из повести и полетаев, служивший швейцаром

(…)
Жалкий червячок, бывший еще час назад гениальным драматургом Полетаевым, полз по зеленому переулку, пугаясь каждой подошвы, каждого женского каблучка, каждого велосипедного колеса.
     …Впрочем, как могли они здесь оказаться — подошвы, каблуки и колеса — на дне илистой гнилой речушки? — он проползал между мертвых раковин, обглоданных рыбных скелетов, он путался в водорослях, темных и скользких, натыкаясь на какие-то странные предметы, давно затонувшие и обросшие илом, в песке он различил ручку сломанной куклы, на стволе гнилостной водоросли чернела пластмассовая расческа, там и ту посверкивали осколки бутылочного стекла… И вдруг он ощутил дикий ужас: огромная Эмка, разевая свою ненасытную зубастую пасть, грозно и неотвратимо надвигалась на него.
     — Где деньги?! — Она вращала желтыми прожекторами глаз.
     Стоял дивний летний вечер, приносящий обычно или поцелуи, или горькие слезы, а чаще и то и другое; пахло цветами и легким сигаретным дымком, из открытых окон весело вырывались дешевые шлягеры, толстый рыжий кот сидел у подъезда…
     — Обманщик! Написал, что жить без меня не можешь! Где кольцо?! Где деньги!? Где ты околачиваешься все эти дни?!
     Полетаев вернулся в реальность и сразу устыдился прохожих, прислушивающихся к разгорающемуся скандалу.
     — Я был у классика Лиходеенко, — сказал он. — Помнишь такого? "Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят!"?

                * * *
     — Уверяю тебя, она самая настоящая американская миллионерша. — Застудин басовито закашлялся. — Сам по суди, кто еще купит такое большое гэ — плакат "Даешь вторую пятилетку!" за две тысячи долларов.
     — Две ты… ?
     — А не будь я потомственный интеллигент, я бы и три с нее, дуры, содрал. Но интеллигенция не торгуется. Так что знакомься и не раздумывай! — Взгляд Застудина задержался на батарее пустых пивных бутылок. — Они все сюда валят, феминистки хреновы, в надежде отыскать загадочную русскую душу. А у тебя что, — Застудин икнул, — душа какая-то другая? Турецкая что ли? Так что ты ей — душу, она тебе…
     За окном навязчиво гудела дрель. А может, не дрель, а лебедка.
     — В общем, завтра в пять у фонтана.
     — А это… — Полетаев замялся, — они все на лице ужасные, добрые внутри?
     — Нормальная телка:грудь торчит, физя англосаксонская.
     — Это как?
     — Длинная.
     — Очень? — испугался Полетаев.
     — Но миловидная, жених ты мой привередливый! Тебе бы к носу американской миллионерши приставить грудь продавщицы хлебного отдела!
     — Мне все-таки лучше бы парижанку, — робко пожаловался Полетаев. — Париж-город искусства, там в театре знают толк, там бы мою пьесу с руками с ногами оторвали.
     — И с рогами, — странно пошутил Застудин.
     — Я серьезно, — обиделся Полетаев, — ты мне цены не знаешь, я будущая гордость человечества…
     — Знаю, знаю. — Застудин сочувствующе улыбнулся. — Пивка не хочешь?

                (…)

