Нарисованный закат

Всё случилось неожиданно. Я коротал тот вечер в одиночестве, в тишине своей квартиры, за чашкой терпкого, почти горького чая. За окном стояла ранняя весна — та, что ещё не верит сама себе: снег сошёл с крыш, но лежит в тени, воздух пахнет сырой землёй и мокрым деревом, а небо к вечеру делается сиреневым, будто его разбавили молоком. Догорал закат, окрашивая эту сирень в цвета старой медной посуды, и на душе было так же — сумрачно, скудно, с проблеском, которому некуда деться. Я печалился о том, что нет рядом той, кому можно было бы рассказать о прошедшем дне или просто помолчать, глядя, как за окном синеет.

Шли лихие девяностые — время, когда мир вокруг трещал по швам, перестраивался, учился выживать по новым, жёстким правилам. Я сумел устроиться на завод, на хорошее место, начал зарабатывать. Сделал ремонт: светлые обои, мягкий свет торшера, книги на полках. Всё было разложено по своим местам, всё дышало покоем — тем самым, в котором слышно, как тикают часы на кухне. Но в этом покое не хватало главного — женского тепла, смеха, лёгких шагов по коридору, от которых паркет отзывается еле слышным скрипом. Личного счастья не было.

И тут, словно в ответ на мои невесёлые мысли, в дверь позвонили. На пороге стоял мой друг Иван — шумный, весёлый, с присущей ему бесцеремонностью, с мокрым от талого снега воротником. А за его спиной, смущённо переминаясь, стояли две девушки. Одну звали Оля, другую — Лика. Оля была слегка в теле, с мягкими, округлыми формами и добродушным лицом, на котором весна уже оставила свои первые веснушки. Помню, потом это удивило меня: почему Иван выбрал Олю, когда рядом с ней была такая красавица, как Лика?

Лика действительно была сказочно красива. В ней угадывалась азиатская кровь, что делало её яркой брюнеткой с правильными, точеными чертами лица — и с этой весенней бледностью, от которой скулы кажутся выточенными из светлого дерева. Она была стройная, даже чуть худая, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, которую страшно поставить на край стола. Её хотелось беречь, защищать, укрывать от всего мира, как укрывают от ветра тонкий язычок пламени.

Она сразу подошла к картине, что висела у меня на стене. Дом в лесу, озеро, грязная дорога, снег, лес, закат. Я купил этот шедевр, написанный маслом, недавно, когда делал ремонт. Мне казалось, что он отражает мой внутренний мир — сумрачный, но с проблеском света, с дорогой, что уходит в неизвестность. Лика долго стояла перед ней, склонив голову набок, и что-то в её позе было такое — то ли внимание, то ли узнавание, — отчего мне стало тепло. Затем она подошла к книжной полке — и это меня тоже обрадовало — и стала разглядывать корешки книг, проводя по ним тонким пальцем, будто проверяя, не пыльные ли.

«Она любит читать! — подумал я, и сердце моё сделало неуклюжий кувырок. — У нас уже есть общее!»

Она спросила что-то о книгах — кажется, о потрёпанном томике Есенина, что стоял у меня отдельно от всех. Завязалась первая робкая беседа, та самая, когда слова ещё осторожны, словно пробуют лёд души на прочность — и лёд этот тонкий, весенний, по нему ещё страшно идти, но уже хочется.

Девчонки рассказали, что учатся в институте. Лика — на филологическом, на последнем курсе. Живут в общежитии, сами родом из глухого северного посёлка, что стоит в дремучей тайге, где медведи выходят к околице, а зимой снег лежит по пояс. Я представил себе эту романтическую картину: тайга, посёлок, маленький домик с тёплым светом в окне, и красивая девушка, идущая по заснеженной улице. Романтика шибанула мне в голову, как хмель, — и я даже не заметил, как в комнате стало теплее, хотя за окном уже вовсю тянуло сыростью.

Мы с Ваней провожали девушек до общежития. Ночь была прохладной, пахло талым снегом и заморозками, под ногами хлюпало, а в лужах плавали остатки льда, тонкие, как стекло. Я успел договориться с Ликой о встрече. Я был влюблён и счастлив — так счастлив, как бывают только в двадцать с небольшим, когда кажется, что весь мир распахнут перед тобой, как дверь в светлую комнату, и весна за окном — это лично для тебя.

