Ужас Огня... Land s of Extazy

#хардкор
(Высокий уровень +18!)

...Валирия умирала, не от врагов. Она умирала изнутри, раздираемая собственной магией. Горы, которые веками сдерживали огненное дыхание мира, вздрогнули. Сначала это был низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали витражи в огромном зале. Потом пол под ногами стал горячим, как сковорода. Долго, быстро и приступами.
Но это было лишь начало. Задолго до этого дня, в течение долгих лет, Валирия уже была проклята. И проклятие это носило имя — безликие.
Они приходили годами, ночью в полночь полнолуния. Не убивать — нет, убийство было бы милосердием. Они приходили, чтобы играть. Их лица текли, как воск, меняясь каждое мгновение: то лицо матери, то лицо любовника, то лицо ребенка, которого ты похоронил десять лет назад. Они не говорили. Они пели — песни без слов, гипнотические, прекрасные, как у сирен дальних заморских краёв, мистические, но от которых кровь застывала в жилах и глаза начинали кровоточить. Они танцевали тенями на стенах, их тела извивались под невозможными углами, кости хрустели и ломались, но они продолжали танцевать.
Эйлар и Эйлара знали об этом всем с пеленок. Их колыбельные были не о драконах и рыцарях, а о том, как огонь кушает луну, под которой безликие сдирают кожу с живых, чтобы носить ее как платье. Их телохранитель, прежде чем уложить их спать, проверял, не пробрался ли в комнату кто-то с лицом, которое слишком идеально, слишком симметрично, слишком неподвижно.
Однажды ночью, когда им было 5, они проснулись от того, что кто-то пел под их дверью. Мелодия была сладкая, как мед, и... Потусторонняя, как само дыхание Загробной Земли Драконов. Они прижались друг к другу, дрожа, и слушали, как безликий за дверью ...теперь шептал и менял голоса: сначала это была их мать, потом отец (но дети знали - родители были поглощены этими тварями), потом — их собственные голоса, детские и испуганные, зовущие на помощь.
— Не открывай, — прошептал Эйлар, обнимая сестру. — Что бы ты ни услышала, не открывай.
Они просидели всю ночь, обнявшись, пока звуки преисподни не стихли. А утром обнаружили, что дверь исцарапана изнутри. Кто-то пытался выйти. Но они не помнили, чтобы кто-то из них вставал.
С тех пор они спали в одной постели. Всегда. Это было единственное спасение — чувствовать тепло другого, знать, что ты не один в этом аду. Их привязанность была не просто нежной — она была отчаянной, лихорадочной, как у двух утопающих, которые держатся друг за друга, потому что больше не за что держаться.
Драконы Валирии тоже были прокляты. Их бешенство началось внезапно, повально.. Огромные звери, любого возраста и свойств, когда-то гордые и величественные, начали биться в своих ямах, раздирая когтями каменные стены до крови. Они перестали есть мясо, которое им приносили, и начали пожирать собственные хвосты, собственные крылья, собственные глаза. Самки драконов, обезумев, разрывали собственные яйца — не скорлупу, а плоть, выдирая оттуда неразвившихся детенышей и пожирая их, воя от боли и ярости.
Однажды Эйлар и Эйлара видели, как дракон по имени Балерион, гордость Валирии, разорвал себе грудь когтями и вырвал собственное сердце, держа его в зубах, пока не упал замертво. Никто не мог объяснить, почему. Никто не мог остановить это.
— Это проклятие, — шептались старики. — Это расплата за то, что мы делаем. За безликих, которых мы призвали. За браки между братьями и сестрами. Кровь, смешанная с кровью, порождает чудовищ.
Эйлар и Эйлара слышали это. И боялись. Боялись, что они, беловолосые и чернобровые, бледные (как большая часть рода Таргариен) — тоже чудовища. Эйлар был миловиден, но родился карликом, его тело навсегда осталось с видом почти ребенка, но глаза были... С малых лет глазами старика, который видел слишком много. Эйлара была прекрасна, но ее разноцветные глаза — один светло-фиалковый, другой фиолетово-розовый — пугали людей. Слуги шептались, что она одержима. Что в ней сидит демон.
Они терпели насмешки всю жизнь. Лорды смеялись над Эйларом, называя его «полумужем», «обрубком», «тенью человека». Леди шептались за спиной Эйлары, называя ее «ведьмой», «порченой», «невестой демона». Их отцы и матери смотрели на них с жалостью и отвращением.
