На линии зiткнення

На линии соприкосновения


Выехав из Бердянска во второй половине ласкового сентябрьского дня, к Еленовскому пропускнику мы добрались засветло, упёршись в хвост очереди  из таких же загнанных, притихших машин. Очередь двигалась медленно. То и дело вперед проезжали перевозчики, у которых все схвачено,  и какие-то наглые местные; два раза подходили мутные мужики, предлагая купить место в первой двадцатке, гарантируя лояльный пропуск. До блокпоста оставалось метров пятьсот, когда нас завернули на обочину у бетонных блоков и, объявив, что блокпост в двадцать два ноль-ноль прекращает пропуск, приказали ждать утра.
Ночь растянулась в бесконечную пытку. Где-то далеко в степи, за овалами посадок, вздрагивала земля от раскатистых прилётов, а в ночное небо летели трассера, то и дело взмывали  осветительные ракеты, выхватывая из тьмы скелеты сожжённых, искорёженных деревьев и контуры Еленовки. В машине сиденья не откидывались до конца, шею сводило, а холод сковал ноги.
— Предлагаю разуться и укутать ноги пледом или махровой простыней, теплее будет, — предложил я, памятуя свой армейский опыт.
— Поможет? — сонным голосом спросила Елена. — Сплю уже…
— Я сам всё сделаю, спи.
Но Елена не спала. Мы сидели в темноте, слушая, как за стеклом дышит автоматными очередями  ночь, и считали часы до рассвета, каждые два часа включая двигатель, чтобы нагнать тепла. После того как в пятидесяти метрах что-то ярко вспыхнуло, а ударная волна качнула машину так, что казалось, колёса правой стороны оторвались от земли, спать и вовсе уже не хотелось.
К утру заморосил бесконечный, истинно грибной дождь, а небо опустилось ещё ниже. Блокпост открылся, колонна сдвинулась, а дождик вошёл во вкус и лупил по лобовому стеклу нашего Mercedes с настойчивостью дятла на засохшем дубе. За дворниками, над серым асфальтом, прорастали из грязи сине-жёлтые бетонные блоки и модули из профнастила и сэндвич-панелей. На столбе с прожектором, сквозь влажную туманную взвесь, сиял неоновый баннер — буквы мигали кислотным ультрамарином: «АРМІЯ. МОВА. ВІРА.» Правда, буква «О» в «МОВЕ»  перегорела, поэтому конструкция ритмично транслировала в степь короткое: «АРМІЯ. МВА. ВІРА.» Глядя на этот мигающий огрызок, я поймал себя на горькой мысли: как же отчаянно новое время копирует старые архаичные лекала, подменяя уваровское «Православие, Самодержавие, Народность» новым идеологическим триединством.
Елена проверила сигнал связи и мобильного интернета. Её полипропиленовые крылья — лёгкий  “нейрокорсет” с раздвижными гламурными перьями, купленный по дешевке на придорожном рыночке Мангуша, — нервно подрагивали за спиной, задевая подголовник.
— Сними ты эту дрянь, — шепнул я, не отрываясь от надписи на англо-украинском: “STOP, блокпост, выключи свет”. — Сразу же прицепятся.
— Не сниму, — процедила она, выбивая дробь ногтями по бардачку. — Написано же в инструкции: «Стимулирует осанку и создаёт ощущение сопричастности к высоким сферам». Мне сейчас нужна хоть какая-то опора. Хотя бы этот пластик.
Из будки, обложенной мешками с песком, лениво стряхивая капли с бронежилета, вышел сержант. На груди у него рядом с шевроном болтался оптический монокль AR-3000, проектор которого выводил прямо в воздух над его плечом голографический тризуб.
Он подошёл к окну, сочно сплюнул на колесо «мерседеса» и тепло улыбнулся. «Ни дать ни взять — советская военная угроза», — подумал я и опустил стекло. В салон вместе с запахом сырости и перегара ворвался густой, чистейший южнорусский суржик.
— Так, шалом алейхем, бродяги, — громко, с оттяжкой сказал он, даже не пытаясь изобразить государственное наречие. — Куда намылились? Оружие, наркотики, запрещённую литературу, мысли о вечном везёте?
— В Донецк едем, домой, — тихо ответил я, протягивая в окно наши ID-карты.
Сержант взял пластик, приложил к своему налобному считывателю. Монокль тихо пискнул, озарив его лицо красным светом.
