Летят гуси

                «Но признаюсь я Вам:
                Это было не там
                Иль совсем не со мной,
                Или вовсе не было.
                Но как кадр из кино,
                Что я видел давно,
                Это в память легло
                И картинкой застыло».

                «Падал снег в июле,
                Ветры с моря дули,
                Донося полярное дыханье.
                Здесь у края света
                Нет в помине лета
                У холодной речки без названья».

   На самом деле на чукотском речка имела труднопроизносимое название Пильгынкууль. Однако узнал я об этом много лет спустя, а там этого названия никогда и не слышал. Работников прииска, озабоченных только тем, чтобы намыть за короткий летний промывочный сезон как можно больше золота в промороженном русле невзрачной речушки, не интересовало ее имя. Продуваемый насквозь сильнейшими ветрами и отгороженный грядой сопок от ледяного океана узкий коридор долины реки считался у местных чукчей гиблым местом, и они редко тут появлялись. Только иногда можно было видеть, как вдалеке по склонам сопок быстро прогоняют они стадо оленей – подальше от взрывов, ревущих бульдозеров и исполосованной вскрышными полями и отвалами долины.

   Промывочный сезон здесь заканчивался вместе с коротким летом – периодически выпадавший снег уже оставался лежать по нескольку дней, вскрышные поля уже начинали промерзать, ледяная каша забивала промприборы, а бульдозеры покрывались коркой грязного льда. Все меньше и меньше увесистых бидончиков с золотым песком подвозил каждый день военный грузовик с прииска к зеленому домику золото-приемной кассы за глухим забором в центре поселка.  Поток, пополнявший золотой запас страны, постепенно иссякал, чтоб возобновиться только следующим летом. Часть работавших на прииске начинала в это время выбираться на материк - кто в отпуск погреться в теплых краях, а кто и насовсем, заныкивая пачки заработанных «длинных рублей» подальше в преддверии долгой дороги.

   У местного небольшого аэродрома не было никакого расписания, из него пассажиров в аэропорт на мысе Шмидта к самолету на Большую Землю доставляли на «Аннушках», которые прилетали по погоде. Самолет в аэропорту ожидал сбора всех пассажиров иногда по несколько суток, но все равно гарантии, что все улетят, не было никакой – недельное ожидание погоды здесь было нормой.

   Аэродром представлял собой насыпанную из промытых отвалов небольшую площадку у восточного края долины. Короткая взлетная полоса почти упиралась концом в склон сопки, почерневший и ободранный балок с конусом-флюгером на шесте был единственным строением на аэродроме. В балке на нарах вторые сутки спали по очереди ожидающие прилета АН-2 со Шмидта. Накрытая розовато-серым туманом долина уходила куда-то в сторону прииска, туман тягостно давил сверху, основания сопок стеной вставали со всех сторон, и аэродром становился все более и более недоступным в этом котле с постепенно опускающейся на него крышкой тумана.
 Слегка отоспавшиеся и согревшиеся у гудящей раскаленной буржуйки мужики выползали на воздух из портяночного духа и тепла в туманную промозглую мглу, подсвеченную то ли рассветом, то ли закатом низкого солнца, проходящего где-то за сопками над заледенелым океаном.

   Все скудные запасы нормативного спиртного, сохранившиеся с выдаваемого на прииске только по праздникам, были уже выпиты. Народ слонялся по полосе, изнывая от безделья и неопределенности, время тянулось мучительно долго. На вторые сутки пришел грузовик и, набив полный кузов потерявшими терпение отпускниками, бичами и шабашниками, увез их обратно в поселок. Нас, оставшихся ждать и не терявших надежду улететь, оставалось человек тридцать.

   Мы были студенческим строительным отрядом –  существовавшей тогда формой организации летних работ студентов. Заидеологизированные и заорганизованные поначалу, со временем стройотряды выбрались из-под опеки комсомольских органов и самостоятельно начали забираться все дальше и дальше на восток и север, туда, где мир был поинтереснее и рубль подлиннее.

   Приобретая все больший профессионализм и организационные навыки в таких поездках, отряды постепенно начинали сами искать себе объекты на очередное лето, договариваться с заказчиком и набирать состав.   Конкуренцию местным бичам и заезжим шабашникам мы составляли заметную. В отряде действовали сухой закон и почти армейская дисциплина – необходимость сурового порядка не оспаривалась никем, он сознательно поддерживался нами как необходимая мера, обеспечивающая максимально эффективную работу. Ядро отряда тщательно и под личные рекомендации набирало весь состав, и каких-либо срывов почти не было – провинившихся обычно тут же отправляли домой. Именно таким притертым ядром и была наша компания, сплоченная не только студенческой дружбой, но и раскиданными по всей стране объектами, выстроенными нами с нуля за короткое лето. У большинства тяга к романтике, желание испытать себя в самых удаленных и экзотических краях преобладали над длинным рублем. Мало кто пытался отсидеться в задних рядах, мы везде рвались быть первыми – выжимали из бетономешалки невероятное количество замесов за смену, вырубали вручную котлованы в вечной мерзлоте, бегом таскали по хлипким трапам тяжеленные носилки. Заслуженная репутация крутого работяги была как орден на выгоревшей и застиранной стройотрядовской форме, которую потом мы с гордостью носили весь учебный год. Здесь была настоящая мужская работа на пределе возможности, сюда попадали в основном серьезные парни из небогатых семей, с детства привыкшие к тяжелому труду и суровым бытовым условиям. Бесконечным полярным днем бригады на объекте сменяли друг друга через 12 часов, передавая из рук в руки лопаты и носилки и не выключая моторов техники. Потом, возвращаясь в хлопающую на ветру холодную солдатскую палатку, немного отогревались у раскаленной буржуйки и, завернувшись в какие возможно тряпки, падали на жесткие нары и топчаны, вырубаясь до следующей смены. В этой эстафетной гонке больше всего ценилось время, и, сидя без дела на аэродроме среди тундры, мы не могли внутренне согласиться с тем, что этот драгоценный ресурс теперь куда-то бестолково утекает.