Но они были вместе. Всегда. И в этом уродливом, проклятом мире они нашли единственное утешение — друг в друге.
— Мы убежим, — шептал Эйлар по ночам, когда они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. — Как только нас поженят, мы уедем. Найдем корабль. Уплывем далеко-далеко, туда, где нет безликих, где нет драконов, где никто не знает наших имен.
— Обещаешь? — шептала Эйлара, ее разноцветные глаза блестели в темноте.
— Обещаю.
Но они оба знали, что это ложь. Валирия умирала. Мир рушился. Бежать было некуда.
И тогда они сделали то, что делали все Таргариены до них. То, что делали их родители, их деды, их прадеды. Они нашли утешение друг в друге — не только в словах и поступках, но и в телах. Это было не желание. Это было отчаяние. Это был крик в пустоту: «Я жив! Я еще жив!»
Эйлара забеременела за месяц до свадьбы. Она знала. И Эйлар знал. Они не сказали никому. Ребенок был их тайной, их надеждой, их проклятием. Может быть, он будет здоровым. Может быть, он не будет чудовищем. Может быть, он спасет их.
— Мы назовем его… — начала Эйлара однажды ночью.
— Не говори, — перебил Эйлар. — Не говори. Если назовешь, он умрет.
Они оба сходили с ума. Медленно, но верно. Их любовь была болезненной, лихорадочной, как гнойная рана. Они не могли друг без друга, но и вместе им было больно. Они знали, что прокляты. Знали, что их ребенок, скорее всего, родится мертвым или чудовищем. Но они продолжали цепляться друг за друга, потому что это было единственное, что у них осталось.
Свадьба Эйлара и Эйлары была мерзостью, узаконенной древними обычаями. Брат и сестра, обреченные на союз ради сохранения чистоты крови, стояли перед алтарем. Эйлар, чье тело было телом ребенка, но глаза — глазами тысячелетнего старика, сжимал холодную руку сестры. Эйлара, чьи глаза — один фиалковый, другой с оттенком розового — смотрели в пустоту, была прекрасна и смертельно бледна.
Жрец, проводивший церемонию, улыбался. Его лицо было слишком идеальным. Слишком симметричным. Слишком неподвижным.
Эйлар заметил это. С опозданием. И похолодел.
— Это не жрец, — прошептал он Эйларе.
Она кивнула. Ее руки дрожали.
Церемония не была окончена. Первый магмы и черной магии толчок превратил пир в бойню.
Огромная люстра из черного драконьего стекла рухнула вниз, разбрасывая осколки, как лезвия. Знатные лорды и леди, только что поднимавшие кубки за здоровье новобрачных, превратились в обезумевшее стадо. Крики заглушил рев пробуждающегося вулкана. Магия, что веками сдерживала Рок, лопнула, как перетянутая струна.
Эйлар, привыкший, что его рост делает его незаметным, схватил Эйлару за запястье.
— Бежим! — прохрипел он, но его голос утонул в общем хаосе.
Паника была тотальной. Гости топтали друг друга, стремясь к выходам, которые уже были завалены. В воздухе пахло серой и жженой плотью. Эйлар и Эйлара, прижатые к стене, чудом не были растоптаны. Они пробирались сквозь вопящую толпу, когда земля снова содрогнулась, и часть стены обвалилась, отрезав их от главных ворот.
В этот момент, когда надежда, казалось, умерла, к ним подошел он.
Это был жрец в лохмотьях, но с лицом, сияющим странным, неземным спокойствием. Он смотрел не на Эйлару, а на ее слабоумного брата, улыбаясь и держа в руках коробку.
— Пирожные, — прошамкал незнакомец, глядя на жреца. — Белый шоколад и кокос с молоком. Они превращают в дракона. Никакая беда не страшна. Кушаете и летите тотчас. 
Жрец улыбнулся, и в его улыбке было больше ужаса, чем в огне.
- Да? - с сомнением спросила сестра Эйлара.
— Верно, дитя. Съешь их, и станешь огнем. Но цена... Цена — развлечение для демонов. Маскарад. Вакханалия. Принцесса Таргариен должна станцевать для них.
Эйлара, услышав это, отшатнулась. Ее разноцветные глаза расширились от ужаса.
— Нет, — прошептала она. — Никогда.
