Деревня чудаков - 23

Василий Фирсов. ВОЛК К ЛИСЕ, ЛИСА К ВОЛКУ

Лежал волк в своей избушке, да вдруг лису вспомнил, думает: «А пойду-ка я к рыжей радости, отведаю лисьей сладости. Кто-кто, а уж лиса-то умеет, – и с ахом, и с подмахом».
Облизнулся волк, поржал, к лисе побежал. Той порой лиса в своей избушке лежала, настроенья не было, – не удалось ей в деревне курочку поймать, хозяева спугнули. Тут в окошко брякнули, – волк появился. Открыла лиса окно, не больно-то рада гостю.
– Ты чего, волк? – спрашивает.
– Ох лисонька, весь не могу, так захотелось! Уж ты не откажи, дай отведать сладости, ты умеешь, я знаю, – и с ахом, и с подмахом.
Фыркнула лиса, хвостом по полу стучит.
– Ишь чего захотел, бесстыжие твои глаза! И с ахом ему, и с подмахом! Ступай отсюдова, да побыстрее.
Крякнул волк, досада взяла, – побежал обратно, лису ругает. Прибежал, лёг, лису ругает, вовсю клянёт.
А лиса той порой подумала-подумала, хвостом по полу стукнула.
– И чего это я волку отказала? Ах, дурра я, дура, пойду-ка я к серому, скажу, что передумала, дам ему и с ахом, и с подмахом, пускай валяет.
Побежала лиса к волку, в окошко брякнула. Выглянул волк, рожу скривил.
– Чего тебе, рыжая?
– Ах, волчок, долгой елдачок, ведь я передумала, сама к тебе прибежала.
– Нет, лиса, – сказал волк, – ступай отсюдова, мне тебя не надо, расхотелось что-то.
Фыркнула лиса, убежала недовольная. А волк полежал, подумал, лапой по столу ударил.
– И чего я лису спровадил, лисьей сладости не отведал? Ну не дурак ли – ведь сама прибежала, сама предложила – и с ахом, и с подмахом. Побегу-ка к лисе, скажу, что передумал.
Побежал волк к лисе, в окошко стукнул. Лиса открыла недовольная.
– Что тебе, волчина, чего припёрся?
– Ох, лисонька, прости меня, а я – тебя, давай лучше делом займёмся.
Фыркнула лиса, хвостом по полу стучит.
– Нет, волчина, нету у нас с тобой никакого дела, ступай отсюдова. Чего захотел, поглядите-ка на него!
Рассердился волк, плюнул, обратно побежал. Лёг в избушке, лежит, лису ругает.
А лиса подумала-подумала, да и к волку ударилась.
«Ну, чего, чего я волку отказала? – бежит, думает, – Ведь волк ко мне со всей душой, а я… Нет, надо дело исправить, волка ублажить, да и саму потешить».
Прибежала к волчьей избушке, в окно стучит, а волк не отвечает, лапой машет.
– Ступай, – кричит, – ступай откудова пришла, не больно-то и нужна, обойдёшься.
Ушла лиса не солоно хлебавши, а волк полежал-полежал, да и к лисе побежал, стал уговаривать; в избушку гнетётся, а лиса не даётся, волка гонит. Волк к себе убегает, на лису злится, а лиса уже в окошко стучится, волку предлагает и с ахом, и с подмахом, а волк не хочет, морду воротит, – не нужна ему рыжая радость, лисья сладость. Лиса к себе убегает, на волка злится, а волк уже в окошко стучится, просит мириться, да нет, – у лисы тоже гордость есть, волка заворачивает, а потом переиначивает, бежит к волку, а у волка, оказывается, тоже гордость есть. Так вот они и бегают до сих пор – волк к лисе, лиса к волку, да что-то мало толку. Толк-то есть, да не втолкан весь. Вот как в волка будет толк втолкан, тогда и с лисой у них всё наладится, дело сладится – волк испробует рыжей радости, лисьей сладости и с ахом, и с подмахом, да и лиса своего не упустит, волка в избушку пустит, перину взобъёт, лучину погасит, ну а дальше уже тёмное дело, нам в окно заглядывать не приспело, да и чего заглядывать, волк с лисой сами разберутся, может, и раздерутся, а, может, и помирятся, не будут драться, будут беседу вести, тихие речи плести…


Василий Фирсов. ЗА КОМПАНИЮ

Живал когда-то в Киндасово мужик Созон. Жил в достатке, человек был нежадный и пуще всего не любил обедать в одиночку. Сядет за стол и обязательно выкликает кого-нибудь через окошко.
– Заходи, сосед, – крикнет, – составь компанию, удружи.
Зайдёт сосед, начешется дармовой каши, а Созон и рад.
– Ну, спасибо тебе, сосед, удружил. Одному-то ведь и у каши неспоро, а в компании  оно и хорошо, до;бро.
Уйдёт сосед, а на другой день Созон двоих уже приглашает, потчует. Начешутся гости каши, пойдут, а Созон им чуть не в пояс кланяется: спасибо, что зашли, компанию составили. Вот опять обед настал, у Созона за кашей уже трое сидят, наворачивают. Ест и Созон с ними, ест да радуется, благодарит соседей. День за днём идут, у Созона уже не двое-трое обедают, уж артель целая стол облепила. И бабы с ребятишками толкутся. А Созон и радёшенек, никому не отказывает: всех кормит, всех благодарит, чуть не в пояс кланяется. Идёт время, копится народ, лезет на дармовщинку, да оно и веселее обедать в большой-то компании.
Долго ли, коротко ли, – уже вся деревня у Созона стала кормиться, бабы и варить перестали, мужики и сеять бросили, и жать не жнут. «А зачем? – говорят: – Зачем нам спину ломать? Созон прокормит». Никто ничего не делает, лежат по лавкам, обеда ждут. Настал обед, – народ к Созону валит, а Созон встречает, в пояс кланяется, приговаривает:
– Спасибо, спасибо, что пришли. Одному-то и у каши неспоро,  а вместе-то оно и хорошо, до;бро.
От всего отбились мужики да бабы: скотину порешили, поля забросили, ничего не надо. Да и зачем? Созон прокормит, Созону это – в радость, а народу – польза.
Так и жила деревня тридцать лет и три года: ничего не делала, всё хотенье да уменье растеряла, Созоном только и жила.
Хорошо жила, да вот беда – собрался Созон помирать. Прибежала деревня, завыла в голос, а Созон лежит, помирает, сам рукой машет, зазывает: – Заходите, братцы, будем вместе отходить. Одному-то и помирать неспоро, а в компании-то оно и хорошо, и до;бро.
Подумал народ, уже было согласился с Созоном, да тут выступил старшой, Пека, сказал: – Кормиться за компанию – тут всяк по желанию, а помирать за компанию – Богу не угодно, тут грех ляжет на всех, пойдёмте-ка, люди добрые, пора за ум взяться, дальше жить.
Согласился народ киндасовский со своим старшим. Помер Созон, похоронили его, стали дальше жить. Хоть и хватили тогда лиха, да ничего – помаленьку разжились, хозяйством обзавелись, а за компанию только в город ходили на заработки