   Где-то вверху послышался приглушенный гогот, в клочьях тумана мелькнули низколетящие серые тени. Это были канадские гуси – короткое чукотское лето они паслись с выводками в тундре и теперь улетали на зимовку в лежащую за проливом Северную Америку. Там они, наверное, должны были бы считаться чукотскими – именно здесь было место, где они родились, выросли и встали на крыло. Сюда они вернутся на следующий год, продолжат род, а потом поведут молодых по привычному маршруту, чтобы переждать суровую местную зиму в более теплых краях. Не все вернутся: кто-то погибнет в тяжелом перелете, у кого-то просто выйдет срок, и он тихо скончается на теплом озере где-нибудь под Ванкувером. Но заложенный в инстинкты и отлаженный с молодости маршрут будет каждый год приводить стаю в эти суровые, но родные для них края.

   Кто-то схватился за ружье и начал палить наудачу в серую пелену. Гуси в тумане с глухим гоготом проносились вверху над нами, не обращая внимания на выстрелы. Где-то в стороне тоже слышались голоса ¬– стаи уходили через долину на восток, на зимовку.

   Мы тоже, как перелетные птицы, ждали своего часа отлета, но только в другую сторону – на запад. Тут мы были недолгими, но нужными гостями – сделав свое дело, улетим домой, и вряд ли кто из нас вернется сюда еще раз. Несколько возведенных бараков и полтора километра теплотрассы останутся памятью о нас, а бетонная плита у бани, отлитая в последний день, сохранит застывшие в бетоне наши автографы и прорастающий из бетона железный цветок из толстенной арматурины, завязанной двойным узлом.

   Для меня тогда понятие дома было расплывчатым и неопределенным. Родительский дом я оставил сразу после школы, но в общежитии столичного вуза я еще не чувствовал себя ушедшим из него окончательно и надолго. Ночь поездом не была серьезным препятствием, и часто по причине и без причины я срывался на вокзал и рано утром уже погружался в знакомую атмосферу провинциального города. Честно сказать, я его не любил. Меня всегда тяготила его унылая атмосфера, я, как и многие, с детства мечтал вырваться из этого города, где по пыльным улицам грохочут трамваи, центр перегорожен фабричными заборами и «незамужние ткачихи составляют большинство». Теперь, когда мечта стала реальностью, полная свобода от родительской опеки значительно подняла меня в глазах оставшихся там друзей. Я появлялся перед ними из розового тумана какой-то другой жизни в венце победителя, и они не представляли, что платой за то, чтобы хоть иногда этот венец примерить, была неустроенная жизнь на проходном койко-месте, тяжелейшая учеба и работа, позволяющая как-то продержаться. Впрочем, роль старшего сына в многодетной рабочей семье уже с детства поставила меня в условия мало отличающиеся от нынешних. «Семья-то большая, да два человека всего мужиков–то: отец – мой да я», – это как раз про меня. И теперь мужицкий тяжелый труд летом в дальних, холодных краях обеспечивал мне не только возможность безбедного существования на целый год, но и право въехать поутру в родной город победителем – на третьей полке битком набитого душного общего вагона.

   Этот торжественный въезд должен был завершиться в том году коренным переустройством моей жизни. Я находился в статусе официального жениха –  заранее отнесенное заявление в ЗАГС давало какую-то надежду, что невеста не передумает уехать со мной в эту сумасшедшую, но самостоятельную жизнь. Для меня тут все было ясно – заработанного на севере хватит снять собственный угол, ну, а кроме этого имеющиеся дополнительные доходы обеспечат достаточно безбедное существование.  Но… в ее семье отставного военного всем правила будущая теща, строившая весь дом по своим уставам, и попытка побега дочери из-под материнского крыла и опеки ею категорически не принималась. Она еще не знала точно всех моих планов, и предстоящее событие реально напоминало подготовку гусарского похищения. Невеста была в принципе согласна отложить свадьбу на потом, когда все уляжется и отъезд станет уже свершившимся фактом. Предстоящее тайное бракосочетание в ЗАГСе жениха в стройотрядовской форме и невесты в потертых джинсах виделось ей даже более романтичным, чем торжественно-стандартный выход под марш Мендельсона невесты, затянутой в белое платье, и жениха, мучающегося в непривычном для него строгом костюме и галстуке.

   Однако возможное вмешательство матери в решительный момент могло разрушить все наши планы, и меня отставили бы от их двери надолго, если не навсегда. Роль будущего тестя здесь не рассматривается из-за вполне понятной тихой мужской солидарности со мной. Дома он ее, естественно, супруге не демонстрировал, однако у нас было достаточно возможностей душевно общаться в гараже или в походе за грибами.

   Итак, срок, отмеченный заявлением, уже истек, а невеста скоро должна была уехать куда-то по распределению. Наши планы уже наверняка открылись полностью, и будущая теща железной рукой, видимо, пытается сейчас повернуть их в нужную ей сторону – отправить пока мою несостоявшуюся половину по распределению, а потом, используя свою энергию и связи, вытащить ее обратно домой.
Слоняясь по пустой полосе аэродрома, я был отягощен именно этими мыслями, пытаясь представить, что там сейчас творится.

   Тем временем холодный режущий ветер постепенно набирал силу, и рваные клочья тумана уже не висели над головой, а сбивались в движущуюся вдоль долины облачную массу. На востоке образовалась треугольная дыра в стене сопок – седло между сопками постепенно освобождалось от плотно сидевшей на нем облачности.

   Вдруг в этой дыре появилось темное пятно – прорвавшийся через остатки полурассеянного тумана АН-2 выскочил из нее, как пробка, и, заложив против ветра вираж над полосой, пошел на посадку. Из дыры появился еще один и, не особо разбираясь в направлении полосы, как-то наискосок приземлился и лихо развернулся у балка, обдав его облаком пыли, взметнувшейся из-под винта. Приняв на борт по десятку человек, оба самолета также стремительно сорвались и ушли в дыру на востоке в сторону мыса Шмидта. Нас осталось на полосе чуть больше десятка, и народ стал постепенно забиваться в пустой уже балок. Мы слышали, что других самолетов на Шмидте нет, а эти вряд ли смогут быстро вернуться. Тоскливое ощущение, что нам не повезло, не оставляло. С таким настроем не хотелось лезть в балок, где сейчас, наверное, кто-нибудь уже накручивает эмоции до уровня коллективной истерики.

