Город на холме. 41

41. В плену в Форли. Говорит Альдо Кавальканти

Мы оказались с синьором Джованни в плену, в Форли, и подобной беды со мной ещё никогда не случалось. С трудом пережив расправу синьора Франческо над пленными, мы оказались брошенными в глубокое подземелье. Синьор Джованни пострадал сильнее, а я - меньше.

Вокруг нас царили страдание и уныние. В кромешном аду, где мы очутились, было набито много народу, и дух стоял очень тяжёлый и смрадный. Еды нам практически не давали, и вскоре пленники, страдавшие от голода и отчаяния, стали кидаться друг на друга, в попытке отнять чужие куски, чтобы продлить свои дни. Часто еду и воду можно было выпросить у стражи только в обмен на сохранившиеся у некоторых деньги и более-менее ценные вещи. Я был здоровым парнем, так что после того, как я намял бока парочке соседей, попытавшихся поживиться за наш счёт, с нами больше никто не связывался.

В помещении рядом с здоровыми находились больные и раненые, которые стенали без помощи, а некоторые умерли от грязи, воспаления и расстройства живота. Когда их уносили, оставшиеся набрасывались на их вещи. Некоторые, воспользовавшись чужими вещами, тут же заболевали.

 Те узники, кто сидел здесь дольше, говорили, что господин Форли никогда не оставляет в живых тех, кто пережил его допросы и пытки, говоря: «Они отправились в крестовый поход против меня, чтобы смыть с себя все грехи. Я должен помочь им не впасть в грехи снова».

Иногда приходили стражи и уводили некоторых узников, после чего никто из них никогда не возвращался. В тот момент, когда они выбирали обречённых на смерть, сердца у всех замирали. Люди прятали глаза и молились, чтобы злая участь прошла мимо них стороной. По поведению стражников, их настроению и словам мы гадали, что происходит наверху.

Синьора Джованни я устроил у стены, на гнилой соломе, и очень переживал, что у нас нет ни чистой воды, ни тряпок, чтобы охладить и перевязать его раны. Он же, когда ему стало легче, открыл глаза и, повернув голову в мою сторону, сказал:
- Альдо Кавальканти, ты по простоте своего сердца даже не понимаешь, насколько тебе опасно находиться рядом со мной, но я-то это вижу и знаю. Беги от меня, пока не поздно. Отрекись и отдались от меня, и так ты спасёшь свою жизнь.
-Синьор, - ответил я, - я дал слово, не оставлять вас ни в горе, ни в удаче, и я это слово сдержу.
Он же, посмотрев на меня долгим взором, продолжил:
-Альдо Кавальканти, это не игра. Если ты ещё считаешь меня своим синьором, то я приказываю тебе удалиться от меня, и приказываю тебе говорить и делать всё, чтобы спасти свою жизнь, даже если тебе придётся сказать что-либо или сделать против меня.
- Синьор, - ответил я, - я выполню любую вашу просьбу, абсолютно любую, но только не эту.
Он задумался о чем-то, а потом промолвил:
- Сейчас не в моих силах тебя заставить, поэтому поступай как знаешь.

Здесь, в застенке, синьор Джованни вдруг как-то притих, словно с покорностью ждал чего-то страшного, но не говорил об этом ни слова. Чтобы отвлечь его, я без конца рассказывал разные истории или гадал о том, что делают те или иные наши знакомые. Он всегда слушал внимательно, даже с какой-то благодарностью, но видно было, что эти рассказы его не захватывают. Я думаю, что его беспокоили мысли о синьоре, и он чувствовал себя виноватым перед всеми за то, что попал в плен. По ночам я тоже думал о родных и приходил в отчаяние от мысли, что не могу сообщить им о своей судьбе.

Однажды, не знаю сколько времени спустя, пришёл ко мне синьор Гвидо, и меня позвали к решётке, чтобы с ним поговорить.
-Здравствуй, Альдо Кавальканти, - сказал он так просто, словно мы лишь вчера расстались после дружеской пирушки. -  У нас прямо традиция встречаться, когда один из нас находится в опасности.
-Да, синьор Гвидо, похоже на то, - согласился я.

