Гриндадрап

Аннотация
Здесь не любят лишних слов. Здесь слышны только скрежет цепей и крики птиц в заливе. Литературный эксперимент: попытка передать дух Фарерских островов через эстетику гиперреализма. Клаустрофобный мир, где за случайными деталями прячется нечто большее, чем просто традиция.
*
Дождь не идет, он висит в воздухе серой взвесью, липнет к векам. Перед глазами – чья-то широкая, мокрая спина в промасленном дождевике; ворс на капюшоне слипся сосульками, пахнет старой псиной и ржавой селедкой. Спина качается, закрывает собой весь залив. Слышно, как где-то сбоку натужно харкает старик, долго и со вкусом сплевывает в жирную кашу под ногами.
– Куда прешь, ошпаренный? – хрипит голос из-под капюшона. – Вилли, скажи ему, чтоб не лез. Вилли!
– Да пошел он… У меня сапог дырявый, – отзывается другой голос, глухой, будто из бочки. – Гляди, мазут потек. Опять насос сопливит.
Сквозь щель между плечами мелькает багровая пена. Вода в заливе больше не вода – тяжелый кисель. Тянет сладковатым, тошнотворным духом парного мяса и соли. Где-то в этой каше бьется плавник, глухо шлепает по поверхности, как мокрая простыня о стиральную доску.
Рядом, почти касаясь лица грязным локтем, какой-то малец в обносках пытается разжечь папиросу. Спички мокрые, он чертыхается, трет их о засаленный борт лодки. Щелк, щелк. Из темноты подворотни выходит коза, жует кусок рваного полиэтилена, меланхолично глядя на забитый телами берег.
– Тяни, черт! – орет кто-то невидимый. – За хвост бери, за хвост, обрубок!
Раздается железный скрежет, цепь ползет по камням, высекая искры. На передний план вваливается обрюзгшее лицо с красным, в синих прожилках носом. Человек дышит тяжело, со свистом, из открытого рта вырывается облако пара. У него за ухом торчит обломок карандаша, а на щеке – запекшаяся чешуйка. Он смотрит мимо, в пустоту, и чешет подмышку, долго и сосредоточенно.
– Магду вчера паралич разбил, – буднично говорит он в пространство. – А рыбы-то, рыбы… Вон, глянь, у той матки глаз выпал.
В воде копошатся. Грязь перемешана с кровью и соляркой. Кто-то уронил в месиво медную пуговицу, она тускло блеснула и исчезла в жиже. Гитта, дурочка с перекошенным ртом, сидит на перевернутом ведре и механически бьет ладонью по колену, напевая что-то нечленораздельное.
«Хрясь!» – коротко отзывается позвоночник гринды.
Звук сочный, влажный. Мальчишка со спичками наконец прикурил, выпустил едкий дым. Слышно, как в порту звякает рында – монотонно, бессмысленно. Гул голосов сливается в единое мычание. Кто-то смеется, кто-то сморкается в кулак, вытирая его о штанину. На ржавый крюк вешают тяжелый ломоть плоти; капля сукровицы срывается вниз и падает точно в лужу, где плавает обрывок газеты.
– Почем фунт давать будут?
– А тебе не все равно? Вон, сапог заклеивай…
– Да пошел ты. Гляди, облако на скалу село. Как баба беременная.
Все вязнет в этом сером мареве. Великое и ничтожное перемешано: стон умирающего животного, чавканье сапог по кишкам, жужжание жирной мухи, невесть откуда взявшейся в этом холоде. Муха садится на окровавленный крюк и начинает чистить лапки.
*
Также читайте рассказ на Дзене: https://dzen.ru/a/aZVA2c6ypjlYB0ZN?sid=1559307852453857