Навстречу солнцу

1
Сажин резко сел на кровати, будто кто-то толкнул его в спину. Одеяло сползло, обнажив худые, острые ключицы. Он опустил ноги на ледяной пол, уткнулся лицом в ладони, исподлобья обвёл взглядом комнату и тяжело вздохнул. Пахло вчерашней пиццей, табаком и той особенной стылой сыростью, которая преследует все старые петербургские квартиры, где стены никогда не просыхают до конца.
На тумбочке у кровати стояла бутылка с остатками янтарного коньяка на самом донышке. Рядом раскрытая пачка сигарет.  Сажин потянулся к бутылке, выплеснул в рот содержимое, потом закурил, задумчиво глядя на свои руки. Длинные тонкие пальцы, как у пианиста. Узкие ладони, никогда не знавшие тяжёлой работы. Тонкие запястья с голубыми венами. Слабые руки, но такими, наверно, и должны быть руки  музыканта. Руки гения.
– Проснулся, Коленька? – голос, прозвучавший из-за спины, был тихий, с хрипотцой, какая встречается у людей, которые много курят и мало спят.
Сажин не ответил. Он потянулся к одежде, медленно, будто каждое движение причиняло страдание. Похмельно кружилась голова. Сердце колотилось, нагнетая кровь в суженные никотином сосуды. Сажин напялил выцветшую футболку, натянул джинсы, бросил взгляд на куртку, которая когда-то была чёрной, а теперь стала серой, как петербургское небо. Ему хотелось бежать из этой мрачной квартиры, от этой женщины, от самого себя.
– Наташ, свари кофе, – попросил он.
– Есть только растворимый.
– Без разницы.
Она поднялась с кровати, прошла на кухню мимо Сажина, который проводил её взглядом. На вид лет сорок пять, может, сорок. Он никогда не спрашивал год её рождения. Зачем? И так ясно – Наташа вдвое старше него.
¬– Коленька, – позвала она из кухни. – Тебе с молоком?
Сажин поморщился. В её устах его имя звучало так, будто она обращалась к сиротке, которого почему-то взяла под опеку.
– Я, наверно, пойду, Наташ.
– Куда? – испугалась она. – А завтрак?
– Туда, – сказал он, хватая куртку. – Куда все идут по утрам.
– И куда все идут?
– На плаху, – Сажин рассмеялся, резко, будто залаял. – Вернее на рельсы.
Он на секунду задумался, забыв руку в рукаве куртки.
– А лучше вниз головой с моста в Неву. Жаль, у меня нет пистолета. Раз – и кончено.
Сажин произнёс это с той особой бесшабашной лёгкостью, какая бывает у людей, дошедших до края и уже не различающих, где кончается игра и начинается правда. Он и сам не знал: шутит или говорит всерьёз. Ему было двадцать лет, он был нищ, он сочинял стихи и музыку, которую никто не хотел слушать и покупать. Сажин ненавидел себя за то, что ходит к этой женщине, за то, что не может не ходить.
– Что с тобой? – Наташа подошла и протянула ему кружку кофе.
– Я хочу записать альбом! Хочу, чтобы мои песни звучали из каждого утюга! Хочу собирать стадионы. Хочу денег и славы! Но я нищ, бездарен. Без-на-дё-жен!
– «В этом мире я гость, повесил совесть на гвоздь», – пропела Наташа и улыбнулась. Они стояли в коридорчике перед дверью кухни, и солнце, внезапно заглянувшее в окно,  вдруг осветило её лицо и яркие голубые глаза. Красивая, невольно заметил Сажин, но тут же отогнал эту мысль. Он избрал себе другую музу, а эта… Кто она вообще?
– Я пойду, Наташа. Найду топор, старуху-проценщицу… Разбогатею или пропаду пропадом. Это же Питер, верно?
Он усмехнулся.
Наташа ничего не ответила. Она подошла к старому массивному комоду, наверно, доставшемуся ей от бабки, с усилием выдвинула нижний ящик, порылась в белье.
У Сажина тоскливо заныло внутри от предчувствия события, к которому он может оказаться не готов.
Наташа выпрямилась. В руках у неё были аккуратные пачки денег – новенькие пятитысячные купюры с современным дизайном и старые «хабаровские». Она протянула их Сажину.
– Всё, что есть. Возьми. Запиши свою лучшую песню. Пусть сбудется твоя мечта.
– Откуда это? – он смотрел на неё и не понимал. Или понимал, но боялся понять. Наташа сделала это для него. Женщина, которая работает в регистратуре районной больницы за копейки, потому что больше ничего не умеет, отдаёт ему все свои сбережения. 
Сажин отпрянул, покраснел, отвёл взгляд. Потом бросился к ней, схватил её руки, пахнущие дешёвым мылом, и стал целовать их. Потом  лицо. Потом  губы.
– Наташа, – шептал он. – Милая. Если бы ты знала. Если бы ты знала, что я чувствую сейчас.
Сажин поднял её и закружил по комнате.
Завтра же он пойдёт на студию, запишет трек, отдаст в ротацию, свяжется с продюсерами. Потом будут концерты. Будут деньги. Будет жизнь! Тогда он вернётся за ней, за этой женщиной, которая сейчас смотрит на него так, будто провожает сына на войну.
– Я сбегаю за шампанским, – сказал он, хватая деньги. – Подожди! Мы будем пировать! Как мы теперь заживём! Как заживём!
Он кричал, натягивая куртку, заталкивая деньги во внутренние карманы.
– Я запишу твою любимую песню. Эту, про космонавта, помнишь? Она выстрелит, клянусь! Ты бросишь свою регистратуру. Я запишу альбом. Я стану настоящим человеком.
Наташа кивала.
Она смотрела ему вслед, пока он сбегал вниз по лестнице.
Она улыбалась.
А Сажин забыл про шампанское, едва за ним захлопнулась дверь подъезда. Он торопился на Крестовский остров, в новый ЖК с панорамными окнами.