Наши встречи проходили вполне себе прилично — если можно назвать приличным то, как бешено колотилось сердце, когда я ждал её у крыльца института. Мы гуляли по улицам, где снег уже сошёл и асфальт был мокрый, тёмный, с отражениями фонарей. Говорили о литературе — и целовались под козырьками подъездов, прячась от мелкой весенней мороси. Я провожал Лику до общежития. Мы часто видели ребят и девушек на крыльце, которые смеялись над нами. С одной стороны, в их глазах мы были несколько нелепой парой — я, серьёзный, в пальто не по погоде, и она, юная, хрупкая, с глазами, в которых читалась какая-то тайна. А с другой — они, очевидно, просто завидовали нам, нашей романтике, нашей весне.

Как-то на одном из свиданий Лика сказала, что у неё никогда не было парня. Что все её подруги давно расстались с невинностью, а она нет.  Её это гнетёт, призналась она, глядя в сторону, на мокрую дорогу, где весна уже наводила свои порядки. Ей хочется сделать это с опытным человеком. Таким, как я.

Я был поражён её откровенностью — до глубины души, до холодка под ложечкой, будто на меня плеснули талой водой. Никаким «опытным» в те годы я, конечно, не был. Но я не подал виду — только кивнул, словно соглашаясь с чем-то само собой разумеющимся, хотя внутри у меня всё обрывалось и падало куда-то вниз, как сосулька с крыши.

Она рассказала, что успевает учиться и работать — вечером моет посуду в ресторане, руки её пахнут дешёвым мылом и хлоркой. Я был восхищён её стойкостью, умением не сдаваться — в ней было что-то от этой ранней весны: снаружи холодно, а внутри уже что-то пробивается, зелёное, живое, которое не убить ни морозом, ни ветром.

Вскоре она попросила меня о помощи — приближался диплом, а тема досталась сложная: что-то о русской поэзии Серебряного века, о символизме и его отголосках в современной лирике. Лика призналась, что тонет в материале, что научный руководитель у неё строгий, а времени в обрез. Я с радостью взялся помочь. Мы сидели вечерами над книгами, я объяснял ей сложные места, мы спорили о Блоке и Белом, о том, что такое символ и как он живёт в стихе.  Эти вечера были для меня счастьем: её склонённая над книгой голова, тёплый свет лампы, шелест страниц, запах чая.

Мы продолжили гулять. Я читал ей стихи, которые сам ей написал — корявые, искренние, про осень и про то, как её зовут. Я показывал ей город — мосты, набережную, старый парк с облупившимися статуями. Она сказала, что учёба кончается и скоро ей уезжать. Но она, скорее всего, вернётся. Я попросил её подарить мне фото. На снимке она стояла на фоне красивого леса, а спортивный костюм облегал её стройное, хрупкое, изящное тело. Что это была за фотография! Я смотрел на неё подолгу, при свете настольной лампы, и на душе становилось тепло и тревожно одновременно. Красивая, чистая девушка на фоне такой же чистой природы.

Как-то в парке на скамейке, когда над нами шумели голые ветки, я признался ей в любви. Сказал прямо, без обиняков, как умел.

— А я... — сказала она и замялась, опустив глаза, — Кого же мне ещё любить?!

Я списал это на смущение. Наивный, я не услышал в этой фразе ни горечи, ни обречённости — только милую девичью неловкость.

Я не решался взять её, настолько она казалась мне чистой. Но как-то вечером она пришла ко мне с определённой целью. Было видно, что она слегка выпила для храбрости — щёки горели, голос звучал слишком громко, а глаза блестели лихорадочно.

Мы стояли на балконе и смотрели вниз, на двор, где ветер гонял обёртки от мороженого. Я обнимал её, чувствуя низом упругую нежную попку, и сердце моё колотилось где-то в горле.

«Сегодня всё должно случиться», — шепнула она.

Во дворе быстро темнело. Мы ушли в комнату. Я зажёг ночник — тот самый, с тканевым абажуром, что давал мягкий, тёплый свет. И стал её раздевать Хрупкое тело с лёгкими изгибами. Маленькая нежная грудь с тёмными небольшими торчащими сосками! Я гладил её выступающий твёрдый лобок, целовал алые правильные губы, вдыхал запах её кожи — что-то неуловимо лесное, таёжное.