   Я шагал по короткой полосе из конца в конец, изредка в слабой надежде посматривая на восток. Дыра между сопками и облаками снова постепенно затягивалась.

   В остатке дыры опять что-то мелькнуло – почти чиркая колесами по склонам сопок, в нее пролез самолет. Он шел прямо в лоб на меня, на полосу, и было видно, как он суматошно виляет на ветру из стороны в сторону. Я отбежал с полосы, ворвался в балок и крикнул: «Подъем!» Самолет тем временем уже катился по полосе и разворачивался у балка, не выключая мотора. Все выскочили и кинулись к нему – открылась дверь, высунулся летчик и заорал, перекрывая шум мотора:

– Забирайте и грузитесь, быстро!

   Из самолета нам на руки начали выкидывать какие-то мешки, железяки, ящики с помидорами. Разгрузив самолет, мы залезли в него кучей, и он пошел на взлет, не ожидая, пока мы рассядемся по железным скамейкам вдоль бортов. Взлетев, самолет прошел на бреющем вверх вдоль пологого склона и, на мгновение утонув в пелене тумана, выскочил между двух склонов сопок из долины. Далее до самого Шмидта шла ровная, исполосованная следами вездеходов тундра.

   «Аннушка» шла над тундрой вдоль берега моря на малой высоте, прижимаемая к земле туманом. Самолет ощутимо потряхивало над проплывающими внизу озерами и лагунами, было похоже, что мы не летим по воздуху, а едем по разбитой сельской дороге в кузове грузовика. Через полчаса лету слева показался высокий, выходящий в море мыс, и самолет, заложив крутой вираж, свалился куда-то вниз, грохнул колесами по появившейся под ним бетонке и, резко затормозив, выкатился прямо к зданию аэропорта по рулежке.

   Там стоял грузовик – нас уже ждали. Но повез он не к ожидавшему нас большому самолету, стоявшему в конце взлетной полосы, а в сторону поселка.

   На Шмидте был аврал – стоявшие на рейде остатки последнего пришедшего по Севморпути каравана оттесняло к берегу напирающим с океана льдом. Небольшой ледокол суетился вокруг судов, обкалывая их ото льда, временами грохотали взрывы, дробя особенно тяжелые ледяные поля. Проход между берегом и караваном сужался – в нем сновали баржи-лихтеры, перевозя последние грузы с судов через мелководье к низкому причалу. На разгрузке было занято все небольшое население поселка и аэродромного гарнизона; наши, прилетевшие ранее, тоже были где-то там. Грузовик подвез нас к уткнувшемуся в берег лихтеру – в его борт упиралась большая льдина, оторвавшаяся от наседающих на берег ледяных полей и отрезавшая его от низкого причала. Она со скрежетом выдавливала лихтер бортом на отмель – он качался и скрипел, железный плоский корпус трещал по швам, в трюм уже протекала вода, заливая груз. Лебедки лихтера вытаскивали из трюма поддоны с цементом, опуская их как попало на палубу и на временные мостки, проложенные на отмель через какие-то разбитые лодки, пустые бочки, поддоны и ящики. По мосткам и палубе лихтера суматошно бегали люди, разбирая поддоны и перетаскивая мешки на берег. Мокрый и продрогший капитан лихтера сбежал с мостков к нам.

   – Давайте, ребята, помогите – мои уже с ног валятся, а там еще тонн тридцать осталось.

    Честно говоря, выбившись из рабочего ритма за эти два дня ожидания на аэродроме, мы уже чувствовали себя как-то непривычно и поэтому без лишних вопросов кинулись в бой. Дело было знакомое, процесс был отработан многолетним опытом погрузочно-разгрузочных работ. Не требуя никакой особенной квалификации, он тем не менее требовал грамотной организации, которой мы всегда отличались. Наверху двое непрерывно накидывают пятидесятикилограммовые мешки на спины подходящих и те бегут по мосткам вниз, минуя эффектным виражом   идущих навстречу. Четкая поочередная смена на ходу, ни на секунду не прекращающийся бег производили впечатление даже на бывалых северян. Натренированные и накачанные за сезон на тяжелой работе парни явно с удовольствием демонстрировали класс на публику, состоящую из команды лихтера и суматошно-бестолковых солдат, присланных с аэродрома на аврал.  Работа шла азартно и весело, штабель мешков на берегу рос на глазах. Матросы с лихтера и солдаты смотрели на нас с уважением – у нас дело шло раза в два быстрее.

   Через пару часов трюм опустел – дело было сделано. Протекающий лихтер под последние стоны сминаемого напором льда железа медленно, косо   осаживался бортом в воду. Мы уже сидели в кузове грузовика, который собирался везти нас обратно в аэропорт, когда к нам подбежал начальник порта.

   – Ну, вы, ребята, дали тут! Без вас утопили бы груз. Платить, правда, вам сейчас нечем, но вот вам на дорожку, – он передал нам через борт мешок, в котором что-то звякало.

   ИЛ-18 уже стоял с работающими двигателями, когда грузовик подвез нас к нему. Мы быстро расселись, самолет покатился на взлет, ревя моторами, и после короткого разбега круто полез вверх, протыкая слой низких облаков. 

   Уже после взлета мы открыли мешок – в нем было несколько бутылок спирта и пара вареных куриц. Все это было кстати – обеда в самолете не предусматривалось – однако наш бригадир все-таки пошел к стюардессе, чтобы попытаться добыть еще что-нибудь съестное. Его решительное обаяние и мужественный бородатый облик сработали безотказно – он вернулся, торжественно неся банку томатной пасты и пару буханок хлеба. Мы разводили пасту водой и мешали получившийся томатный сок со спиртом – этот коктейль «Кровавая Мэри» с закусом в виде курятины из мешка и бутербродами с той же томатной пастой шел на «ура». После основательного обеда с тостами за успешное окончание сезона умаявшаяся на разгрузке бригада мирно заснула в креслах урчащего самолета.