2
Наташа стояла на  мосту Александра Невского. Она перебралась через перила, отвернулась от проезжей части, и смотрела вниз, на воду цвела пепельного неба Петербурга.  Ветер с Невы хлестал её по лицу, трепал полы пальто. Наташа закрыла глаза. Она не думала ни о Боге, ни о грехе, ни о том, что будет после неё.
Коленька. Мальчик, который приходил к ней, чтобы отогреть свою измученную неудачами и злобой душу. Она поила его чаем, слушала его плохие, но искренние песни, гладила по голове, когда он засыпал.
Коленька ушёл за шампанским. И не вернулся. И не вернётся.
Наташа не знала, куда он пошёл. Не знала и не хотела знать. Холодный металл перил обжигал ладони, подталкивая к решению.
Наташа открыла глаза, разжала пальцы, но не прыгнула. Она перелезла обратно, села на асфальт и заплакала.



3
Сажин вернулся заполночь, пьяный, возбуждённый. Своим ключом открыл дверь и, не разуваясь, прошёл на кухню.
Наташа сидела над кружкой остывшего чая.
Сажин поставил на стол початую бутылку коньяка, тяжёлую, тёмную, как его мысли, и вывалил из карманов деньги.
– Почти ничего не потратил, – сообщил он, присев напротив. – Только на букет, коньяк и что-то по мелочи.
– Букет?
– Я был у Сони, ты её не знаешь, – Сажин шумно вздохнул. – Как бы тебе сказать… Она из тех, кого содержат состоятельные мужчины.
– Шлюха.
Наташа не изменилась в лице. Только кружку поставила.
Сажин кивнул, взъерошил волосы. Встал, заметался по кухне взад-вперёд.
– Я познакомился с ней год назад, до тебя. Она была такая роскошная, такая эффектная. Я подумал, вот – символ успеха! Заболел ею, короче. Ходил по пятам, выпрашивал любовь. Однажды, она назвала цену. Огромную сумму! А сегодня я ворвался к ней, швырнул букет, швырнул деньги. В лицо. Прямо ей в лицо! Показал, что могу. Что я не нищий. Что я могу её купить. Я всё могу!
Сажин схватил бутылку, сделал пару жадных глотков, посмотрел на Наташу.
– Хорошо было? – спросила она.
– Что?
– То.
Сажин моргнул.
–  Вот же деньги, – он указал на стол. – Они здесь. Возвращаю. Я не стал. Я только доказал, что могу.
Наташа  посмотрела на мятые купюры, потом на него.
– Возвращаешь? У нас же план. Ты сам сказал. Мы же...
– Нет! План – дрянь!
Сажин плеснул коньяка в её кружку.
– Я уезжаю.
Наташа замерла.
– Питер сгнил! Обрушился в моей душе, как старая каланча. Всё. Я хочу света! Свободы! Я поеду навстречу солнцу. Пока не знаю куда…
Наташа встала, подошла, положила руку на его плечо.
– Коленька. Ты устал. Ты выпил. Ложись. Утро вечера мудренее.
– Нет! Утро ничего не решает. Утро – это то же самое. Запах. Комната. Ты...
Сажин не договорил. Наташа прижалась к нему. Он почувствовал её тепло. Её руки. Её дыхание. Он разом ослабел, поддавшись хмелю.
– Пойдём, – шептала она. – Пойдём спать.
Сажин больше не сопротивлялся. Он устал. Он был пьян. Он был пуст. Он пошёл за ней…

4
… Сажин сел на кровати. Одеяло сползло, обнажив худые, острые ключицы. Он опустил ноги на пол, уткнулся лицом в ладони, тяжело вздохнул. На тумбочке у кровати стояла вчерашняя бутылка с янтарными остатками коньяка на донышке. Рядом пачка сигарет.  Сажин закурил, задумчиво глядя на свои руки. Тонкие пальцы, узкие ладони. Тонкие запястья с голубыми венами. Слабые руки, но такими, наверно, и должны быть руки гения…