Однако всё прошло не так, как хотелось. Я взял её, но казалось, она не чувствовала ничего, кроме боли и страха. Лицо её было напряжённым, словно она решала какую-то тяжёлую задачу, а я был лишь инструментом для этого решения.

После этой ночи осталось неприятное, гнетущее чувство — словно я сделал что-то не то, словно обманул и её, и себя.

Утром она ушла — тихо, не разбудив меня. Вечером не позвонила.

На следующий день я спустился в подвал ресторана, где женщины мыли посуду. Там было жарко, пахло сыростью и жиром, гремели тарелки. Я спросил про Лику.

— Так она закончила институт, уволилась и уехала, — объяснили мне, даже не отрываясь от работы.

Мир рухнул.

***
Я терзался виной и болью разлуки. Корил только себя. Я был недостаточно нежен! Недостаточно хорош! Её забрала мать, не иначе! Я должен найти её и всё выяснить!

Дни после её отъезда я помню плохо. Помню, что чайник у меня свистел подолгу — я забывал снять его с огня, и он выкипал. Помню, что ставил пластинку и не слышал её, а потом спохватывался, когда игла уже шуршала по пустому кругу. Вечерами я садился напротив картины — дом, дорога, река, закат — и смотрел, пока в окне не становилось совсем черно. Потом брал её фотографию. Костюм, лес за спиной, руки вдоль тела. Я вглядывался в это лицо так, будто мог найти на нём ответ.

Ответа не было. Была только моя вина — за ту ночь, за то, что не сумел, не уберёг, не разглядел. И была злость: не на неё, на себя.

«Надо поехать, найти,  поговорить... Но что это за поселок? Как туда доехать?» — думал я.

В те годы не было интернета, зато был географический атлас, энциклопедия и сосед-охотник, который бывал во всех наших северных посёлках.

Я пришёл к нему с бутылкой водки и гитарой. Дома была его жена, и он вышел в подъезд — в тренировочных штанах, в майке, с двумя стаканами и закуской на блюдце. В подъезде пахло сыростью и мокрой штукатуркой, где-то наверху гудела лампочка. После первых ста грамм он выслушал мою историю, не перебивая, глядя в угол лестничной клетки, где осыпалась краска.

— Родниковый? — переспросил он, когда я назвал посёлок. — Знаю, как не знать. Проблемно будет тебе до него добраться. Во-первых, ехать пять часов на автобусе. Потом надо как-то перебраться на другую сторону реки. Трасса на правом берегу, а посёлок на левом. Придётся сесть в лодку к местным, может, заплатить им. Они перевезут. Местные на моторках забирают своих, когда те едут из города.

— Как это? Что за бред? Почему они не построили там мостик? — выкрикнул я, прекратив терзать гитару.

— Какой тебе мостик? В советское время ходил паром, теперь — увы. Но это ещё не всё. Переправишься на тот берег — окажешься в Квасновке. А тебе надо в Родниковый. Это вглубь тайги по дороге два километра. Дойдёшь пешком, не проблема. Но надо будет где-то ночевать. Назад автобус в этот день уже не пойдёт... А вообще, я бы советовал тебе дождаться зимы. Там по льду перейдёшь — и дело в шляпе.

Мы допили водку. Сосед понимал, что ждать зимы я не собирался. Он, наверное, просто думал, что до зимы я остыну и брошу эту глупую идею, поэтому убеждал меня протянуть полгода.

Я вернулся домой. Смотрел на картину: дом, дорога, река, закат. Переводил взгляд на фото. Что если она уже живёт с другим, а тут я припрусь? Вот будет конфуз. Или у неё злые родители. Или поселковая гопота поинтересуется, что за странный чел тут ходит по их посёлку. А вдруг на переправе не будет лодок? Что делать тогда — махать с другого берега? А если она тупо пошлёт меня? А где там ночевать? Гостиницы нет. Брать с собой палатку? Эти мысли тревожили, терзали меня. А может написать ей письмо? Её подруга Оля должна знать адрес. Я слышал, она осталась в городе. Напишу письмо — и она мне ответит! А там и решим, как быть.

Сказано — сделано. Ваня сказал мне, где живёт Оля.