   Проснулись мы от натужного рева двигателей и грохота выпускаемого шасси. За иллюминатором тянулись облака, иногда в просветах показывались темные пятна вершин сопок. Самолет опускался все ниже и ниже, и, провалившись сквозь облачность, оказался еще над одним слоем тумана, покрывающего землю. По бокам видимость закрывали склоны сопок, начинающихся где-то в нижнем слое облаков и уходящих вершинами в верхний. Это низкое замкнутое пространство, в котором между слоями облаков и склонами сопок виражами шел самолет, выглядело жутковато, но, по-видимому, местным летчикам такие условия посадки были не в редкость. Самолет ходил в этой горизонтальной щели между сопками кругами и зигзагами довольно долго. Наконец он нырнул в нижний слой тумана, и через несколько мгновений показалась земля. Внизу бежали редкие деревья, по-видимому, где-то уже близко была полоса. Но тут почти сразу самолет загрохотал колесами и начал резко тормозиться. То, что мы приняли за деревья далеко внизу, вблизи оказалось всего лишь маленькими кустиками, разбросанными по тундре – реальная высота была уже совсем небольшой, и самолет, вывалившись из тумана, почти сразу же коснулся неширокой полосы аэродрома.

   Мы вылезли из самолета – низкие облака накрывали сопки и рваными клочьями плыли над аэродромом, расположенным на берегу большой бухты, вдали на склоне сопки виднелся какой-то поселок. На этом маршруте никогда толком не знаешь, куда и где приземлится самолет – все определяет погода. На этот раз мы приземлились в Тикси – следующие по пути аэродромы не принимали, да и то, что летчики сумели посадить его здесь при такой погоде, было везеньем, как нам объяснили.

   Прогноз был неутешительным, похоже, нам предстояло сидеть в Тикси не меньше суток. Время тянулось мучительно долго, часть народа спала вповалку на полу аэропорта, часть слонялась по залу, изнывая от непривычного безделья. После двух месяцев жесткого сухого режима и стресса от резкого перехода от постоянной тяжелой работы к полному безделью единственных желанием у некоторых было просто напиться. Но осуществить его было не на что, деньги не выдавали именно по этой причине, полагая, что сорваться в купеческое разгулье на полярном маршруте не дожидаясь Москвы, молодым парням было проще простого. Наш командир уныло лежал на полу с мешком заработанных нами денег под головой, а двое наших, обиженных порученной службой, сидели с ружьями по бокам. Поскольку дело было уже завершено, командир явно тяготился своей должностью и с удовольствием ушел бы в отставку. Однако принимать ее здесь было некому, и ответственности за поддержание дисциплины с него никто не снимал – все равно бы ему пришлось в Москве отчитываться перед комсомольским начальством и отвечать за возможные последствия. Народ начинал бухтеть потихоньку, и командир, поняв, что бунт неизбежен, все-таки решил выдать заработанные деньги и «умыть руки».

    Деньги были выданы, но проблемы это не решило – выпивки в аэропорту не было. По крайней мере, доступной в нужных объемах. Всё имеющееся было сразу же на зависть остальным скуплено втридорога первыми получившими деньги. Остальные чувствовали себя несчастными миллионерами вроде Остапа Бендера – тратиться в аэропорту Тикси было решительно не на что. По-видимому, командир предполагал такой оборот и поэтому решился выдать деньги, поняв, что те, кому удастся здесь что-то достать, сумеют пропить немного, и удерживать этих немногих от буйства и каких-то разгульных действий будет легче и веселее, чем сидеть скупым рыцарем на мешке с деньгами в окружении охраны. Однако он ошибся в лучшую сторону – чувство дружеской солидарности оказалось все-таки выше его опасений. Все добытое в конце концов было честно разделено и распито в зале аэропорта Тикси под дружный традиционный троекратный крик, призывающий северного пушного зверька засвидетельствовать окончание очередного трудового летнего сезона.

    Это краткая торжественная часть как-то скрасила наше унылое ожидание. Кто-то продолжал коротать время за картами, кто-то спал на полу аэропорта, а я пошел вверх по склону сопки к недалекому поселку. Ничего интересного и нового тут не было – обычные северные бараки и балки окружали несколько кирпичных домов в центре. Дощатые мостки-тротуары поднимались над непролазной тундровой грязью, местами прикрытой уже первым снегом. Внизу вдали виднелась бухта, в порту стояла под разгрузкой пара пароходов. Такой же, как и на чукотском прииске, холодный промозглый ветер мотал плакаты у похожего на сарай клуба. Уже не было ощущения восторга от северной экзотики, грустная картина убогого полярного быта вызывала только желание поскорее убраться отсюда – туда, где тепло, где люди живут, а не выживают и где работа не подвиг, а просто разумная жизненная необходимость.

    Заканчивались сутки унылого ожидания в аэропорту, погода понемногу налаживалась, и наконец мы оставили мрачно-серый Тикси. Оставалось еще более чем полпути и как минимум одна посадка на каком-нибудь северном аэродроме. Самолет шел вдоль арктического побережья на запад – в разрывах облаков тянулась огромная сеть протоков дельты Лены, выносящих воды огромной реки в океан. Потом снова пошла сплошная облачность: ни Хатанга, ни Диксон не принимали, и в конце концов самолет приземлился еще дальше, в самой западной азиатской точке Арктики – в Амдерме. Дальше была уже Европа.

    «Мы шли по Амдерме, как боги, слегка вразвалку, руки в боки, и наши бороды и баки несли направленно сквозь порт», – это стихотворение было у нас тогда очень популярным, и встречу с этой самой легендарной Амдермой мы восприняли как подарок судьбы. Действительно, все тут было именно так, включая «бороды и баки», которыми некоторые из нас успели обзавестись за лето. Но главное – здесь уже была в наличии половина наших мечтаний и устремлений. Нет, совсем не то, что в «Балладе о выпивке» у Евтушенко – здесь было тепло, 10 градусов выше нуля! После злого, холодного чукотского ветра и снежной слякоти здесь был почти курорт. В распахнутых телогрейках, овеваемые теплым ветерком, мы стояли на берегу чистого ото льда Карского моря и радовались – еще немного, и все кончится.

