Восток. 5. Открытия

Через три дня за нами прилетел вертолет и, собрав все свои материалы, которых набралось немало, мы улетели в Якутск. Аяна стояла в толпе местных и была откровенно грустна. За эти дни она подружилась с Натальей Михайловной, ей не хотелось расставаться. Возникшая между ними духовная близость олицетворяла то общее дело, которому они посвятили свои жизни. На ней оставалась ответственность за соплеменников, Наталья Михайловна улетала продолжить восстановление нити времени, протянувшейся от древности сюда, в наше время. Ведь все, чем располагало наше время, базировалось на фундаменте, заложенном далекими предками. И эту нить надлежало обнаружить и описать.

Возвращение в Якутск после стойбища было похоже на переход из одного измерения в другое. Здесь, в университетской лаборатории, царил стерильный порядок, гул холодильников и монотонный свет люминесцентных ламп. Таинственный «дух места», разговоры о котором велись в чуме, здесь должен был материализоваться в виде цифровых последовательностей, пиков на спектрограммах и статистических данных.

Наталью Михайловну захватила новая идея. Она решила параллельно с основным исследованием – анализом ДНК неопознанного животного – провести небольшой, почти еретический дополнительный эксперимент. С её разрешения, перед отлётом я аккуратно взял мазок с внутренней стороны щеки у Аяны.

- Негласное правило, Никита, – сказала она, упаковывая образец в специальный контейнер. – Мы никогда не секвенируем ДНК людей без их письменного согласия на исследования. У Аяны его нет. Но я беру ответственность на себя. Это будет сугубо внутренний, анонимный анализ. Нужно проверить гипотезу об эпигенетической памяти, записанной не в мистических «нитях», а в конкретных регуляторных участках генома. Если я права, её геном может быть такой же уникальной находкой, как и геном зверя из раскопок.

Работа закипела. Образцы тканей неизвестного животного, извлечённые из мерзлоты, требовали ювелирной подготовки. Ведь древняя ДНК была фрагментирована, загрязнена бактериальными и грибковыми последовательностями, окислена. Мы работали в помещении с чистым боксом, в костюмах, напоминающих скафандры, чтобы наша собственная ДНК не попала в пробы. Каждый шаг – выделение ДНК, её очистка, подготовка библиотек для секвенирования – занимал дни и требовал предельной концентрации.

По вечерам, почти выбившись из сил, переписывался с Леной. Она уже сдала сессию и готовилась к отъезду в Дубну. Наши сообщения были островками тепла в этом ледяном море данных. Она присылала фотографии Москвы, залитой летним солнцем, спрашивала о «мамонтовых буднях». Я отвечал отчётами о ходе работ, разбавленными попытками описать невероятную якутскую природу и встречу с Аяной. Лена реагировала с неожиданной серьёзностью: «Это не конфликт науки и мифа, а их сотрудничество. Очень редкая, интригующая ситуация. И ты знаешь, мне все это очень интересно. Хотя к физике отношения не имеет. Береги себя, «возмутитель систем».

Наконец, библиотеки были готовы и отправлены на высокопроизводительное секвенирование. Аппарат, похожий на большой белый куб, работал сутками, считывая миллиарды коротких последовательностей. Ожидание результатов было томительным. В это время мы с Натальей Михайловной занимались рутиной: каталогизировали образцы, сверяли протоколы, писали предварительные отчёты.

Когда данные пришли, началась вторая, не менее сложная часть: биоинформатический анализ. На экранах мониторов выстраивались миллионы «ридов» – прочтённых фрагментов ДНК. Наша задача состояла в том, чтобы собрать из этого пазла цельный геном. Как если бы из обрывков миллионов сожжённых книг попытаться склеить одну конкретную.

Вначале мы провели метагеномный анализ, чтобы отделить «сигнал» – ДНК животного – от «шума» – бактерий, почвенных микроорганизмов, современного загрязнения. Алгоритмы кластеризации выявили крупный, неопознанный кластер эукариотических последовательностей. Это и был наш «неизвестный». Важность этого открытия состояла в том, что эукариотические последовательности — это текст инструкции по созданию и управлению сложным организмом, записанный в ДНК. Этот текст невероятно длинный, сложно устроенный и содержащий в себе тайны здоровья, эволюции и самой жизни. Это, как если бы вы нашли диск с исходным кодом сложной и самовоспроизводящейся программы — вот что такое эукариотический геном, а последовательности — это строки этого кода.

По мере сборки генома, сравнивая его с базами данных всех известных видов, мы начали понимать масштаб открытия. Геном не был похож ни на один из доступных. Ближайшие, но всё равно очень отдалённые родственники обнаруживались среди древних, вымерших представителей мегафауны: мамонтов, шерстистых носорогов, даже гигантских ленивцев. Но это было не просто новое животное. Это была настоящая геномная аномалия.