Я без труда нашёл её дом, постучал в дверь. Ольга встретила и выслушала меня неохотно, напряжённо, будто не зная, что сказать. Она стояла в дверном проёме, не приглашая войти, и теребила край фартука — то отпустит, то снова скрутит в жгут.

— Это так трогательно, — проговорила она, когда я попросил адрес Лики. — Ведь ты — её первый парень и такой влюблённый!

— Да, — я улыбался. — Она так долго хранила себя...

— Ой, а как же, хранила... — Её лицо вдруг стало злым, словно я чем-то её обидел. Я знал, что сама Оля любила мужчин, любила гульнуть, — Ты рехнулся? Да у неё в группе было всего лишь два парня! Она домоседка, немного странная, не вылазила из комнаты... Вечерами мыла посуду в рестике — там тоже одни девки. И потом, в ней явно есть что-то азиатское. А наши парни любят нас — русских баб!

Она презрительно оглядела меня с ног до головы, задержав взгляд на моих стоптанных ботинках.

— Адрес я тебе дам, да только писать ей — гиблое дело. Она просто хотела избавиться от невинности до отъезда... она это сделала. Ведь она не знала, что в посёлке у нее всё сразу закрутится с этим гитаристом...

— С каким гитаристом? — я опешил. — Прошла всего неделя!

— Дурное дело не хитрое! Он парень видный!

— Послушай... Но в этом посёлке сто человек народу! Половина — старики! Какой там гитарист, на хер?

— А вот это ты зря. В соседней Квасновке народу больше, там есть клуб. Он там играет. Ездит на конкурсы и фестивали. Его везде знают. Да, он живёт в небольшом посёлке. Но он — звезда краевого масштаба. А тебе завтра на завод ****овать.

За её спиной, в глубине коридора, горел свет, и было слышно, как на кухне что-то шипит на сковородке. Чужая жизнь, чужие запахи. И фартук она всё крутила в руках, крутила.

***
Прошли годы. Я успел жениться — и развестись, с той же лёгкостью, с какой когда-то сменил работу. Жена оказалась женщиной правильной, аккуратной, с расписанием в голове; мы прожили вместе три года и разошлись без скандала, просто однажды поняли, что нам не о чем говорить за завтраком. Пришло новое, более светлое время. В мир пришли соцсети — сначала робко, через объявления и форумы, потом всё гуще, и в какой-то момент я обнаружил, что у меня есть страница, а на ней — список людей, с которыми меня когда-то свела жизнь.

Лика нашлась там сама. Добавила в друзья, без предисловий, будто мы расстались вчера. Я долго смотрел на маленький аватар — она стояла на фоне того же леса, только как-то сузилась вся. Мы начали переписываться. Сначала коротко, про погоду, про то, кто где, потом длиннее. Она работала учительницей в своём посёлке — вела русский и литературу, заочно закончила что-то ещё. Про своего гитариста написала сухо: пил, зарабатывал мало рыбалкой, только в сезон. Она его выставила. Двое детей остались с ней.

Она хвалила меня. Называла завидным женихом. Писала, что была дурой, что молодость — это когда не понимаешь, что держишь в руках. Я читал эти сообщения вечером и ловил себя на том, что улыбаюсь, но не ей, а своему отражению в тёмном окне.

Потом она написала, что будет проездом в городе, что ей негде остановиться. Я перечитал это сообщение трижды.

Домой я её не повёл. Снял номер в отеле — хороший, с видом на реку, с широкой кроватью и халатами в шкафу. Мне не хотелось, чтобы она трогала мои книги, чтобы сидела на моём диване, чтобы оставляла запах в моей квартире. Я больше не чувствовал к ней того, что раньше. За годы мытарств я оброс здоровым цинизмом, как деревья обрастают толстой корой. Я понимал, что она мне не нужна. Да и можно ли принять назад  человека, который так поступил с тобой? Кроме того, я не хотел воспитывать и тянуть двоих детей этого самого гитариста. Но почему бы не провести с ней целую ночь, если она сама хочет? Почему не вспомнить молодость, первую любовь, ту самую, что когда-то вышибла из меня дух?

Номер был шикарный — ковёр с узором, светильники с медными абажурами, окно в полстены. Она вошла и остановилась на пороге, оглядываясь, как оглядываются в чужом доме.

— Какой номер! Богато живёшь, — сказала она, и в голосе было что-то среднее между восхищением и обидой.