    А потом снова потянулись часы полета в дрожащей и звенящей металлической банке самолета, и наконец этот момент настал.

    Мы спускались по трапу в Шереметьеве, обросшие и грязные, радуясь солнцу и настоящему теплу и не замечая людей, с удивлением глядящих на наши телогрейки и шапки в тридцатиградусную московскую жару.

    Последняя торжественная линейка в аэропорту, снова окрестности потрясает дружный троекратный (ну сами знаете что!) – и мы кавалькадой такси двинулись из аэропорта. Я сразу же поехал на вокзал, по дороге заскочив в гастроном и загрузив в свой «аспирантский» портфель классическую меру его объема – шесть бутылок коньяка.  Как и всегда, в последние дни лета билетов на вечерний поезд в кассе уже не было. Я не придал этому серьезного значения – добираться на перекладных было не впервой. Жутко хотелось спать – по моему чукотскому времени была уже глубокая ночь, а переключиться на московское время по пути так и не получилось. Найдя свободную скамейку на перроне вокзала, я улегся на нее и, сунув портфель под голову, мгновенно уснул.

    Проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел склонившегося надо мной милиционера и попытался, сбрасывая мутный сон, понять, что он от меня хочет. Хотел он, естественно, документы, которые я, вытащив откуда-то из недр замызганной куртки бумажник, ему предъявил. Милиционер с суровым лицом начал их изучать с явным недоверием. Паспорт он пролистал от начала до конца несколько раз, по-видимому, не очень понимая сочетание в нем солидного набора временных прописок из разных концов страны – от подмосковной до чукотской. То, что было в паспорте, никак не вязалось с моим видом не то бомжа, не то бывшего зека, одетого явно не по сезону, в разбитых кирзачах, но с некоторыми признаками интеллигентности на лице, подкрепляемыми солидным кожаным портфелем. Наконец, когда из бумажника был добыт затертый и видавший виды студенческий билет, лицо милиционера просветлело:

   – А, ну понятно! Ну, Вы тут поосторожнее, а то тут всякие бывают.

    «Всяким» оказался сидящий рядом со мной несколько испуганный тип в телогрейке. Он, как я понял, тоже спал на этой скамейке со мной голова к голове, и я был автоматически причислен милиционером к той же категории, что и он. Категория была явно прописана на его небритом лице и наголо остриженной голове, а подтвердила ее предъявленная милиционеру вместо документов мятая справка. Милиционер хмуро посмотрел на нее и прилагаемый к ней билет и ушел.

   «Всякий» спросил:
     – А чего он к тебе придрался?
     – Да, наверное, моя последняя прописка ему не понравилась.
     – А какая прописка-то? – спросил он.
     – Чукотская.
   Он посмотрел на меня с явным уважением, но все-таки с некоторым непониманием. Разъяснять детали, почему я следую из таких «отдаленных мест» и в столь непотребном виде, у меня желания не было. Единственно, что пришло в голову для ухода от темы, было:
   – Выпить хочешь?
   – Конечно! – с готовностью ответил он.

   Я достал из портфеля бутылку коньяка, отвинтил пробку и, отпив из горлышка с четверть бутылки, отдал ему. Он, с любопытством глянув на явно незнакомую ему этикетку, отпил до половины – подумал и отпил еще.

   – Да, кайф… – задумчиво и с наслаждением проговорил он, закатив глаза и прислушиваясь к ощущениям.
   – Ну, забирай, – сказал я и снова улегся на лавочку.

   Проснулся я под вечер – «всякого» на лавочке уже не было. Пора было трогаться в путь – на местных поездах перекладными.
   Первый рывок был на электричке до Александрова. Там предстояло коротать ночь на вокзале, а поутру ехать дальше на местном поезде до следующей крупной станции. Но тут на вокзале я случайно узнал о каком-то дополнительном поезде, который ночью проходит с ярославской ветки через Александров-2. До этого полустанка было всего километра три, и был шанс успеть перехватить этот поезд там. И я бодро двинулся в темноту по шпалам, громко распевая стройотрядовские марши и распугивая местную нечисть, которая, как мне представлялось, с удивлением взирала на меня, притаясь в чаще леса вдоль пути.

   На полустанке не было ни вокзала, ни кассы – на путях стояли несколько товарных вагонов и пара ржавых заколоченных паровозов. Подошедший поздно ночью поезд здесь долго стоять не собирался, тут только переставляли локомотив на другой конец состава, чтобы развернуть его на другую ветку.

   Никто не выходил и не садился, двери были закрыты, и я напрасно метался вдоль поезда, пытаясь залезть в какой-нибудь вагон. Наконец в одном обнаружил незапертую дверь и залез в него. Вагон был переполнен, некуда было даже сесть. Бегать по поезду, искать свободное место не было уже ни желания, ни сил – я устроился на полу тамбура и уснул.

   Проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо – это были проводница и, по-видимому, бригадир поезда. Приоткрыл глаза, достал из-за пазухи червонец, протяну им и снова заснул.

   Опять разбудили:
– Чего еще? – спросил я.
– Сдачу возьмите, – мне протянули сдачу, билет и квитанцию штрафа.

   Обычно в таких случаях никаких билетов и квитанций «зайцу» не полагалось, тем более сдачи. И червонца даже было многовато, хватило бы и пятерки. Видимо, необычный вид «зайца» в телогрейке, спящего на железном полу с интеллигентным портфелем под головой и не глядя вынимающего червонцы из-за пазухи, озадачил бригадира или, может быть, вызвал некоторое уважение.
Через некоторое время меня разбудила проводница, уже без бригадира.

