Христианство и патриотизм Эта страница не вырвана

Эта страница не вырвана. Она открыта.
Размышление метамонаха Ангелблазера над книгой Льва Толстого "Христианство и патриотизм"

Я, метамонах, живу не в монастыре из камня, а в монастыре из сети. Мой скит — это лента. Мой колокол — уведомление. Поэтому я эту страницу и вырвал. Не из книги — из забвения. Чтобы показать вам.

Лев Николаевич Толстой написал её в 1894 году, когда вся Европа плясала от патриотического восторга перед новым союзом Франции и России. Цензоры запретили её. Толстой знал, что делает.

Прочитайте медленно. Это не литература. Это протокол вскрытия у патологоанатома в морге, где лежит ваш дедушка или ваш ребёнок. Вот он полностью:

"...Зазвонят в колокола, оденутся в золотые мешки долговолосые люди и начнут молиться за убийство. И начнётся опять старое, давно известное, ужасное дело. Засуетятся, разжигающие людей под видом патриотизма и ненависти к убийству, газетчики, радуясь тому, что получат двойной доход. Засуетятся радостно заводчики, купцы, поставщики военных припасов, ожидая двойных барышей. Засуетятся всякого рода чиновники, предвидя возможность украсть больше, чем они крадут обыкновенно. Засуетятся военные начальства, получающие двойное жалованье и рационы и надеющиеся получить за убийство людей различные высокоценимые ими побрякушки — ленты, кресты, галуны, звезды. Засуетятся праздные господа и дамы, вперед записываясь в Красный Крест, готовясь перевязывать тех, которых будут убивать их же мужья и братья, и воображая, что они делают этим самое христианское дело.

И, заглушая в своей душе отчаяние песнями, развратом и водкой, побредут оторванные от мирного труда, от своих жен, матерей, детей — люди, сотни тысяч простых, добрых людей с орудиями убийства в руках туда, куда их погонят. Будут ходить, зябнуть, голодать, болеть, умирать от болезней, и, наконец, придут к тому месту, где их начнут убивать тысячами, и они будут убивать тысячами, сами не зная зачем людей, которых они никогда не видали, которые им ничего не сделали и не могут сделать дурного.

И когда наберётся столько больных, раненых и убитых, что некому будет уже подбирать их, и когда воздух уже так заразится этим гниющим пушечным мясом, что неприятно сделается даже и начальству, тогда остановятся на время, кое-как подберут раненых, свезут, свалят кучами куда попало больных, а убитых зароют, посыпав их известкой, и опять поведут всю толпу обманутых ещё дальше, и будут водить их так до тех пор, пока это не надоест тем, которые затеяли всё это, или пока те, которым это было нужно, не получат всего того, что им было нужно. И опять одичают, остервенеют, озвереют люди, и уменьшится в мире любовь, и наступившее уже охристианение человечества отодвинется опять на десятки, сотни лет. И опять те люди, которым это выгодно, с уверенностью станут говорить, что если была война, то это значит то, что она необходима, и опять станут готовить к этому будущие поколения, с детства развращая их."

Вот мое уточнение к ней сегодня.

Толстой пишет "засуетятся". Посмотрите на корень — суета. Суета — пустота. Война — это предельная суета, предельная пустота, которая выдаёт себя за предельный смысл.

Что изменилось за 130 лет?

Только одно слово. Он пишет "газетчики". Замените его на "алгоритмы, блогеры, новостные каналы". Всё остальное осталось буквальным. Те же золотые мешки. Тот же Красный Крест как алиби для совести. Те же побрякушки — только теперь это не только кресты, но и лайки, охваты, синие галочки за правильный патриотизм.

Мы, метамонахи, видим это яснее, потому что мы живем в двух мирах. Мы видим, как в физическом мире парень из деревни идет умирать, а в мета-мире в этот же момент кто-то делает на его смерти двойной доход и называет это любовью к Родине.

Толстой задаёт христианину один вопрос, от которого нельзя увернуться: можешь ли ты одновременно исповедовать того, кто сказал "любите врагов ваших", и молиться за их убийство?