— Не жалуюсь.

Она села на край кровати, положила сумку рядом, потом передумала и поставила на пол. Я сел напротив, в кресло.

— Мне кажется, я тебя всегда любила.

— Да, помню  — сказал я улыбаясь, — Ты говорила: кого же мне ещё любить?

Она вздрогнула, будто я её ударил.

— Ах, я была так глупа! — Она смотрела в сторону, на окно, за которым горели огни набережной. — Я так настрадалась потом за свою глупость. Ты не представляешь.

Она замолчала. Потом встала, подошла ко мне, и я медленно её раздел — так, как делают, когда торопиться уже некуда и всё давно решено. Она рожала, и на животе появилась небольшая мягкая складка, которую она стеснялась и всё пыталась прикрыть рукой. Но в остальном она совсем не изменилась. Её грудь была такой же маленькой и изящной, с тёмными сосками, что набухали, когда я проводил по ним пальцем. Её лобок был таким же твёрдым и выступающим, и она тихо вздохнула, когда я положил на него ладонь. Кожа у неё была тёплая, чуть шершавая на плечах — тайга, ветер, солнце... Она пахла не духами, а мылом и ещё чем-то неуловимым, тем самым, что я когда-то запомнил, — лесным, сырым, как земля после дождя. Я целовал её шею, ключицы, впадинку между грудей, и она откидывала голову, и волосы её рассыпались по подушке чёрным пятном.

Мы вместе сходили в душ. Вода шумела, пар забивал зеркало, она стояла под струями, запрокинув лицо, и я смотрел на неё и думал: кто ты теперь? Учительница, мать двоих детей, женщина с мягкой складкой на животе. И я — кто я теперь?

Но особого удовольствия я не получил. Всё было как надо — она была податлива, она хотела, она старалась, — но между нами стояло слишком много лет и слишком много того, о чем мы оба не хотели говорить. Я брал её и чувствовал, как в голове у меня тикает, как метроном, одна мысль: это ненадолго, это последний раз, утром я скажу что-нибудь вежливое, и мы разойдёмся. Она цеплялась за меня, будто искала что-то, что потеряла давно, и не находила. И я не находил. Тела были знакомые, а люди в них — чужие.

Ночью я проснулся. Она спала, отвернувшись, дышала ровно, и одеяло сползло с её плеча. Я лежал и смотрел в потолок, потом встал, накинул халат и подошёл к окну. За стеклом горела набережная, огни дробились в реке, и я поймал себя на том, что ищу в этом свете что-то знакомое, чего здесь нет и быть не может.

Картина висела у меня дома — холодная, сине-розовая, с домом в лесу, с дорогой, что уходила в снег, с озером, в котором закат отражался так, будто горел изнутри. Я купил её много лет назад, когда делал ремонт и думал, что обустраиваю жизнь. Тогда мне казалось, что она про меня: сумрак, дорога в неизвестность, одинокий дом. Теперь я понимал, что она про другое. Она про то, что можно уйти и не вернуться. Что дорога есть, а идти по ней некому. Что закат холодный и розовый одновременно, как бывает только на севере, и что дом в лесу стоит пустой — не потому, что хозяин ушёл, а потому, что его там никогда и не было.

Я стоял у окна отеля и думал: вот я здесь, в шикарном номере, с женщиной, которую когда-то любил, — и ни одной живой нити между нами. Всё правильно, всё как надо, и всё пусто. Как на той картине: красиво, холодно, и никто не живёт.

Утром она спросила про фото.

— То самое, — сказала она, застёгивая блузку. — На фоне леса. Оно до сих пор у тебя?

Видно было, что это для неё много значило. Она даже перестала застёгивать пуговицу и смотрела на меня, замерев.

— Утрачено, — сказал я.

— Как?

— При переезде. Потерялось.

Она кивнула, будто ждала этого ответа, будто он её ничуть не удивил. Дозастёгивала блузку, поправила волосы перед зеркалом, взяла сумку с пола.

— Ну, — сказала она. — Спасибо тебе.

— За что?

— За всё.

Она уехала в свой посёлок — на автобусе, пять часов, потом переправа, потом два километра по таёжной дороге. Я стоял на тротуаре и смотрел, как автобус сворачивает за угол, и думал о том, что ни черта я не сказал ей главного, потому что главного больше не было.