     …Он лежал на траве, раскинув руки и ноги, по его правому колену полз черный жук, Полетаев дернул ногой, но жук и не подумал свалиться, а так же спокойно и уважительно к самому себе, существу непонятному, усатому и черному, полз все выше, пока не был, наконец, сброшен рукой Полетаева в речной песок и долго ерзал там на спине, тяжело жужжа и перебирая в воздухе неприятными лапками, а Полетаев, приподнявшись на локтях, разглядывал его и даже, взяв палочку, пару раз ткнул в его панцирное брюшко. Интересно, долетит ли этот жук во-о-он до того берега, а если долетит, сможет ли вернуться… Полетаев помог жуку принять правильное положение и тот вновь столь же степенно пополз по песку дальше, а Полетаев, устав лежать, сел и стал разглядывать голову пловца, покачивающуюся на волнах. Сам Полетаев купаться любил только в теплой воде, а сегодня было не жарко, но пловец упорно не выходил из реки. Где же он оставил одежду? Полетаев обвел взглядом берег: а, вот и она. Отечественные штаны и старая майка. Встать, схватить шмотки и спрятать. Пусть поищет, дурень. Лень. И не просто лень, но страшно скучно, а главное, совершенно бессмысленно. Купающийся, точно учуяв полетаевские мыслишки, два раза развернувшись на месте, направил свой кроль к берегу. Или брасс. Полетаев напряженно, как спортивный болельщик, наблюдал за пловцом. Теченье-то быстрое, сносит тебя, недоумок, ага, сносит, придется пешком трюхать, э, нет, гляди-ка, точно забрал, ага. Все-таки сносит, куда тебе тягаться, ничтожная человеческая тварь, с мощным потоком! нет, гляди-ка, прямо на штаны идет, танкер "Дербент".
     — Закурить нет? — Полетаев от неожиданности вскочил и вытянулся по стойке "смирно". В армии он не служил, поскольку у него имелась справка о страшном плоскостопии.
     Перед ним стоял подросток. Он был в зеленых трусах и жевал жвачку.
     — Возьми.
 С акселератом лучше не связываться, еще поколотит.
     Мальчишка взял сигарету и потопал по песку, задирая колени, точно страус. Полетаев снова сел и вернулся к своим стратегическим наблюдениям. Пловец-ловкач уже выходил из воды и прямо к своим пролетарским штанам.
     Все, решил Полетаев, ложась на спину, так больше жить нельзя, надо заняться спортом: утром час плаванья, днем бег, нет, утром сначала бег, потом плаванье, а вечером можно будет с такими вот чудовищами, как этот нахальный удаляющийся по песку подросток, погонять футбольный мячик. А то прям, как старик, стал. И лысеть начал.
     И он вспомнил, что на очереди встреча с графом Лиходеенко. А денег нет. Финансы поют романсы имени Пятницкого. А к графу, любителю русской старины, без бутылки носа не покажешь, ох, наверное, лют старик, когда трезв.
     Эмка денег не дает — не простила исчезновение обручального кольца и хоть и впустила его обратно в квартиру, так из-за корысти: домработницу и массажиста держать дороже, чем одного робкого Полетаева.
     Эх, мама, мама, ну за что?! Ну, зачем?!
     Полетаев перевернулся на живот, надвинул поглубже темно-синюю панаму и неожиданно задремал. И едва он задремал, откуда ни возьмись, тот самый жук, что так надрывно жужжал, а может, и не этот самый, а к примеру, жуков тесть, и полез этот жук снова на Полетаева, полез, загудел, зарокотал, по худому полетаевскому позвоночнику поехал поезд, а в поезде Миша Свинцовый, свинцовое небо, свинцовые рельсы, и доехал прямо до шеи, обнял ее всеми своими перепончатыми лапами, прогудел в ухо: опоздаешь! — и загоготал голосом Застудина.
     Полетаев очнулся, покопался в кармане валявшейся рядом клетчатой рубашки, извлек часы. Да, пора. Надо кое-как перекусить и в город — к фонтану.
     По небу легко бежали игривые облачка, лодочка скользила по глади воды, бабочка крылышками и т.д. и т.п. Недоставало милой американской пастушки. Пора.
     Он поднялся, накинул, не застегивая, рубашку и стал карабкаться по крутой тропинке, спотыкаясь о выступающие из-под земли корни.