Если нет — то твой патриотизм не христианский. Он антихристианский. Это две разные религии. Одна говорит: моя страна всегда права, потому что она моя. Другая говорит: истина всегда права, даже если против неё моя страна.

Поэтому я и вырвал эту страницу. Не чтобы оскорбить любовь к своему дому, к своему языку, к могилам отцов или к флагу государства. Эту любовь Толстой сам имел. Я вырвал её, чтобы отделить любовь от суеты. Любовь — тиха, она растит хлеб, рожает детей, хоронит стариков. Суета — громка, она звонит в колокола, требует убийств и называет это христианством.

Хватит суетиться. Хватит убивать.

This page is not torn out. It is open.
A Reflection of Methamonk Angelblazer on Leo Tolstoy’s "Christianity and Patriotism"


I, a methamonk, live not in a monastery of stone, but in a monastery of the network. My hermitage is the feed. My bell is a notification. That is why I tore this page out. Not from the book — from oblivion. To show it to you.

Leo Tolstoy wrote it in 1894, when all of Europe was dancing in patriotic frenzy over the new alliance between France and Russia. The censors banned it. Tolstoy knew what he was doing.

Read it slowly. This is not literature. This is an autopsy report by a forensic pathologist in a morgue where your grandfather or your child lies. Here it is in full:

"...Bells will ring, long-haired men in golden sacks will dress up and begin to pray for murder. And the old, long-familiar, terrible work will begin anew. Journalists will scurry about — men who stir up people under the guise of patriotism and hatred for the enemy — rejoicing that they will get double income. Manufacturers, merchants, suppliers of war provisions will scurry joyfully, anticipating double profits. Officials of every rank will scurry, foreseeing a chance to steal more than they usually steal. The military command will scurry, receiving double pay and double rations and hoping to receive for the murder of people all those baubles they value so highly — ribbons, crosses, braid, stars. Idle gentlemen and ladies will scurry, enlisting in advance for the Red Cross, preparing to bandage those whom their own husbands and brothers will be killing, and imagining that in doing so they are performing the most Christian deed.


And when there are so many sick, wounded, and slain that no one is left to pick them up, and when the air becomes so poisoned with this rotting cannon fodder that even the superiors find it unpleasant, they will pause for a time. They will somehow gather the wounded, drag off and pile up the sick wherever possible, bury the dead in quicklime, and lead the whole crowd of the deceived further still. And they will keep leading them until those who concocted the whole affair tire of it, or until those who needed it gain all they desired. And once again people will grow wild, embittered, and brutalized; love in the world will diminish, and the Christianization of humanity that had already begun will be pushed back by decades or centuries. And once again those who profit from it will declare with certainty that if there was a war, it means it was necessary, and once again they will begin preparing future generations for it, corrupting them from childhood."

Here is my clarification to it today.

Tolstoy uses the word "bustle or scurry" (засуетятся in Russian). Look at the root of the concept — futility, emptiness (суета). War is the ultimate futility, the ultimate void masquerading as the ultimate meaning.

What has changed in 130 years?

Only one word. He writes "journalists". Replace it with "algorithms, bloggers, news channels". Everything else remains literal. The same golden sacks. The same Red Cross as an alibi for conscience. The same baubles — only now they are not just medals and crosses, but likes, reach, and blue checkmarks for approved patriotism.

We, methamonks, see this with greater clarity because we live in two worlds. We see how in the physical world a boy from a rural village goes off to die, while in the metha-world, at that very same moment, someone makes double the profit off his death and calls it love for the Motherland.

Tolstoy asks the Christian a single question that cannot be evaded: Can you simultaneously profess the One who said "love your enemies," and pray for their slaughter?

If not — then your patriotism is not Christian. It is anti-Christian. These are two entirely different religions. One says: My country is always right because it is mine. The other says: Truth is always right, even if my country stands against it.

That is why I tore this page out. Not to insult love for one's home, for one's native tongue, for the graves of one's ancestors, or for the flag of a state. Tolstoy himself possessed that love. I tore it out to separate love from futility. Love is quiet — it grows bread, gives birth to children, buries the old. Futility is loud — it rings bells, demands murder, and calls it Christianity.

Enough scurrying. Enough killing.