Блондинка на миллион

Глава 2.

Ванная была размером с телефонную будку — только без двери, с которой можно сбежать. Раковина, унитаз, душевая кабина, где локти упираются в стены с обеих сторон, словно ты в железнодорожном вагоне времен Салазара. Зеркало над раковиной пожелтело по краям, как старая фотография, которая лежала в шкафу двадцать лет. Мила включила свет — тусклую лампочку без плафона, которая моргала три раза, прежде чем сдаться и загореться ровным, больничным полусветом. В этом свете все недостатки становились рельефнее, а достоинства — подозрительными.

Она посмотрела на себя.

Три миллиметра предательства у корней. Седые волоски лезли из головы как трава сквозь асфальт — упрямые, серебристые, нахальные. Пепельно-платиновая длина была красивой, дорогой, выдержанной в лучшем салоне Байрру-Алту, но эти чёртовы корни портили всю картину, как мазок чёрной краски на акварели. «Барсучиха», — окрестила её мастерица Сандра, когда снимала фольгу. Мила тогда засмеялась, а потом полтора часа сидела, глядя в собственное отражение, и думала о том, что старость не приходит внезапно — она прорастает. Корнями. В прямом смысле.

Она нанесла красящий состав на корни, массируя кожу головы кончиками пальцев — нежно, почти с нежностью, которую не дарила никому последние полгода. Жидкость пахла аммиаком и надеждой. Пахла «будет лучше», «я это переживу», «я не та, что в зеркале». Через двадцать минут седина уйдёт в небытие, спрячется под слоем краски, и Мила снова будет выглядеть на двадцать восемь. На тридцать. Хотя бы не на свои тридцать три. Она засекла время по телефону: 8:27. Двадцать минут — чтобы почистить зубы, скорчить рожи в зеркале и сказать себе несколько слов, которые не произнесёшь вслух на людях.

Зубы она чистила долго — электрической щёткой, которая жужжала в такт её мыслям. Пена стекала по подбородку, и Мила смотрела, как белая слизь капает в раковину, и думала о том, что недавно прочитала статью: «Утренняя рутина определяет ваш день». Она тогда фыркнула, но сейчас, глядя на себя, поняла, что это правда. Если утро начинается с дрели, краски для волос и мокрого гипсокартона — день будет именно таким. Она сплюнула, прополоскала рот и улыбнулась зеркалу: зубы были белыми, ровными, без налёта — наследство от матери, которая в её возрасте уже носила съёмные челюсти. Мила поблагодарила генетику мысленно.

Кожа лица была бледной — зима в Лиссабоне не такая солнечная, как в открытках, а скорее серая, как бетонные ступеньки Алфамы. Под глазами синева, как после вечеринки, хотя она не пила уже две недели — просто организм не отличает алкогольный запой от бессонницы. Нос чуть крупноват, не тот аристократический профиль, который рисуют на портретах. Губы обычные, без уколов, слегка пересохшие от утреннего воздуха. Мила повернулась профилем: подбородок потерял чёткость лет в двадцать девять, теперь он был мягче, круглее, словно лицо отказывалось от острых углов вместе с юностью. «Мягкая», — сказал бы фотограф на кастинге. «Оплывшая», — сказала бы она себе, но тут же одёрнула: — Ты не уродина. Ты просто устала. Это разные вещи.

Она умылась холодной водой — не ледяной, но достаточной, чтобы взбодрить кожу и заставить поры сжаться. Вода стекала по шее, затекая за воротник, и Мила вздрагивала от каждого прикосновения. Потом — уход: сыворотка с гиалуроновой кислотой (купила в аптеке, не на распродаже, потому что решила, что лицо заслуживает честных инвестиций), увлажняющий крем с экстрактом алоэ (на самом деле — просто дешёвый немецкий, но пахнет зелёным и свежим), крем под глаза с кофеином (бесполезен, но ритуал есть ритуал). Она наносила их круговыми движениями, как делала её бабушка с жирным кремом «Детский», и шептала про себя: «Всё будет хорошо». Это был обряд, который заменял молитву. В этом городе, полном церквей, она молилась косметике.

Потом она подвела глаза карандашом — чёрным, но не слишком, чтобы не выглядеть неформалкой на деловой встрече. Тонкая линия, чуть шире у внешнего уголка, чтобы взгляд казался более открытым. Тушь — один слой, потому что два уже «вечерний вариант», а день только начинается. Мила моргнула несколько раз, проверяя, не осыпалось ли, и осталась довольна: ресницы стали длиннее, глаза — глубже. Губная помада? Нет, блеск. Прозрачный. Чтобы губы просто были влажными, будто она только что выпила воды из горного ручья, а не стояла в ванной, где пахнет аммиаком и бетоном.

