Окончание неоконченной повести Михаила Лермонтова

"Он ожидал вечера, как любовник свиданья, и каждый вечер был награжден взглядом более нежным, улыбкой более приветливой; она — не знаю, как назвать ее? — она, казалось, принимала трепетное участие в игре; казалось, она ждала с нетерпением минуты, когда освободится от ига несносного старика; и всякий раз, когда карта Лугина была убита и он с грустным взором оборачивался к ней, на него смотрели эти страстные, глубокие глаза, которые, казалось, говорили: «Смелее, не упадай духом, подожди, я буду твоя, во что бы то ни стало! я тебя люблю»... и жестокая, молчаливая печаль покрывала своей тенью ее изменчивые черты. И всякий вечер, когда они расставались, у Лугина болезненно сжималось сердце — отчаянием и бешенством. Он уже продавал вещи, чтоб поддерживать игру; он видел, что невдалеке та минута, когда ему нечего будет поставить на карту. Надо было на что-нибудь решиться. Он решился"*.

*****

«За окнами квартиры Лугина, в глухом переулке у Кокушкина моста, дышал своей хладной сыростью петербургский ноябрь. Весь этот огромный, призрачный город, воздвигнутый на болотной трясине, казался в ту ночь лишь чудовищным порождением сонного бреда. Желтый, густой туман полз по грязным гранитным набережным, скрадывая очертания мостов и превращая фасады доходных домов в безмолвные ряды угрюмых твердынь.

На улицах свирепствовал пронизывающий ветер, прилетевший с безотрадной Балтики. Он с яростью срывал последние ржавые листья с чахлых деревьев, выл в трубах и швырял в стекла брызги холодного дождя пополам со снегом. Город казался огромной каменной западнёй, скованной вечным холодом и мраком — той самой плотной, душной оболочкой бытия, в которой миллионы душ томились в погоне за призраками чинов, золота и суетных наслаждений.

В квартире Лугина, внутри запертой комнаты горели свечи, и на зеленом сукне стола решалась его судьба. Он не знал наверно как, но чувствовал – сегодня.

На мгновение воцарилась гробовая, звенящая тишина. Лугин замер. Его рука, только что судорожно искавшая на дне пустых карманов несуществующее золото, бессильно опустилась. По другую сторону стола, в желтоватом мареве свечей, замерла фигура Штосса. Старик ждал. В глазах его светились холодное торжество: он забрал земное золото до последнего гроша, разорил свою жертву и теперь приготовился получить главный трофей — его душу.

В эту секунду в сердце Лугина что-то оборвалось. Страх, лихорадочный азарт, тщетные усилия удержать рассудок — всё его бренное, измученное существо — вдруг рухнуло в бездну. На смену пришла леденящая ясность. Он понял, что игра окончена, но проигрывать не желал. Если у него больше нет сокровенных монет, он поставит то, что дороже всей вселенной.

Лугин закрыл глаза и сделал глубокий, затяжной вдох.

И в этот миг из самого потаенного, неприкосновенного центра его существа — от основания хребта — вверх рванулась дремавшая доселе сила. Это не было сознательным усилием; это был слепой, яростный бунт самой жизни против оков призрака. Плотная, удушающая тяжесть петербургской меланхолии, годами копившаяся в груди Лугина, в долю секунды переплавилась в чистый, концентрированный огонь.

Позвоночник художника пронзила ослепительная судорога. Волна невыносимого, обжигающего тепла сокрушительным толчком поднялась к сердцу, заставив его замереть на миг, а затем хлынула в голову, откликаясь дикой, оглушительной пульсацией в висках. Каждая клетка его плоти превратилась в звенящую, раскаленную струну.

Он открыл глаза — и это были уже не глаза меланхолического, сломленного петербургского жителя. В их глубине вспыхнуло то первозданное, грозное сияние, какое бывает лишь в момент высшего, запредельного экстаза. В его жилах бушевал огненный ток самой жизни — та страшная, сладострастная сила, что движет светилами и заставляет трепетать всякое земное существо.

Лугин выпрямился, и с этим движением накопленный в теле таинственный пламень, достигнув вершины, неудержимой волной выплеснулся наружу.

Это была плата живым пламенем торжествующей жизни. В эту секунду он познал вершину блаженства, какое только доступно смертному: в глазах его вспыхнуло солнце, и ум замер, потрясенный абсолютным, тотальным удовлетворением. Ему более ничего не было нужно. Он победил, ибо утолил свою давнюю жажду, а карта призрака была бита.

Этот яростный разряд чистой, животворящей силы мгновенно сокрушил оковы, державшие призрачную девушку. В тот же миг её бледный силуэт устремился к Лугину, теряя очертания земной формы и превращаясь в сияющий свет. Произошло великое слияние: страждущая душа художника и её небесный идеал сомкнулись в нераздельное Целое. Лугин осознал, что эта женщина-ангел никогда не была пленницей старика — она была его собственной божественной сущностью, которую он так отчаянно и слепо искал в подлунном мире.

В точку этого слияния хлынула великая, безмолвная тишина неземного покоя. Пожар экстаза утих, оборотясь в чистый, ледяной свет. Лугин почувствовал, как сознание его окончательно отделилось от плоти. Чувствование исчезло. Боль, страсть, биение пульса, судорога желания, само осязание запертой комнаты — всё это отлетело, как ненужная шелуха. Неизмеримый свет поглотил их обоих, слившихся в безбрежном океане вечности.

Старик Штосс заглянул в глаза художника, но не нашел там человека — из этих глаз на него смотрела сама Беспредельность, свободная от чувств, форм и земных утрат.
Тленная оболочка Лугина, не способная более удерживать в себе бушевавший космический пламень, беззвучно и мгновенно истаяла, обратившись в ослепительный свет, оставивший на сукне стола лишь горсть пепла.

Буря за окном внезапно стихла, словно укрощенная высшей волей…

Когда же бледное утро озарило столицу, туман над Невою начал медленно рассеиваться, гонимый первыми лучами холодного солнца.

Город, еще вчера казавшийся Лугину невыносимой тюрьмой, теперь лежал внизу, наводненный чистым, прозрачным воздухом, безразличный и далекий, точно нарисованный на блеклом холсте. Оковы пали; казалось, сама природа над городом замерла в созерцании той Беспредельности, в которую ушла освобожденная душа творца.

***
В комнату заглянул Никита. На мольберте покоился девственно чистый холст. В кресле не было никого — лишь на сукне стола лежала щепотка серого пепла,  озарённая первыми лучами холодного солнца.





* Повесть М.Ю. Лермонтова "Штосс"