13. Песня, которую дом поет вместе с Бусей

Вдруг одна из дверей приоткрылась, и коридор вбежала Найда.

— Ну вот, — сказала Найда, чуть шевеля ухом. — Опять у тебя тут какие-то сияния, дорожки, коты из света… А я всё думаю: вот бы сейчас кусочек того самого печенья, что твоя хозяйка раньше пекла. С корицей. Помнишь?

Буся тихонько мяукнула. Она не то чтобы помнила само печенье, но помнила, как хозяйка смеялась, когда мука летела во все стороны, и как потом весь дом пах тёплой выпечкой. И этого воспоминания было достаточно, чтобы стало хорошо.

— Ладно, — вздохнула Найда, устраиваясь поудобнее. — Печенья нет, зато есть ты. И листья шуршат. И лампа светит. И дом на месте.

Буся приоткрыла один глаз — так, по привычке, чтобы сперва убедиться, что мир никуда не делся: лампа всё так же мягко светит, а тишина не пустая, а полная. Потом зевнула совсем чуточку и устроилась поудобнее.

— Ира… — тихо промурлыкала Буся. — Знаешь, она ведь не просто заходит, когда хозяйка уезжает. Она приходит так, будто этот дом — тоже немножко её. Снимает у двери тапочки, ставит чайник, а потом садится на пол, прямо рядышком. И говорит не «сейчас покормлю и пойду», а «давай посидим». И от этого сразу становится не так, будто хозяйка далеко, а будто дом всё равно держит тебя лапами и не отпускает.

Найда тихонько вздохнула, будто в этом вздохе уместилось всё: и память о том, как она сама когда-то встречала Иру у двери, радостно виляла хвостиком и знала — сейчас будет спокойно.

— Помню, — прошептала Найда. — Она всегда так делала. Будто самое важное — это не успеть, не проскочить, а посидеть. Даже если всего пять минут.

— А ты что, не можешь зайти к Ире в её дом? — спросила Буся.

— Захожу иногда. Но она меня не видит. Иногда прихожу в её сны…

— Да уж, люди и правда не видят призраков.

— А ещё, Найда, она знает, как я люблю, чтобы миска стояла в том самом углу, у окна, — добавила Буся, чуть выгнув спину в маленькой кошачьей улыбке. — Не где попало, а там, где утром солнце ложится тёплым пятном. И она помнит. Даже если хозяйка уехала, Ира помнит про пятно солнца.

Буся легонько ткнулась носом в воображаемый бок Найды — так, как делала всегда:

— Вот это и есть чудо. Не серебряные деревья, не колокольчики. А то, что кто-то помнит про пятно солнца.

И они посидели ещё немножко. Ветер шуршал за окном, лампа отбрасывала на пол полоски света, а тишина была такая, в которой умещается и грусть, и тепло: грусть по тем, кто уже не сидит рядом, и тепло от тех, кто всё ещё приходит, снимает тапочки и говорит: «Давай посидим».

Буся потянулась, и кончик её хвоста медленно качнулся, будто ловил невидимую нить тишины.

— Знаешь, Найда, — прошептала она, — иногда мне кажется, что если очень-очень тихо сидеть и слушать, то можно услышать, как дом шепчет. Не словами, конечно. Просто как будто он вспоминает всех, кто в нём жил, и всех, кто приходил «просто посидеть».

Найда наклонила голову, прислушиваясь.

— Слышу, — кивнула она, хотя в коридоре было тихо, только старый дом время от времени поскрипывал, будто устраивался поудобнее, как усталый, но довольный зверь. — Слышу. Это не ветер. Это дом говорит: «Я помню».

— А вдруг сегодня Ира придёт не просто посидеть, а принесёт что-то особенное? Может, даже печенье. Или просто скажет: «Сегодня день такой, что надо сидеть подольше». - добавила Найда, прикрывая глаза.

— Или вообще ничего не скажет, — мяукнула Буся, — Просто сядет, и этого хватит.
Буся чуть прищурилась, глядя на полоску света у окна.

А за окном вдруг стало чуть тише, будто ветер на секунду задержал дыхание. И в этой короткой паузе Бусе почудилось что-то знакомое: лёгкий запах корицы, едва уловимый, как воспоминание, которое вдруг стало почти настоящим.

Она подняла голову, прислушалась, а потом тихонько улыбнулась:

— Чувствуешь?

Найда тоже замерла, втянула воздух и чуть заметно вильнула хвостом — так, будто где-то очень далеко кто-то тихо позвал её по имени.

— Чувствую, — прошептала она. — Как будто кто-то рядом тихонько шепнул: «Я тут».

И им снова стало спокойно — не потому, что всё стало как раньше, а потому, что дом по-прежнему умел держать их лапами, даже если лапы эти были из памяти, из света и из слов: «Давай посидим».

Буся чуть приоткрыла рот и тихонько пропела, почти шёпотом, так, что даже Найда наклонила ухо поближе:

— Мур-мур… пусть день будет тихим.
Мур-мур… пусть дом будет рядом.
Пусть пятно солнца лежит у окна,
А ты посиди со мной хоть немножко… мур.

Найда тихонько фыркнула, будто улыбнулась:

— Это и есть твоя песня?

— Ага, — промурлыкала Буся, прикрывая глаза. — Самая главная. В ней всё, что нужно.

И они снова замерли в тишине, а дом будто подхватил эту песенку и тихо-тихо пропел её вместе с ними — скрипом половиц, шорохом ветра и светом лампы, который мягко ложился на пол.