Они тоже люди, Коля…

   Племянник наскоро у тети Ани перекусил, чаю выпил с травками сушеными, с иван-чаем, оделся на ходу и убежал. Там его уже машина ждала на фронт.

   Война окончилась и муж Анин Василий, и сынок Феденька в родную Липовку вернулись, не пропали. По госпиталям долго валялись, потому и весточек не могли прислать Ане.

   А племянник Коля с войны не вернулся. Как добрался он от тетки в свою часть, на передовую, так на следующий день его и разорвало снарядом во время артобстрела.

   Из венгерско-русского разговорника:
 Anya – мама; Enni – есть, кушать; Akar enni – хочу кушать, голоден.