Волосы после красящего состава легли волной — от корней до кончиков. Двадцать минут выдержки сделали своё дело: седина исчезла, как плохой сон, и теперь платиновое сияние переливалось при каждом движении, словно в волосы вплели нити серебра. За это подруги в соцсетях писали «боже, какой оттенок!» и «чей это мастер?», а незнакомцы на улице оборачивались. Но Мила знала правду: это оттенок «я боюсь состариться». Оттенок «я не готова увидеть себя настоящую». Оттенок «пожалуйста, смотрите на волосы, а не на морщины, которые я прячу под тональным кремом».

Она высушила волосы феном — стареньким, с обмотанным изолентой проводом, который грел воздух до температуры пустыни Сахара. Мила наклонила голову вниз, чтобы придать объём, и несколько минут массировала кожу головы, чтобы волосы легли не плоско. Когда она выпрямилась, в зеркале стояла та самая женщина, которую она привыкла видеть — ухоженная, дорогая, с платиновой гривой и спокойным взглядом. Только внутри всё ещё жила та, которая проснулась под звуки дрели.

Она надела чистое бельё — сегодня чёрное, с кружевом по краям. Не для кого-то. Для себя. Потому что иногда надевание красивых трусов — это акт неповиновения хаосу. Маленькая победа над бытом, над старым матрасом, над недописанными договорами. Сверху — джинсы. Синие, выцветшие на коленях, как будто их носили в 90-х по дорогам Калифорнии, но на самом деле они куплены в «Zara» три года назад и сидят как влитые, потому что Мила не прибавила в весе ни грамма — нервы сжигают калории лучше любого фитнеса. Свитер — свободного покроя, песочного цвета, шерстяной, куплен в благотворительной лавке за восемь евро, с лёгким запахом лаванды, который не выветривается даже после стирки. Свитер был немного колючий, но уютный — как объятие бабушки, которой уже нет, но тепло её рук осталось в памяти. Под ним — та самая рубашка Pink Floyd. Она уже высохла, пятно отстиралось наполовину, оставив на груди бледно-коричневое облачко, похожее на туманное утро над Тежу. Мила решила, что это не портит вид — наоборот, добавляет истории. В конце концов, все хорошие вещи должны иметь следы жизни, а не магазинный запах.

Туфли? Нет, кеды. Белые, когда-то, теперь сероватые, с потёртыми мысами. Жизнь слишком коротка для каблуков по булыжной мостовой Байрру-Алту, где каждый камень норовит вывихнуть лодыжку. Она зашнуровала их крепко, до упора, и постучала пяткой об пол, проверяя фиксацию.

Затем — сбор сумки. Она делала это почти автоматически, как медитацию: переносной компьютер, Apple 2019 года, с клавиатурой, где стёрлись буквы «А» и «Е», аккумулятор держит два часа — ровно на одну презентацию или на полфильма. Тетрадь — подделка под Moleskine, куплена на блошином рынке в Алфаме за два евро, с пожелтевшими страницами и переплётом, который скрипит при открытии. В ней Мила записывала идеи, рецепты, иногда — имена бывших любовников, чтобы не забыть, как их звали. Договор в прозрачной обложке — двадцать семь страниц, которые она перечитывала вчера до двух ночи, пока кофе стыл в кружке. Кошелёк — кожаный, чёрный, с потёртыми уголками, внутри двадцать евро наличными и платёжная карта, на которой, если честно, осталось меньше, чем она готова признать. Ключи — три штуки: от квартиры, от почтового ящика и от квартиры Жулии, на случай, если придётся сбегать от дрели. Пузырёк с красящим составом — на всякий случай, вдруг на работе потечет. И губная помада. Всё же она взяла её в последний момент: красную, NARS, купленную год назад на распродаже в аэропорту, ни разу не открытую. «Сегодня, — подумала она, — может быть день, когда я захочу быть ярче». Она сунула помаду во внутренний карман джинсов, как талисман.

И телефон. Всегда телефон. На экране — сообщение от каршеринга: «Серая Тесла, стоянка P4, готовность 5 минут». Она подтвердила заказ, и через секунду пришло уведомление: «Машина ждёт. Код доступа: 7341». Мила вздохнула — коротко, гортанно, как выдох перед прыжком в воду. Она поправила воротник свитера, взглянула в зеркало ещё раз — уже с расстояния вытянутой руки. Женщина в отражении выглядела готовой: не счастливой, не беззаботной, но живой. Собранной. Вооружённой кофеином, аммиаком и кружевным бельём. Достаточно, чтобы выйти за порог.

— Выхожу, — сказала она вслух. — Выхожу в люди.

Сосед сверху всё ещё сверлил. Но теперь этот звук казался не угрозой, а ритмом. Метрономом, который отсчитывал время до её собственного движения вперёд. Мила взяла сумку, открыла дверь — и шагнула в утро Лиссабона.