— О-па-ча… — расплылся он в сытой, хищной улыбке и обернулся к будке. — Слышь, Мыкола, иди сюда! Тут у нас соловьи из консерватории пожаловали! На восток намылились и сами донецкие!
Из будки вывалился второй — тощий, с механическим протезом ноги, который при каждом шаге издавал звук сжимаемой резиновой уточки. В руках у Мыколы была портативная колонка, из которой на всю степь гремел какой-то ядрёный клубный ремикс на марш петлюровцев.
— Что там, Валера? Опять прописка донецкая? — спросил Мыкола на том же безупречном, без единой украинской фонемы, на чистом ростовско-донецком суржике, переходящем в густой пролетарский бас.
— А то! — Валера вальяжно облокотился на дверь автомобиля, из-за чего машина слегка просела. — Сидят, понимаешь, молчат. Я вот смотрю в базу — а у них там в роду всё чисто, ни одного правильного деда! Ты смотри, Мыкола, какие орлы.
Валера сунул голову в салон и уставился на Елену. Его монокль сфокусировался на её пластиковых крыльях.
— Это шо за курятник? — искренне удивился он. — Гражданочка, вы шо, ангел-избавитель? Или из балета сбежали, мать твою?!
— Это технологический аксессуар, — холодно чеканя слова, ответила Елена. — Для поддержки позвоночника. Спина болит, сутки в машине.
— Аксессуар! — хохотнул Валера и поглядел на Мыколу. — Ты слыхал? Разговаривают как по телевизору! А шо ж вы, милые мои, на государственном языке со службой не здороваетесь? А? Где ваше «Слава», где уважение к закону о языковом пространстве?
Я уже открыл рот, чтобы выдать «Героям слава», но Елена опередила меня. Она медленно повернула голову к Валере, посмотрела прямо в его краснеющий монокль и внезапно произнесла — на безукоризненном, джерельном украинском, словно сошедшем со страниц классической поэзии Франка и Леси Украинки:
— А чому ви, пане сержанте, розмовляєте з нами не державною мовою? На банері ж чiтко написано: «МОВА». Чому ви, добродію, закон порушуєте?
Валера поперхнулся перегаром и замер. Повисла тяжёлая, нехорошая пауза. Колонка Мыколы на секунду оглушила степь воплем «Україна — мати!» и затихла.
— Ты… ты шо, умная сильно? — Валера резко сменил тон, и в его голосе прорезалась обида. — На «мове Тараса» заговорила?
— Не на «мове», а «мовою», — поправила Елена.
— Уверена? У нас зона повышенного языкового контроля! Вы же оттуда, где, считай, каждый второй — шпион и саботажник. Нам инструкции предписывают проверять вас на верность идее с особой тщательностью.
Мыкола подошёл ближе, передёрнув затвор автомата:
— Короче так. Процедура простая, кибернетическая. Чтобы доказать, шо вы не агенты и полностью интегрированы в национальное пространство, надо пройти тест. Валера, включай программу!
Валера достал из кармана планшет с отбитым углом. На экране замигал интерфейс приложения с логотипом государственного герба.
— Значит так, — зачитал Валера с экрана, нещадно сбиваясь и коверкая слова. — Для лиц с регистрацией в Донецкой и Луганской областях устанавливается повышенный коэффициент лояльности. Пункт первый: спеть гимн на мове. Но не просто так, а в тон рабочей частоте нашего биорадара. Пункт второй: прочитать наизусть стих Шевченко, стоя на одной ноге на капоте.
— Вы издеваетесь? — тихо спросил я, ощущая, как внутри закипает глухая, беспомощная злость.
— Издеваемся? — Валера наигранно округлил глаза и посмотрел на Мыколу. — Мыкола, мы издеваемся? Да мы же вашу душу спасаем! Мы вас в лоно истинной веры возвращаем! Ты на баннер видишь — написано: «Віра»! Вот мы вашу веру и проверяем. А то ишь, приехали тут на своём корче, крылья китайские нацепили и думают, что они лучше нас?
— Валера, да ладно тебе, — лениво вмешался Мыкола, сплёвывая шелуху семечки в окно автомобиля. — Шо ты от них гимна требуешь, они ж его всё равно с донецким акцентом споют. Пусть лучше барышня своими крыльями помашет.