                * * *
     У фонтана сновал народ. На скамейках сидели девушки, женщины, бабушки — но какая из них американская миллионерша, хоть убей, Полетаев вычислить не мог: ни возраст, ни национальность не определялись, все выглядели приблизительно одинаково. Хоть бы Застудин предупредил ее, что Полетаев будет держать под мышкой папку Берии, что ростом он таков, а физиономией таков. Одна — в ярких шортах и майке, с длинным загорелым лицом, показалась ему смахивающей на американку. Но разве так одеваются миллионерши? Хотя, чем богаче, тем жаднее. Небось, сама жует одни сухари, и меня будет пичкать пакетными американскими супами и впихивать в рот хот-доги или рисовую кашу. Фуй. И еще заставит делать по тысяче приседаний в день, ездить на велосипеде, будто я почтальон, и сад ее обрабатывать. Миллионерша уже была так ненавистна Полетаеву, что, когда — хорошенькая, небольшого роста — она сама окликнула его, он чуть не послал ее подальше вместе с Мак-Дональдсами, статуей Свободы и прекрасным американским народом.
     — У тебя болит зуб? — на чистом русском языке сочувственно спросила она, глядя на него снизу с тем выражением, с каким обычно иностранцы взирают на собор Василия Блаженного.
     — Да, да. А ты кто?
     — Я Лиза.
     — Лиза Дулитл? — пошутил он.
     — Что? — не поняла она.
     — Пьеса такая есть, "Пигмалион" называется.
     — Я не читала. Моя специальность — русская графика двадцатых годов. Я не имею времени узнавать другие вещи.
     — У меня не зуб, — запоздало стал объяснять Полетаев, — у меня горестный день: сегодня утром я сжег свою комедию.
     — Зачем?
     — Я беден. У меня даже денег на хлеб нет. Хотя все считают, что я новый русский гений… — Полетаев сделал паузу — поняла ли миллионерша? — У меня больше нет сил на борьбу. В общем, сегодня я навсегда расстался с искусством.
     — Но Григорий сказал, что ты пишешь для театра. А ты говоришь, что у тебя нет денег. Ты сегодня безработный?
     — В нашей стране гении не нужны. Это у вас в Америке ценят яйцеголовых. — Полетаев опустил голову, тут же вспомнив, что начал лысеть. — Хочется по этому поводу выпить.
     — О, кей! — обрадовалась Лиза. — Я куплю русской водки и поедем ко мне в гостиницу.
     — Нет, нет, лучше ко мне.
     — О’кей.

     Они съели купленные Лизой бананы и запили их русской водкой.
     — Смотри, смотри, Лиза, вот пепел от моей пьесы! Ты не представляешь, как ярко она горела! — Полетаев подхватил с железного листа, на котором обычно пекут пироги, горсть сизого пепла и разбросал его по кухне. — Летит, летит моя великая комедия! Теперь я больше не драматург! Все! Конец спектакля!
     — Мне очень жаль, — сочувственно качала головой Лиза. — Ты — настоящий русский гений.
     — Сжег, сжег я мою бессмертную, — горевал Полетаев, дожевывая банан.
     — Я могла прочитать твою пьесу, — после четвертой рюмки мечтательно сказала Лиза. — У нас в Лос-Анжелесе много есть хорошие театры.
     Полетаев насторожился.
     — Ты бы стал знаменитым, как Хемингуэй.
     — Э-эх, сжег я свою бессмертную, даже черновика не осталось… А вдруг… — Полетаев подпрыгнул. — Вдруг все же… — Он изобразил, что лихорадочно что-то вспоминает. — Нет, не может быть! Лиза! — Он побежал в комнату, тащя за руку расслабленную миллионершу. — Вот здесь, в ящике, — он наклонился, перебирая бумаги. Лиза, качнувшись, плюхнулась на пол рядом с ним, обняла его правой рукой, а левой стала тоже вытаскивать из лохматой пачки лист за листом.
     — Один есть! гляди! — торжествующе крикнул Полетаев, высоко поднимая страницу, как спортсмен доставшийся ему приз.
     — Читай! — захлопала в ладоши Лиза, поднимаясь с пола и пытаясь сесть в кресло, что в конце концов ей все-таки удалось.
     — Еще лист! Еще один! Рукописи не горят!