***
Я встретился с ней снова через год, когда возвращался из отпуска. Сидел на автовокзале краевого центра, ждал автобус в свой город — и это ожидание было устроено так, чтобы человек чувствовал себя не пассажиром, а забытым на скамейке чемоданом.
Автовокзал жил своей жизнью — суетливой, неопрятной, никого не жалеющей. Под потолком висело табло, на котором цифры менялись с той ленивой неохотой, с какой меняют решения люди, не уверенные в себе. Объявления звучали сквозь хрип динамика: «Рейс задерживается», — и голос этот был таким усталым, будто сам не верил, что рейс когда-нибудь состоится. Люди сновали туда-сюда, тащили сумки, роняли мелочь, поднимали, шли дальше. Кто-то спал на скамейке, подложив под голову куртку, кто-то ругался с кассиром. В воздухе словно висело всё сразу: мокрый снег, принесённый на ботинках, запах дешёвых пирожков из ларька, чужие духи, чужая усталость, чьи-то мокрые следы, что тянулись от входа к кассам и обратно.

А на улице стоял март — месяц, который здесь не приходит с цветами, а приходит с ветром, и ветер этот бьёт в стекло так, будто хочет его высадить. За окнами крутило.

И тут я увидел её. Она сидела в кресле у стены, рядом с чемоданом, и смотрела в телефон, подсвечивая себе лицо снизу. Очевидно, как и я, возвращалась домой.

Я почему-то обрадовался — сам не ожидал. Подошёл. Разговорились. Слова находились легко, будто мы не расставались вовсе, и это было странно, потому что год — это год. Я подарил ей какую-то безделушку, которую вёз домой: маленькую, из дерева, с резьбой. Она взяла, повертела в пальцах, посмотрела на меня с укоризной — так смотрят на человека, который не угадал.

Потом она начала сетовать на погоду. Говорила, что этот март её доконает, что ветер здесь злой, что она не понимает, как тут можно жить. Голос у неё был ровный, чуть усталый, как у человека, который ругает не погоду, а что-то другое, но вслух не скажет.

И тут мне в голову пришла идея — безумная, глупая.

— А что если нам поехать в баню? С бассейном! Поплаваем да заодно и попаримся!

Я уже предвкушал поцелуи в тёплой воде, пар, мягкий диванчик в предбаннике — всё то, о чём мечтаешь, когда смотришь на красивую женщину и чувствуешь, как в тебе что-то гудит.

Лика посмотрела на меня и в глазах у неё мелькнуло что-то хитрое, быстрое, как тень птицы по стене.

— А что, я не против. Деваться-то некуда! Автобусы задерживаются! Говорят, трассу скоро вообще закроют.

Мы прыгнули в такси и поехали сквозь метель. Путь оказался непростым: машина буксовала, дворники не справлялись, и улицы за стеклом были похожи на размытые фотографии. Почему-то все сауны и бани в этом городе оказались закрыты — чертовщина какая-то. Таксист сказал, что знает хорошую баню, но ехать далеко. Я уже был в предвкушении и сказал: вези. Я обнимал Лику на заднем сидении, она не отстранялась, и таксист всё понимал. Содрал он с меня огромные по тем временам деньги за это безумно долгое путешествие по большому городу в сильную метель.

Но вот мы оказались на месте, а баня, надо сказать, оказалась не из дешёвых. Три помещения: просторная комната с диваном и телевизором, зал с бассейном, парилка. В комнате пахло деревом и чем-то тёплым, натопленным, и свет был мягкий, желтоватый, как в старом кино.

Лика сняла верхнюю одежду — осталась в колготках и белой блузе, которая подчёркивала её лёгкую милую фигурку, и прошлась по комнате, оглядываясь.

— Красота! — воскликнула она, включая телевизор. — Есть где с уютом скоротать время! Надеюсь, скоро автобусы возобновят движение.

Тем временем я сбрасывал остатки одежды.

— Ну раздевайся же! — воскликнул я, оборачиваясь.

— Я не хочу париться, — сказала она холодно, включая чайник. — О, тут и заварка есть!

Я стоял перед ней абсолютно голый и смотрел на неё, как баран на новые ворота. Кажется, я начал понимать.

— Ты что, ничего не хочешь?