— О! Тема! — Валера просветлел. — Гражданочка с ангельскими крыльями! Выходите из транспортного средства. Помашете крылышками тридцать секунд на фоне неонового баннера, мы на видео заснимем для отчёта по патриотическому воспитанию — и летите себе хоть в свой Донецк, хоть на кудыкину гору.
Елена замерла. Её пальцы впились в ткань юбки. Она медленно повернула голову ко мне.
— Не надо, — сказал я, оборачиваясь к Валере. — Давайте без цирка. Тебе семью кормить, если она у тебя есть. Сколько?
Валера моментально сменил выражение лица с глумливого на деловое.
— Шо «сколько»? Ты меня обидеть хочешь? Я на посту служу! Я Армию представляю! — добродушно улыбнулся он и, понизив голос до шёпота, сунул рукав с планшетом в окно. — У нас тут экологический сбор за проезд транспорта с повышенным выбросом углерода. Добровольно, жертвуйте, если хотите. Пятьсот гривен. Или пятьдесят долларов. Можно криптой на QR-код.
Я достал из кармана старое портмоне. В нём вместе со смятыми купюрами лежал плоский ключ от английского замка нашей квартиры в Донецке, где на лоджии виноград отяжелел от сентябрьского сока.
Вытащив наугад бумажку, я вложил её в планшет и виновато улыбнулся.
Сержант ловким движением слизнул купюру в тактическую перчатку, даже не глядя, и задорно хлопнул ладонью по крыше Mercedes.
— Проезжай, соловей! — громко рябкнул он на всю степь, давая отмашку. — И чтоб я вас тут больше не видел! И учите язык, или чо там… Короче, двигайте на хер.
Мыкола с резиновым писком протеза отшатнулся в сторону, когда мы тронулись, объезжая жёлто-голубой бетонный блок. Колонка на его плече растормозилась и ожила «Маршем славянки» в аранжировке неизвестного нам диджея, а Валера уже разворачивался к следующей машине в очереди, на ходу крича в сгустившийся утренний туман:
— Эй, на «Жигулях»! Куда прёшь, не видишь — досмотр идёт?! Стой, кому говорю!
Я вывернул на прямую и вдавил газ. Mercedes дёрнулся, проглотил выбоину у бетонного блока и выскочил на тёмную, разбитую трассу, ведущую в серую зону. Впереди — пост ДНР. Я хотел что-то сказать, но слов не нашёл, просто вздохнул и прибавил газу, не глядя на Лену.
В зеркале заднего вида ещё виднелись серые контуры пропускника. Неоновый баннер догорал под напором грибного дождя. Сначала погасло слово «ВІРА», затем распался на отдельные буквы остаток слова «МОВА». «АРМІЯ» вспыхнула фиолетовым и погасла за поворотом. Елена пошевелилась, устраиваясь удобнее в кресле. Крылья за её спиной сложились , повинуясь движению тела, одно пластиковое пёрышко зацепилось за подголовник, выбиваясь из общего строя.
Впереди чернела свежая, красиво размеченная дорога. Елена плакала. Тихо, беззвучно, отвернувшись к забрызганному грязью боковому стеклу, плакала, а я упорно смотрел перед собой и изо всех сил делал вид, будто  этого не замечаю.
Сноски и перевод
Зіткнення (укр.) — столкновение.
«Армія. Мова. Віра.» (укр.) — «Армия. Язык. Вера.» (политический лозунг предвыборной кампании президента Украины Петра Порошенко 2019 года, представляющий собой современный идеологический аналог исторической имперской триады «Православие, Самодержавие, Народность»).
«STOP, блокпост, выключи свет» (англ./рус.).
«А чому ви, пане сержанте, розмовляєте з нами не державною мовою? На банері ж чiтко написано: „МОВА“. Чому ви, добродію, закон порушуєте?» (укр.) — «А почему вы, господин сержант, разговариваете с нами не на государственном языке? На баннере же чётко  написано: „ЯЗЫК“. Почему вы, сударь, закон нарушаете?»
«Україна — мати!» (укр.) — «Украина — мать!»
«Не на „мове“, а „мовою“» (укр.) — языковая поправка: в украинском языке в значении «разговаривать на каком-то языке» используется творительный падеж (розмовляти мовою), а не предлог «на».
Віра (укр.) — вера.
Мова (укр.) — язык.
Армія (укр.) — армия.