   – Пойдем, пристрою, – сказала она и повела через душный, переполненный вагон в служебное купе.
   – Откуда ты такой свалился? – спросила она, освобождая от каких-то коробок место на полке.
   – С самолета, – ответил я спросонья, не очень-то задумываясь над логикой ответа.
   – В следующий раз падай оттуда поаккуратнее. Хорошо, бригадир к тебе с сочувствием отнесся – мог бы и высадить на первой же станции. 

   Остаток ночи я досыпал уже в комфорте – после лавки на вокзале и пола в тамбуре полка служебного купе показалась почти королевской постелью.

   Рано утром я уже входил в родной дом – отец еще не ушел на работу и встретил мое появление с удивлением.
  – Я думал, что ты уже не приедешь. Откуда в таком виде-то?
  – С Чукотки, – ответил я.
  – Вижу, вас там не очень-то хорошо кормили. Заработали хоть что-нибудь? – с иронией спросил он.

   Я молча стянул с ноги потертый и разбитый кирзовый сапог, достал из-под портянки завернутую в пакет еще непочатую банковскую упаковку купюр и протянул ее отцу.

   Ошарашенный отец неуверенно взял пачку – таких денег в руках он никогда еще не держал. Это была почти его годовая зарплата.

       – И что будешь с этим делать?
       – Пока не знаю, вечером решим, – ответил я.

   Отец долго ходил по дому, ища, куда бы спрятать деньги, а я достал свой старый костюм – хотелось явиться к будущей теще в достаточно официальном виде. Однако накачанная тяжелым трудом мускулатура уже не укладывалась в прежние юношеские размеры, да и обветренное лицо, потрескавшиеся губы и изъеденные цементом мозолистые руки выглядели на фоне строгого костюма явным диссонансом. В конце концов решил все-таки остаться в своей выцветшей, но привычной стройотрядовской униформе.

   Через полчаса я уже звонил в знакомую квартиру.
  – А ее нет, она уже уехала! – не успев поздороваться, сообщила мне вышедшая на звонок мать.

   В ее голосе слышалось явное удовлетворение таким поворотом событий, а в ее взгляде, оценивающем мой непрезентабельный вид, читалось: «Оставь надежду навсегда».

   Все было ясно – я опоздал, и события уже пошли по наихудшему для меня сценарию. Искать у этого порога уже было нечего, а достоверной информации у несостоявшейся тещи не получить – это явно было не в ее интересах. Не заходя в квартиру, я попрощался и отправился к подруге пропавшей невесты, чтобы попытаться выяснить что-нибудь у нее.

   Мы с другом познакомились с ними обеими на какой-то вечеринке с нашими одноклассниками в один из моих первых коротких появлений в городе. Одноклассники помнили меня совсем другим: я всегда был сам по себе и немного в себе, не вписывался ни в одну компанию, на которые были поделены окружающие меня сверстники, и упорно готовился реализовать какие-то свои, непонятные им планы на будущее. А тут свалился я на их голову элегантный и крутой, как нечто среднее между Полом Маккартни и Миком Джагером. Гордыня перла из меня непомерная – не выпуская из рук гитары, ошарашивал публику незнакомыми песнями и рассказами о другом, неведомом мире столичного вуза. Что поделать – по молодости трудно было удержаться от этого реванша перед теми, кто раньше меня почти не замечал. Больше я с одноклассниками не встречался – нас с другом увели и крепко привязали к себе две незнакомые    девчонки, бывшие на той вечеринке – тихие, спокойные и незаметные студентки, которые со временем и стали нашим выбором.

   Период романтических отношений к настоящему времени у нас уже закончился, и дело у обоих шло в одном темпе и в одном направлении – к свадьбе. Придя к ее подруге, я попал с корабля на бал – там как раз происходило то, что называется сговором. Поскольку отца у друга не было, я был принят его будущим тестем как бы на роль посаженного отца. Моя независимость и уже состоявшийся жизненный опыт как-то уравнивали наш возраст, да и загруженный коньяком портфель придавал мне особую весомость и значимость. Опуская подробности, могу только вспомнить, что сидели мы с ним долго и выпили прилично. Он на радостях, а я с расстройства. Моя, как выяснилось у подруги, уехала по распределению в какой-то подмосковный городок вместе с одним из лучших выпускников. Он подавал большие надежды как модельер, и ее мать определенно имела планы впоследствии выдать дочь за него замуж.

   Крах всех моих планов я воспринимал уже как данность, надежда что-либо исправить постепенно угасала, заливаемая коньяком из «аспирантского» портфеля.

   Ушел я от них под вечер все-таки на ногах, но сильно подавленный и без желания идти домой к отцу в таком состоянии. Я шел пешком по знакомому с детства, малоизменившемуся, но уже редко посещаемому мною городу. Из-за забора городского сада слышалась музыка, в полутемной аллее кучковалась молодежь, заряжаясь «из горла» перед танцами. В стороне, в середине сгрудившейся кучки парней, дрались две девки – видимо, не поделили парня. Они визжа таскали друг друга за волосы и беспорядочно молотили по измазанным помадой и кровью лицам. Парни стояли вокруг и гоготали – местные вечерние развлечения были в самом разгаре.

   Я перешел на другую сторону аллеи, обходя петушащуюся полупьяную молодежь. Не знаю, что занесло меня в это злачное место – я и раньше сюда старался не заглядывать.  На всякий случай достал из портфеля чукотский сувенир – толстенную арматурину с туго затянутым трактором узлом на конце и сунул ее за ремень, под полу стройотрядовской куртки.

   Предусмотрительность оказалась нелишней. Шумная компания парней с несколькими непотребного вида девицами перла на меня по алее, перегораживая ее полностью. Прижимаясь к краю, я постарался разминуться с ними, но идущий навстречу здоровяк явно нацелился толкнуть меня сходу плечом с разворота. И черт меня дернул пошутить – ускориться навстречу и продемонстрировать технику расхождения на узком трапе. Вираж с уклоном получился безукоризненным –парень, идя на столкновение, провалился по инерции в пустоту и, потеряв равновесие, пропахал носом асфальт.

