Отпирающая

Уже у первых ворот створка подалась на себя и ушла из-под руки Клеобии, так что ей пришлось отступить на целый шаг, прежде чем дверь открыла дорогу, лежавшую во мраке между стен; она удерживала ворота ровно столько, сколько было нужно, чтобы убедиться, что на дороге никого нет, а затем сомкнула их снова, повернула ключ и произнесла слова, которые прежде неё произносила каждая женщина этого рода: я открываю — проходи; я закрываю — стой.
Обычай требовал, чтобы невеста обошла перед венцом всю стену, отворила и заперла все ворота и возвратилась к дому прежде, чем посветлеет в небе; ключ она носила на шее с самого вечера, когда мать проводила её до первых ворот, развернулась у самых камней и осталась смотреть, как дочь поднимается по стене, а Клеобия не оглянулась, потому что в эту ночь оглядываться не полагалось.
О древности этого обычая говорили разное: что девушки, умершие до венца, остаются на дороге и ждут, когда их впустят; что ворота, которые не обошла невеста, становятся отверстием в стене; что слова, произнесённые у створок, обязывают город сохранить умение закрываться. Никто не помнил, с чего всё началось, и Клеобия выросла в знании, что дойти до последних ворот должно во что бы то ни стало и что вернуться она сможет только по той дороге, по которой вышла.
У вторых и третьих ворот повторилось то же, что и у первых: тяжёлая дверь уходила из-под рук, и Клеобии приходилось отступать, упираясь в неё всем телом, и ждать, пока нажим снаружи ослабнет — а ослабевал он медленно; она отсчитывала про себя до двадцати и только тогда сводила створки, поворачивала ключ и произносила: я открываю — проходи; я закрываю — стой. Ни разу за всё шествие ворота не уступили с первого движения, и ни разу Клеобия не увидела того, кто стоял по ту сторону и не отпускал их.
Год назад эту же дорогу прошла Ианта, старшая из сестёр, и до сих пор в городе помнили, что её нашли в предрассветные часы за восточными воротами в свадебном платье, и что ворота стояли открытыми до самого дня, и никто не мог сказать, кто их отпирал; с той ночи мать больше не поднималась на стену и проводила Клеобию только до первых ворот, а сама Клеобия в предсвадебные вечера, выходя за порог с ключом на шее, всякий раз слышала, как дверь дома тотчас запирают за нею изнутри, и не спрашивала, кто это делает.
К восточным воротам она поднялась около полуночи, и первое, что поразило её, было то, что древняя статуя у створок стояла лицом к городу: с вечера её поворачивали к дороге, чтобы до рассвета она встречала всех, кто идёт из темноты, а к городу разворачивали лишь утром, когда врата отворяли для венчания, — чтобы та, что стоит у порога, видела, кого впускают. Клеобия обошла её и повернула к дороге, как было положено; когда же она вложила ключ в замок, тот повернулся прежде движения её пальцев и сделал своё дело сам, и створки со скрипом разошлись наружу, открыв пустую дорогу и полог, натянутый между двух деревьев впереди.
Когда Клеобия была готова произнести положенное, те же слова пришли ей навстречу с той стороны — будто кто-то повторил за нею то, что она собиралась сказать, и произнёс это прежде, чем она успела разомкнуть губы. Она не стала всматриваться в темноту: она потянула ворота на себя, и на этот раз они поддались с таким трудом, что ей пришлось упираться плечом и держать их, пока не отсчитала до двадцати; затем Клеобия заперла замок и оставила ключ в скважине — так велел обычай на эту ночь: последний засов должен быть сомкнут изнутри, и невеста должна ждать у него до рассвета.
Она стояла там до тех пор, пока небо не посветлело у самого края, и когда первый свет упал за стену, сквозь кованые прутья створок она увидела, что дорога не пуста.
Стояли они близко — в шаге от ворот, — и Клеобия не могла припомнить, чтобы кто-то из них подходил в темноте, и не слышала ничьих шагов: все в свадебных одеждах, каких в городе не носят теперь, с потемневшими венками, покрытыми золой, и среди них была Ианта — в том самом платье, в каком её унесли год назад, и ткань на ней была сухой и целой, будто сестра простояла здесь всю ночь и ещё дольше и никогда не лежала на дороге. С улицы послышались голоса и показались огни: шествовал венец, люди поднимались по мостовой к восточным воротам, и Клеобия, вынув ключ из скважины и снова опустив его себе на грудь, не сводя глаз с дороги, отступила на шаг от створок.
Она отворила врата широко — так, как отпирают перед венцом, до самого упора, чтобы прошли все, — и начала пропускать огни и людей к пологу и обратно; и никто из венчальных не остановился и не спросил, кто те, что стоят вплотную к проёму: живые шли мимо, не натыкаясь, словно дорога была устроена так, чтобы проходить по ней можно было только между теми, кто стоит по краям, и город входил в своё утро, и никто не оглядывался назад. Когда последний из венчальных ступил обратно за створку, Клеобия закрыла ворота за собой — она стояла уже на дороге, — и замок, не дожидаясь ключа, сомкнулся сам, а ключ так и остался висеть у неё на шее.
Они не двинулись ей навстречу и не отступили; они стояли так, как стояли всю ночь, и когда Клеобия вошла в свой ряд, ей оставили место ровно в шаг, и никто не повернулся к ней. Тогда она подняла руки, сняла ключ с шеи и повесила на железный обруч у шеи статуи — той, что снова оказалась развёрнута к городу и смотрела сквозь запертые ворота на улицы, где уже расставляли столы, — и отступила обратно в свой ряд.
Ворота оставались запертыми, и ключ висел перед ними снаружи; венец спустился до середины улицы, и мимо каменной стены прошли с огнями, а по дороге за воротами больше никто не шёл, и Клеобия тоже не шла, и солнце поднялось так высоко, что показало дорогу до самого конца.