Он сказал, что синьор Франческо передал нас с синьором Джованни ему в качестве его личных пленников, поэтому нас теперь не казнят, но велел держать в Равальдино. Я поблагодарил его и невольно усмехнулся.
-Почему ты смеёшься? – спросил он.
-Потому что это что-то вроде: «Синьор, я награждаю тебя деньгами, но пусть они для сохранности лежат в моём сундуке».
-Альдо Кавальканти, - сказал он с очень серьёзным лицом, снижая голос, - я мог бы попытаться вывести тебя из этой крепости, но тебя одного. Если ты исчезнешь отсюда через некоторое время, думаю, синьор Франческо не заметит, но он вряд ли выпустит из своих рук Джованни Берарди так просто.

Я оглянулся на синьора Джованни, который сидел у стены, опустив голову, как я его оставил.
-Нет, - ответил я, вздохнув, - я останусь со своим синьором.
-Ты настоящий дурак, Альдо Кавальканти, - горячо зашептал синьор Гвидо, - потому что не понимаешь, где ты оказался. Знаешь, сколько ты можешь просидеть здесь? Может быть, годы. Что за дело тебе до Джованни Берарди? Он – заблудшая овца, которая принадлежит нашей партии. Он – трава без корней, которую течением случайно прибило к вашему берегу.
-Может, сначала так и было, - возразил я, - только с тех пор много чего изменилось. Наш синьор принадлежит нашему городу и служит ему, а я служу синьору. Он  - тот, кто уравновешивает все силы, с кем согласны все, и кто спасает нас от тех, кого город не хочет. Когда я остаюсь подле него и охраняю его жизнь, я спасаю не только его, а весь город и его внутреннее согласие.
 -Какие высокопарные слова! - усмехнулся синьор Гвидо, - Только я не верю в такие возвышенные речи. Я думаю, что тот, кто громко говорит о любви к родине - чаще всего лицемер.
 -А тот, кто молчит – предатель. Ведь мы всегда полагали, что мир – это нечто, данное нам изначально, постоянное и вечное, а оказалось, что это нечто совсем другое – то, что нужно удерживать, завоёвывать и защищать. Поэтому синьор защищает город, а я - его.
  Он постоял некоторое время, не произнося ни слова, а потом спросил:
-Значит, ты отказываешься от моей помощи?
-Вовсе нет, - ответил я. -  Если тебя не затруднит, принеси хотя бы плащ для синьора Джованни, а то на нём после допроса остались одни лохмотья. И ещё принеси каких-нибудь чистых тряпок, чтобы перевязать его рану.
-Хорошо, - сказал он, протягивая мне свёрток сквозь прутья, - а пока возьми, я тут принёс вам еды. Не хочу, чтобы мои пленники голодали.

Когда я вернулся на место, то синьор Джованни поднял голову и произнёс, слабо улыбнувшись:
-Ты вернулся…
И я подумал: «Как он догадался о том, что мне предлагал синьор Гвидо?»

Синьору Джованни я сказал только, что мы больше не пленники синьора Франческо, и что нас теперь не должны казнить (хоть в последнем я был не особенно уверен).
Я развернул платок с едой и часть отдал соседям, чтобы не возбуждать к себе лишнюю враждебность. Не будь я здоровым парнем, у нас бы отняли всё.

Оставшуюся еду я разложил на платке и предложил синьору Джованни.
Он посмотрел на неё и вдруг нерешительно спросил:
-А что можно взять?
Этот вопрос нанёс мне удар в самое сердце. Это был первый раз, когда я увидел, как сильный человек, оказавшись больным и беспомощным, зависимым от другого, вдруг потерял всю свою решимость и величественную уверенность. Не знаю отчего, но такие люди, пребывая в ситуации, когда они не могут больше никому ничего дать и никого защитить, почему-то решают, что сразу теряют всю ценность в глазах окружающих и со страхом глядят им в глаза.

-Вы что, синьор? – сказал я, ощущая некоторую обиду в глубине души. – Разве что-то сейчас изменилось? Берите всё, что вам нравится.
Он же, словно не веря своим ушам, произнёс:
-Тогда ты дай мне своей рукой что-нибудь.
Он глядел на меня снизу вверх, и мне сразу вспомнилось, как я в детстве мечтал иметь младшего брата, но у меня была только младшая сестра. Кьяра в детстве была очень противной, и я прилагал титанические усилия, чтобы полюбить её. Стоило мне более-менее настроиться, как она то ломала дорогую мне вещь, то больно кусалась, то без конца ябедничала на меня. Поэтому я мечтал о брате, с которым мог бы проводить своё время, учить его чему-нибудь и разделять свои интересы. Воспоминание это всколыхнулось во мне, и я сказал:
-Синьор, как вы можете говорить такое? Мы же с вами теперь почти братья. Синьор Франческо даже оставил на наших телах одинаковые знаки.
Я имел в виду клеймо в виде креста, которое господин Форли выжег нам, как и остальным пленникам.
Он посмотрел на меня с какой-то смесью надежды и страха, словно увидел нечто никогда не виданное, чему он боялся поверить, но руку к еде не протянул, покуда я сам не вручил её ему. Когда синьор Джованни начал есть, у него вдруг затряслись руки и губы, и он отвернулся.