   Остальные тут же бросились на меня. Первый удар «в глаз» я пропустил, от второго прикрыл лицо портфелем. В портфеле что-то треснуло и звякнуло. Уже успев получить несколько ударов по корпусу и вскользь по голове, я выхватил из-за пояса «сувенир» и махнул веером перед собой. По вскрику понял, что попал хорошо. Выскочил на узкий газон через невысокое ограждение и прижался к забору сада спиной. Девчонки в компании заверезжали, парни остановились в замешательстве, глядя на поднятую над головой устрашающего вида железяку, напоминающую старинный шестопер. Вдруг один из них растерянно сказал: «Парни, это свой, идите, я сам разберусь». Компания, злобно матерясь, медленно удалилась по аллее.

   Это был Ленька с Воробьевской. Я знал его еще со школы, однако с тех пор как покинул город, больше не видел. Он был из интеллигентной семьи, и интересы наши в то время совпадали во многом. Всевозможные физико-химические опыты, которые мы с ним проводили в сарае, часто заканчивались грохотом и дымом, однако же физику и химию мы изучили на практике, наверное, уже на пару классов вперед. Но потом он потерял к этому познавательно-развлекательному процессу интерес и стал проводить время с одной из местных хулиганствующих компаний, которые делили наш неспокойный район на сферы влияния и вне которых пацанам появляться на улице было опасно. Я как-то умудрялся оставаться вне какой-либо стаи, хотя был неоднократно бит и однажды даже получил нож в спину, чем, однако, гордился.  Возможно, по этой причине меня в этих компаниях уважали и больше потом не трогали.

   Я вылез с газона, спрятал железяку снова за пояс и начал вытряхивать из портфеля осколки разбитой бутылки. Резко запахло алкоголем.

   – Ну ты извини, обознались. Водку разбили – не беда, пошли еще возьмем, встречу отметим, – предложил он.
   – Не водка это, коньяк, армянский. И не все разбили, тут еще пара бутылок осталась, – ответил я.
   – Ну ты шикуешь! Откуда такой богатый?
   – С Чукотки. Пошли присядем где-нибудь подальше, а то тут могут и остатки разбить, вместе с головой.
   Позаимствовав пару стаканов из автомата с газированной водой, открыли бутылку коньяка и устроились на лавочке где-то на задворках сквера. Мы вспоминали что-то из прошлого, я рассказывал про свою нынешнюю жизнь в Москве, про север, откуда сейчас возвращался. Про себя он особо не распространялся, но многое было понятно и так – произошедшее только что достаточно полно характеризовало его нынешний образ жизни.

   – А чего к нам-то опять занесло? – спросил он.
   – Жениться собирался. Но не получилось, так что ни с чем и уеду.
   – Ну и что за проблема? Да тут только свистни – набежит куча желающих замуж!

   – По свистку только собачки прибегают. Или эти вон, мочалки, – я кивнул на стоящих у входа в сад расфуфыренных девиц. – А мне Жена нужна, с большой буквы. Я здесь нашел такую года три назад, вот собрался наконец жениться, но опоздал и снова потерял. Уехала она отсюда, пока я по северам мотался.

   – Да… А все равно здорово! Коли настоящая – может еще вернешь, подожди. А на этой вот помойке такие не водятся, – вздохнув, грустно заметил он.
   – Ладно, пойду я. Коньяк забери, мне на сегодня уже достаточно. Допей со своими и извинись за меня, если я там приложил кому-то слишком серьезно. И валил бы ты отсюда лучше – не найдешь тут ничего, кроме неприятностей. Поверь – много есть мест, где жизнь гораздо интереснее. Прощай пока! – я встал и медленно потащился в сторону от центра.

   Через полчаса я вышел на окраину. Здесь все было по-прежнему. На тихой, почти деревенской улице, в небольшом деревянном доме жила Зинка, другая ее подруга. Я не был толком с ней даже знаком, видел всего пару раз, но мне хотелось приткнуться где-нибудь хотя бы на час, прийти в себя и только потом возвращаться домой. Уместность такого визита к малознакомой девушке меня как-то не беспокоила – в конце концов, повод у меня был весомый.

   Она была дома, вернулась со смены на фабрике. В комнате с кружевными занавесками на окнах и кроватью с никелированными шариками на спинках, какие я видел только в детстве, казалось, остановилась тихая и добрая жизнь одиноких женщин рабочих окраин. Зинка усадила меня, заклеила рассеченную бровь, стала расспрашивать, одновременно хлопоча и накрывая на стол.  Про ситуацию она кое-что знала, но ничего существенно нового рассказать не могла, разве что оценивала ее как совершенно безнадежную для меня.

    Я слонялся по тесной комнатке, не зная, что сказать, куда теперь идти и что делать. На стене висела гитара, перевязанная кокетливой ленточкой – я в задумчивости тронул струны. Инструмент был совершенно расстроен, явно не использовался много лет и висел скорее как украшение. Я взял его и стал настраивать, чтобы немного отвлечься. Заскорузлые пальцы с трудом находили знакомые аккорды, из памяти одна за другой поднимались песни.  В них была та далекая северная романтика, которую мы покинули несколько дней назад, щемящие чувства неразделенной любви, разрушенных надежд и ожиданий, изящный юмор и стеб – все, что я пел тогда в тесном дружеском кругу, в больших незнакомых компаниях и иногда со сцены – все это сейчас принадлежало одному слушателю.

   Она сидела за столом, грея в ладонях чуть отпитый бокал с коньяком, слушая и удивленно глядя на этот выплеск мечущейся в разочаровании и беспомощности души, который изливался на нее, случайно оказавшуюся на моем пути. 

   Однако в ее взгляде уже был неприкрытый интерес к почти свободному парню, каких трудно, пожалуй, было найти в ее ближайшем окружении, тем более в ее запоздалом возрасте. Исходило от нее некое домашнее чарующее тепло, которое не очень-то действует на молодых парней. Они начинают это понимать и ценить позже, когда уже свяжет их судьба с какой-нибудь красоткой, у которой потом из-под внешней шелухи полезет целый букет женских недостатков, делающий совместную жизнь тягостной обязанностью. А такая вот Зинка и останется одна, и будет не востребовано все ее настоящее, женское, что не рассмотрели по юношеской неопытности парни в свое время.