- Смотри, Никита, – Наталья Михайловна указывала на выведенную на экран филогенетическое древо, где ветвь нашего образца отходила от общего ствола невероятно давно, образуя длинную, изолированную линию. - Эволюционная дивергенция произошла, по предварительным оценкам, в позднем миоцене или раннем плиоцене. Это существо – реликт, «живое ископаемое» на геномном уровне, которое существовало бок о бок с мамонтами, но пошло своим, совершенно уникальным путём.

Но самое интересное было в деталях. Анализ конкретных генов выявил поразительные адаптации. Гены, связанные с метаболизмом жиров и терморегуляцией, демонстрировали уникальные варианты, не встречающиеся у других арктических млекопитающих. Были обнаружены гены, отдалённо сходные с генами, отвечающими за чувствительность к магнитному полю у некоторых птиц и рыб. И самое странное – целый кластер генов, функция которых не поддавалась однозначной интерпретации. Их белковые продукты, согласно предсказаниям алгоритмов, могли участвовать в утилизации специфических соединений, возможно, минерального происхождения.

- Они словно… питались чем-то особым из почвы или воздуха, – размышляла вслух Наталья Михайловна, вглядываясь в выведенную трёхмерную модель белка. – Или детектировали что-то. Не исключено, что Аяна права вдвойне. Её «горящий холод из-под земли»… это мог быть выброс, скажем, сероводорода. А эти существа могли иметь к нему толерантность или даже использовать его в своём метаболизме, как некоторые современные бактерии, живущие в самых экстремальных условиях, например, в кипятке, во льдах или в безвоздушном пространстве. Их массовая гибель могла наступить, когда выброс превысил все возможности адаптации.

В тот вечер, когда мы все ещё находились под впечатлением от предыдущих открытий, Наталья Михайловна неожиданно показала результаты анализа ДНК Аяны, над которыми работала в полной тайне.

- Я решила посмотреть не на сами гены, а на их «настройки», — тихо начала она объяснение. — Эти настройки, или эпигенетические маркеры, — как карандашные пометки на полях книги. Они не меняют сам текст, но указывают, какие главы должны быть всегда под рукой, а какие — заперты на замок. Я изучала узоры метилирования — особые химические метки на ДНК.

Она сделала паузу, чтобы я осознал важность её слов.

- И вот что обнаружилось: у Аяны есть уникальные, очень сильные «блокировки» в особых участках ДНК. Они управляют генами, связанными с обонянием, системой вознаграждения мозга и гипоталамусом — диспетчерским центром инстинктов и реакций на стресс. Такой эпигенетический след — что-то вроде тонкой предварительной настройки, унаследованной от предков. Её нервная система изначально настроена на иной, гораздо более чуткий порог восприятия определённых сигналов среды. То, что она чувствует как «стук здесь»… это не метафора. У этого чувства, похоже, есть реальная биохимическая и нейрофизиологическая основа.

Она откинулась на спинку стула, её лицо было бледным от волнения. «Мы нашли два неизвестных генома, Никита. Один – в мёрзлой плоти зверя, который видел мир, радикально отличный от нашего. Другой – в живой девушке, которая до сих пор чувствует эхо того мира. И они, возможно, говорят об одной и той же катастрофе, об одном и том месте. Наука и миф сошлись не в абстракции, а в конкретных молекулярных последовательностях. Мы только что расшифровали первые буквы их общего языка».

В ту ночь я долго не мог уснуть. Перед глазами стояли то ветвящиеся деревья филогенеза на мониторе, то тёмные глаза Аяны, то улыбка Лены. Я взял телефон и написал ей длинное сообщение, не техническое, а человеческое. О том, что совершенное в Якутии открытие – это ощущение, как будто прикоснулся к самой ткани времени, к забытому сну планеты. И что это одновременно и потрясающе, и страшно.

Она ответила почти мгновенно, хотя в Москве была глубокая ночь: «Это же чувство испытывают физики, когда их уравнения вдруг предсказывают существование новой элементарной частицы. Это момент, когда модель расширяется модель мира. Горжусь тобой. И немного завидую. В Дубне я пока только складываю кирпичики, а ты нашёл целый забытый город. Береги себя. Скоро увидимся». Внезапно пришла мысль, что Лена разбудила во мне нечто, что тоже можно назвать новой моделью мира. Хотя эта модель касалась нас двоих, но по своей содержательности она ничуть не уступала ни генетическим моделям, ни физическим.

Я закрыл глаза, и мне почудился далёкий звук – словно дыхание спящего в мерзлоте зверя, откликающегося на попискивание наших приборов. Мы его разбудили. Теперь предстояло самое сложное – понять, о чём он пытается нам рассказать.