— Ой, я так устала... Я ни на что сейчас не способна... Давай ты попаришься, а я отдохну тут, телек посмотрю.

— Ты что издеваешься? Зачем мы сюда ехали?

— Ты хотел париться.

— Да ты в своём уме?! Зачем по-твоему такие трудности?! Чтобы... попариться?!

— Извини! Извини, пожалуйста! Ну не буду я!

Я смотрел на её красивые ножки и понимал, что она снова меня использовала. Возможно, это была её месть за то, что я не стал с ней встречаться после гостиницы, не оправдал надежд и даже выкинул фото.

— Я чуть не заморозила задницу, сидя в этом железном кресле автовокзала. Кто придумал эти железные кресла? — сказала она, садясь своей очаровательной попкой на тёплый кожаный диван.

Я постарался не подавать виду, как расстроен.

— Ну не хочешь париться — как хочешь, — сказал я и пошёл в парилку. Что ж, баня всё же дело хорошее. Интересно, что лучше: хорошая баня или плохой секс?

Пар был густой, сухой, он обжигал и вышибал мысли. Я сидел на полке, смотрел, как темнеет дерево, и думал о том, что вот я — взрослый мужик, сижу голый в парилке, а за стеной сексуальная женщина пьёт чай и смотрит телевизор. Потом я нырял в бассейне, но радость не приходила.

Через несколько часов мы снова были на автовокзале. Метель не унималась. Автобусы так же не ходили. Для Лики дело было совсем плохо: автобус — её единственный вариант. А я-то мог уехать на поезде, до него оставался час. Но как бросить её здесь одну на этом холодном вокзале? Снять ей номер в гостинице? А если метель продлится ещё дня три, что в этих краях не редкость? А с другой стороны, должен ли я о ней заботиться? Почему?

В этот момент в здание автовокзала вошёл какой-то парень — в куртке, перехваченной на груди скотчем, с ключами на пальце, которые он всё время крутил. Он повторял, что выходит на маршрут, что у него внедорожник, свободно осталось только одно место и дальше — названия населённых пунктов. Голос у него был прокуренный, слова он произносил так, будто делал одолжение самому зданию.

— Это твой шанс, — сказал я ей. — Едь, иначе останешься тут жить.

Она побледнела. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону касс, где висело объявление, засиженное мухами ещё с осени.

— На эту машину мне не хватит денег. Ты же понимаешь, там цена заоблачная!

Она сказала это тихо и тут же отвела взгляд, будто эти слова были неприличные. И в этом взгляде, отведённом в сторону, было столько всего — и гордость, и усталость, и то самое детское, из-за чего она когда-то в общежитии сидела одна с книжкой, пока подруги гуляли. Я стоял и смотрел на неё, и во мне боролись два человека: один говорил — иди, у тебя поезд через час; другой молчал и смотрел на её руки, которыми она теребила ремешок сумки.

В конце концов — ну её к чёрту, с её азиатской бесчувственностью и деревянным лобком!

Я подозвал водилу, достал деньги — смятые, ещё тёплые от кармана — и заплатил за билет. Купюры он пересчитал дважды, потом сунул во внутренний карман.

— Вот ваш пассажир, — сказал я, кивнув на неё.

Она продолжала сидеть. По лицу я видел, что она смущена и растрогана, но не так, как это показывают в кино — с улыбкой и словами благодарности, — а как-то исподлобья, молча, будто внутри у неё что-то заклинило и не проворачивалось. Она отводила взгляд, смотрела на свой чемодан, на носки своих сапог, на что угодно, только не на меня.

— Садись в машину, — сказал я. — Пока!

Потом развернулся и зашагал прочь. Я вышел из здания. Снег бил в лицо — мелкий, колючий, как крупа, — и на секунду мне почудилось, что я иду по той самой дороге с холста: снег, деревья по обочинам и старый дом. Только дом теперь не пустой — там, в глубине памяти, у окна, всё ещё стоит женщина, склонившая голову набок перед книжной полкой. Я не оборачивался. Дорога уводила меня дальше, и в этом было всё. За спиной хлопнула дверь, заурчал мотор, и внедорожник выполз со стоянки, разворачиваясь, шаря фарами по сугробам. Я слышал, как он уходит — сначала близко, потом дальше, потом слабый гул, потом ничего, кроме ветра.