Борисов-Мусатов тишина уходящей России

Борисов-Мусатов: тишина уходящей России

Маленькая поправка: художника звали Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов (1870–1905). Не Борис. Но в истории он остался как Борисов-Мусатов — двойная фамилия, двойная жизнь, двойная тишина.

Кто он

Родился в Саратове, в семье железнодорожного служащего. В детстве — травма позвоночника. Горб. Боль. Одиночество. Навсегда. Он не мог играть со сверстниками. Сидел дома. Читал. Рисовал. Слушал музыку. Мечтал.

Потом — Москва. Училище живописи. Потом — Петербург. Академия. Потом — Париж. Студия Кормона. Но главное — не «школа». Главное — музыка. Поэзия. Мечта. Он говорил: «Я хочу писать не то, что вижу, а то, что чувствую».

«Водоём»: 1902

Пруд. Тихая вода. Две женщины в старинных платьях. Одна сидит. Другая стоит. Смотрят в воду. Или — не смотрят. Просто «есть». Просто «ждут». Тишина. Голубой цвет. Серебристый. Призрачный.

Это не «пейзаж». Это «видение». Дворянская усадьба. Конец XIX века. Мир, который уходит. Мир, который «засыпает». Борисов-Мусатов «остановил» его. Навсегда. В голубом. В тишине. В музыке.

«Призраки»: 1903

Парк. Старый. Заброшенный. Женщины в кринолинах. Проходят мимо. Медленно. Тихо. Не «идут». «Скользят». Они — «призраки». Те самые, которые «жили» здесь когда-то. Которые «любили». Которые «страдали». Которые «ушли».

Название говорит само за себя. Это не «люди». Это «тени». Тени прошлого. Тени России. Тени «дворянских гнёзд». Тени «Вишнёвого сада» — который Чехов напишет через год. Борисов-Мусатов «увидел» это раньше. И «запечатлел». Тихо. Печально. Красиво.

«Изумрудное ожерелье»: 1903–1904

Женщины. Платья. Зелень. Свет. Тень. Тишина. «Изумрудное ожерелье» — это не «украшение». Это «природа». Зелёная. Драгоценная. Живая. Женщины «растворяются» в ней. Становятся «частью» парка. «Частью» прошлого. «Частью» красоты.

Это не «портрет». Это «симфония». Зелёного. Голубого. Серебристого. Тихого. Женского. Русского.

«Реквием»: 1905

Последняя картина. Незаконченная. Посвящена сестре Елене. Она умерла в 1904 году. Молодой. Красивой. Любимой. Борисов-Мусатов не смог пережить. Он писал её «уход». Её «прощание». Её «тишину». Он умер через год. Ему было тридцать пять.

Цвет как музыка

Борисов-Мусатов не «писал» цветом. Он «пел» им. Голубой. Серебристый. Лиловый. Зелёный. Тусклый. Призрачный. Не «реальный». Не «натурный». «Музыкальный». Он говорил: «Я хочу, чтобы мои картины звучали».

И они «звучат». Тихо. Печально. Красиво. Как романсы Рахманинова. Как пьесы Скрябина. Как стихи Блока. Как «уходящая» Россия.

Почему он важен

Борисов-Мусатов «открыл» для русского искусства «призрачный» пейзаж. «Усадебный». «Символический». «Музыкальный». Он не «продолжил» линию Левитана. Он «разомкнул» её. В «мечту». В «тишину». В «прошлое».

Его называли «предтечей» «Голубой розы» — выставки 1907 года, которая «открыла» русский символизм. Он не дожил до неё. Но он был «первым». Тем, кто «услышал» музыку уходящего мира — и «запечатлел» её. Тихо. Голубым. Навсегда.

Связь с линией

Борисов-Мусатов взял у Нестерова — тишину. У Врубеля — цвет. У Левитана — музыку природы. И пошёл дальше. В «призрак». В «символ». В «мечту». Он не «продолжил» линию Иванова — Перова — Репина. Он «завершил» её. Тихо. Печально. Красиво. Как «уходящая» Россия. Как «Вишнёвый сад». Как «прощание».