Почему хорошие книги превращаются в плохое кино

Вчера на Лондонском кинофестивале показали «Клару и солнце» — экранизацию романа Кадзуо Исигуро, нобелевского лауреата по литературе, — и критики разгромили её дружно и единодушно. Снимал Тайка Вайтити, Клару играет Дженна Ортега, мать — Эми Адамс; в небольших ролях Стив Бушеми и Наташа Лионн. The Guardian, The Telegraph и The Times поставили фильму по одной звезде из пяти, на Metacritic он набрал двадцать три балла из ста. В американский прокат картина выходит двадцать третьего октября, так что худшее для неё, возможно, ещё впереди.

Оговорюсь сразу: фильма я не видела и сужу по рецензиям, так что рассуждаю не о том, как именно его испортили, а о том, почему эту книгу вообще очень трудно снять. Вполне может оказаться, что провал там режиссёрский и к природе романа отношения не имеет. Но роман от этого не перестаёт быть любопытным случаем.

Что за книга

«Клара и солнце» вышла в две тысячи двадцать первом, через несколько лет после Нобелевской премии. Клара — андроид, искусственная подруга, которую покупают в магазине в компаньонки больной девочке-подростку. Она живёт в доме, наблюдает за семьёй, привязывается к девочке и пытается её спасти так, как умеет. А мать, которая привела Клару в дом, с самого начала имеет в виду нечто совсем иное, чем кажется.

На бумаге это выглядит как готовый сценарий: фантастика, больной ребёнок, тайна матери, робот с душой. Не хватает только снять. Вот только снимать там, как выяснилось, почти нечего.

В чём фокус романа

Весь текст написан от лица Клары — не «про Клару», а именно её голосом, и это голос существа, которое устроено иначе, чем мы.

Когда она волнуется, её зрение дробится: лицо человека распадается на отдельные части, и в каждой части своё выражение, иногда противоречащее предыдущей. Она сообщает об этом спокойно, как о погоде, и читатель понимает, что перед ним не метафора, а буквальное описание того, как она видит. Солнце для неё — живое, разумное и милосердное существо, которое пишется с большой буквы и к которому можно обратиться с просьбой; на этом она строит целый план спасения девочки, трогательный и совершенно безумный. Иронии она не понимает и принимает за чистую монету сказанное в сердцах.

А читатель тем временем занят другой работой: он читает поверх Клары. Он видит то, чего не видит она, — что взрослые в доме врут, что девочка умирает, что надежда, за которую Клара держится, не стоит ничего. Книга живёт ровно в этом зазоре между тем, что рассказчица описывает, и тем, что мы достраиваем сами.

Убери зазор — и останется сентиментальная сказка про робота, который верил в солнышко.


Чего почти не умеет камера

Кино может очень многое. Оно умеет показать лицо так, что мы заплачем, умеет держать паузу, умеет одним кадром сказать то, на что в прозе ушла бы страница. Но одна вещь даётся литературе даром, а кинематографу — с огромным трудом.

Проза умеет посадить вас внутрь чужой головы.

Когда вы читаете от первого лица, вы не наблюдаете за героем — вы временно становитесь им, смотрите его глазами и не видите того, чего не видит он. А камера почти всегда снаружи. Она показывает Клару со стороны: вот девушка-андроид стоит у окна и смотрит на солнце. Зритель видит робота, который чудит. Читатель видел мир таким, каким его видит Клара. Это совершенно разные впечатления.

Актриса тут бессильна, и дело не в её таланте. Сыграть можно чувство, которое прячут. А устройство восприятия сыграть нельзя — его можно только рассказать изнутри.


Но ведь бывает иначе

Тут мне возразят, и возразят справедливо: «Прибытие» Дени Вильнёва. Рассказ Теда Чана, по которому он снят, целиком держится на том, что героиня начинает иначе воспринимать время, — и фильм получился превосходный. Казалось бы, прямое опровержение.

Но посмотрите, что Вильнёв на самом деле сделал. Он не стал переносить литературный приём на экран — он нашёл ему кинематографическую замену. У Чана всё держится на грамматике: будущее время подано так, будто это воспоминание. На экране грамматики нет, зато есть монтаж и зрительская привычка: вставные кадры мы по умолчанию читаем как прошлое. Вильнёв эту привычку использовал и обманул, и в финале она переворачивается.

То есть сработало не перенесение, а перевод — поиск другого приёма, который делает с публикой то же самое. И вот это кино умеет, когда берётся за дело всерьёз.

С Кларой такой замены, кажется, просто не существует. Её инаковость не про время и не про порядок событий, а про сам способ смотреть. Монтажом это не подменишь, а закадровый голос на два часа — приговор любому фильму.


Закономерность, которую стоит проверить

Из двух романов одного автора закона не выведешь, но наблюдение напрашивается.

У самого Исигуро есть экранизация, которая удалась блестяще: «Остаток дня» девяносто третьего года, с Энтони Хопкинсом и Эммой Томпсон, восемь номинаций на «Оскар». Роман устроен похоже — тоже от первого лица, и рассказчик, дворецкий Стивенс, тоже многого не понимает в собственной жизни.

Почему там получилось? Потому что Стивенс видит мир так же, как мы, — он просто прячет от себя чувства. А спрятанное чувство актёр играть умеет, это его прямая работа. Хопкинс держит лицо, и зритель читает между бровями всё, что человек запретил себе сказать вслух.

Выходит, экранизация чаще удаётся там, где сила книги в событиях и в недосказанном между людьми, и буксует там, где сила в устройстве чужого сознания. Проверять эту мысль я предлагаю вам — на своих любимых книгах и их экранизациях.


К чему это всё

Для пишущих тут есть мысль поважнее, чем судьба одного неудачного фильма.

Мы часто мечтаем, чтобы наши книги экранизировали, и считаем это высшим признанием. А стоило бы иногда спросить себя: что останется от моего текста, если убрать голос, которым он рассказан? Если останется крепкая история — прекрасно, кино её только усилит.

А если выяснится, что всё держалось на том, чьими глазами мы смотрим, — у меня для вас две новости. Вы написали вещь, которую нельзя пересказать иначе, и это, вообще-то, редкость. Но и читателю такая вещь даётся труднее, и тиражи у неё обычно скромнее, и в кино её не возьмут или возьмут и испортят. За право быть непередаваемым платят, и платит всегда сам автор.

Исигуро, впрочем, может себе это позволить. У него Нобелевская премия.

* * *

А у вас бывало, что фильм испортил любимую книгу? И наоборот — случалось, что экранизация оказывалась лучше оригинала? Расскажите, мне правда интересно, где проходит эта граница.