Я беспокоился за синьора Джованни. Хотя синьор Гвидо принёс для него плащ, и он мог лежать на чистом, ожог его поднялся по краям и стал красным, а волдыри лопнули и сочились. Мы промывали рану водой и накладывали на неё чистые тряпки. Иногда на него находили приступы дрожи, и его трепало достаточно долго, но я не мог сказать, виновата в том рана или его постоянное внутреннее беспокойство.

 Продолжает синьор Гвидо Бурателли

Когда я вернулся домой из цитадели Равальдино, мой двоюродный брат Бернардо спросил:
-Ты был в темнице у этих двоих? Смотри, как бы тебе не навлечь беду на нашу родню. Не ходи туда слишком часто.
-Мне нужно было убедиться, что синьор Франческо не забыл о своём обещании, - ответил я.
Бернардо рассказал мне, что к хозяину дома, где мы снимали комнату, прибыли родственники, так как в их дом поселили наёмников. Семейство так боялось их разнузданного поведения, что, побросав всё, прибежало укрыться у родных.
Внезапно, словно вспомнив что-то, он спросил:
- Ты уже написал своему отцу, что Альдо Кавальканти находится в твоих руках? Теперь вы сможете на законных основаниях потребовать у его родственников передачи башни Монтебьянко. Это огромная удача для вашей семьи. Если старик Кавальканти дорожит своим сыном, вы получите желаемое, не прилагая особых усилий.
-Нет, я ещё не написал, но обязательно напишу, - пообещал я,  а сам подумал: «Это, вероятно, единственный способ вынуть упрямого дурака Альдо из темницы. Его отец пришлёт бумагу на замок в качестве выкупа, а я получу повод отправить его из города».

Мы сели ужинать, и смотрели, как закатное солнце окрашивает алым крыши и башни города. Наступала вечерняя прохлада, и ласточки с громким писком носились над площадью.
Бернардо всё ещё читал своего Цицерона и вдруг произнёс:
-Послушай, как хорошо написано: «Основание стойкости и постоянства, которых мы ищем в дружбе, - верность; ведь неверное не может быть стойким. Кроме того, надо выбирать друзьями людей открытых, общительных и способных к сочувствию, то есть таких, которых волнует то же, что и тебя».
-Знаешь, - заметил я, - я ведь никогда не верил в подобные вещи, но сегодня я увидел такого человека.
-Вот как? –удивлённо поднял брови Бернардо. – И кто это?
-Это Альдо Кавальканти. Как я ни соблазнял его свободой, он отказался покинуть Джованни Берарди в темнице.
-Будь осторожнее, - предостерёг меня Бернардо, - этот человек не может быть твоим другом, так что выкини его из головы.

Я знал, что он во всём прав, и всё же едва сдержал вздох глубокого сожаления. Ведь я при первой встрече спас жизнь Альдо Кавальканти, однако его дружба, его верность, открытость и сочувствие достались не мне, а тому, на кого я смотрел свысока – Джованни Берарди. И чем он был лучше меня?

Увы, дружба, как и любовь, - это дар небес, и бесполезно искать в её распределении божественную справедливость. Она, как спасение и вера, либо дарована тебе, либо нет.

-Гвидо, - позвал меня Бернардо и потряс за плечо, - приди в себя! Кавальканти – наши враги, так что возьми за него выкуп и забудь, как страшный сон.
-Ты, конечно, прав, - сказал я ему, - поэтому позволь мне проститься с моим разочарованием.
Я поднял чашу в сторону заходящего солнца, так что лучи отразились в поверхности налитого в неё вина, и произнёс:
-Прощай, Альдо Кавальканти! Хороший ты человек, только не быть нам друзьями, потому что фамилия у тебя неправильная.