    Я чувствовал, что помани я ее сейчас, и пойдет она со мной, не задумываясь, не по любви, для которой тут еще и не было времени, а просто инстинктивно понимая, что все остальное с этим надежным и самостоятельным парнем со временем само придет. Но вот только проснусь я поутру уже в другом статусе, в этой кроватке с шариками, спеленатый по рукам и ногам уже взятыми на себя обязательствами. И не отпустит она меня снова куда-то ехать, лететь, рвать себя для чего-то ей непонятного. Будет тепло и уютно в этом старом домике, и спокойная, но скучная жизнь поглотит меня в своих сонных объятиях.

    За окном с кружевными занавесками вдоль улицы, обрывающейся на берегу пруда, шел белый гусь. Гордый и жирный, он торжественно нес раскормленного себя, полагая, что его жизнь удалась: сыт, пригрет и свободен. Но эти массивные белые крылья не пригодны для полета, а раскормленное тело предназначено только для того, чтобы быть поданным на стол в какой-нибудь праздник. И потомство его ждет та же судьба: медленно, гордо и свободно ходить косяком от загона во дворе к пруду, ожидая своей очереди на съедение.

    Я вспомнил вдруг серых гусей, стремительно летящих над холодной чукотской тундрой, и мне захотелось бежать из этого зовущего в тепло и спокойствие мира обратно в свой мир: беспокойный и требующий предельных усилий для достижения каких-то далеких, пока еще не совсем ясных целей.

    Поздно вечером я вернулся в дом отца:
    – Я уезжаю, – сразу сказал я.
    – Что-то не заладилось? – понимающе спросил он.
    – Скорее разладилось, – ответил я.
    – Да ладно, поживем – увидим. Езжай пока. Что с деньгами-то делать?
    – Оставь себе – машину купи. Давно ведь хотел?
    – Да, пожалуй, надо бы – есть подходящий вариант. Приеду навестить, как куплю.

    Наскоро попрощавшись, я отправился на вокзал.

    Я ворочался всю ночь на жесткой полке вагона, переживая неудавшуюся попытку строительства семейной жизни. Собственно, все случившееся было предопределено обстоятельствами: я опоздал на регистрацию брака, а она была обязана ехать по распределению к сроку. Никакого умысла здесь, возможно, и не было ни с ее стороны, ни со стороны матери. Меня уже несколько отпустило, и спокойные, трезвые мысли стали собираться в комок реального плана: поеду-ка я в этот городок, найду ее и умыкну у этой еще не состоявшейся «звезды подиумов». Я представлял себе его в виде манерного и женоподобного мальчика с чувственным ртом и презрительным взглядом. Ну что он против меня, обветренного и закаленного, прошедшего пол-Арктики, способного выстроить семейное счастье хоть в шалаше, хоть в бараке? Ну, в крайнем случае, навешаю ему люлей, если моя аргументация окажется неубедительной. Подобная агрессивность вряд ли была необходима: образ возможного соперника был эфемерен и надуман, но наличие четкого плана действий для любых вариантов развития событий меня успокаивало. О деньгах, оставленных отцу, я нисколько не сожалел, наоборот – этот широкий жест прибавлял мне гордости и уверенности в себе: заработать на жизнь я всегда сумею.

   Заснул только под утро, измятый и измученный. Проснулся от того, что проводница трясла меня за плечо, пытаясь разбудить. В окне виднелся перрон Ярославского вокзала, вагон был пуст. Быстро собравшись, я выскочил из вагона и пошел к вокзалу. В конце перрона стояла одинокая фигура – это было она.

    Она попыталась что-то сбивчиво объяснить: как узнала, где я, где она была эти дни, почему здесь встречает уже второй поезд, но потом не выдержала и расплакалась. Я обнял ее, плачущую, и повлек вдоль опустевшего перрона. Она вдруг остановилась, вывернулась из-под моей руки и испуганно спросила:
 
– Куда мы идем?
  – Прутики собирать! – радостно ответил я, и она, не поняв, но почувствовав, что впереди что-то решеное и надежное, вытирая заплаканные глаза, уже кокетливо спросила:
  – А зачем?
  – Гнездо вить будем, мы прилетели, – уже совершенно серьезно ответил я. 

                ***

    Много лет спустя, когда мир уже раскрылся передо мной второй, ранее недоступной нам половиной планеты, я шел по неестественно ухоженному газону парка маленького североамериканского городка. Голова была мутной после длительного перелета с несколькими пересадками, смены времени и языка и многочасового обсуждения очередного проекта. Воспользовавшись выдавшимся после ланча свободным получасом, я пошел прогуляться вдоль одного из озер, во множестве рассыпанных вокруг. Мягкая местная зима только местами покрывала снегом зелень газонов, и свободное ото льда озеро ласково плескалось под солнцем. К нему, пересекая мне дорогу, важно шел серый белоголовый гусь, недовольно поглядывая в мою сторону.

    Это был тот самый канадский гусь – мы встретились снова – он, зимующий здесь, далеко от родной Чукотки, и я, мотающийся по свету по деловым надобностям. На этот раз мы встретились, проделав дальний путь, огибая землю уже в обратную сторону – он, перелетев через пролив на восток, на другой материк, а я, занесенный делами за океан, далеко на запад. Не было у нас обоих в этих перелетах тяги к приключениям, путешествиям и новым впечатлениям – была только простая жизненная необходимость найти пропитание в неблагоприятное время в более благополучных местах. Он наберет здесь достаточно сил для обратного пути, а меня, надеюсь, тоже еще хватит на многие перелеты между странами и континентами. Он через несколько месяцев улетит обратно, на запад – а я через пару недель возвращусь на восток, в семейное гнездо, свитое еще тогда, в молодости.
 
   И, может быть, мы встретимся когда-нибудь еще раз – снова на Чукотке. ;