Она вырвала руку из хватки брата и бросилась прочь, в дымящийся коридор. Эйлар хотел крикнуть, чтобы она остановилась, но новый взрыв магмы разнес колонны. Стены рухнули, разделяя их. Эйлара исчезла в облаке пепла.
Эйлар остался один. Слабоумный брат, все еще сжимая коробку, незаметно всунутую теперь ему, смотрел на проходимца непонимающими глазами.
— Она продалась, — прошептал тот. — За пирожные.
Эйлар не успел ответить. Трое вынырнули из дыма, как гиены. Крыса — тощий, с гнилыми зубами. Ястреб — с глазами хищника. Свинья — огромный, с сальными волосами. Они настигли Эйлару в полуразрушенной галерее.
Это была не охота. Это была игра. Они сначала с пошлыми предложениями перекидывали ее друг другу, как тряпичную куклу. Крыса схватил ее за платье и дернул. Ткань затрещала. Ястреб, удерживая девушку, дал пьяным товарищам-разбойникам с улюлюканьем и сальным лапаньем с грязными поцелуями, стянуть с неё наряд (один дёргал за юбки, другой - за лиф). Свинья ржал, хватая ее за бедра.
— Принцесса! — кричал Крыса. — Покажи нам, как ты танцуешь для демонов!
Эйлара отбивалась, но силы были неравны. Когда они повалили ее на пол, разрывая остатки одежды, Эйлар, спрятавшийся за обломком стены, услышал их пьяный смех.
— Дура! — хохотал Ястреб, заламывая ей руки, чтоб подставить их мерзким ласками её грудь. — Какие драконы? Какие демоны? Мы просто хотели трахнуть принцессу перед смертью!
— Никаких пирожных нет! — подтвердил Свинья, наваливаясь на нее. — Только мы и ты.
Эйлар застыл. Его мир рухнул. Он видел, как сестра, его любимая, которую он только что хотел законно взять в жены, мать его будущего ребёнка, лежит на грязном полу, оплеванная и опозоренная. Он видел, как эти трое, опоив ее насильно, вливая какую-то, действительно тоже белую, дрянь, вырывают у неё, против её сознания, согласие — не словами, а руками, болью, страхом.
Он хотел броситься на помощь. Карлик рванулся вперед, но в этот момент с потолка сорвался осколок магмы, раскаленный добела. Он пробил Эйлара насквозь.
Юноша умер мгновенно, даже не вскрикнув. Его маленькое тело рухнуло на пол, и кровь смешалась с вином и пеплом. Его глаза — глаза тысячелетнего старика — смотрели в никуда, и в них застыло не отчаяние, а облегчение. Он больше не был один. Он уходил первым.
Эйлара увидела это и закричала без слов, задыхаясь почти. Увидела, как ее брат, ее муж, отец ее ребёнка, её любимый, умирает, попытавшись ее спасти. Что-то в ней сломалось. Ярость, дикая, как сама Валирия, поднялась из глубины души. Она перестала сопротивляться. Она просто смотрела на Крысу, Ястреба и Свинью, и в ее разноцветных глазах горело безумие.
— Идите ко мне, — прошептала она. — Идите.
Они не поняли. Они думали, что она сдалась. Они полезли на нее, но в этот момент она стала шептать мотивы безликих, призыва их, призыва их проклятье и... Рок Валирии разверзся окончательно.
Стены галереи рухнули, и в образовавшийся пролом хлынула лава. Но это была не просто лава. Это была черная магия, вырвавшаяся из недр мира. Из огня поднялись зомби-драконы — скелеты, объятые пламенем, с пустыми глазницами, горящими ненавистью. Они набросились на троих бандитов.
Крыса закричал, когда дракон схватил его и разорвал пополам. Ястреб пытался бежать, но лава догнала его, превратив в обугленный труп. Свинья, самый живучий, полз, но черви огня, рассыпающиеся в прах, сожрали его заживо.
Эйлара лежала на полу, глядя, как умирают ее мучители. Она не чувствовала радости. Она чувствовала только пустоту. Она подползла к телу Эйлара, обняла его, прижала к себе. Его кровь была теплой. Его глаза были открыты. Он смотрел на нее, но уже не видел.
— Я иду, — прошептала она. — Я иду, самый прекрасный и храбрый муж Валирии.
Она положила его руку на свой живот. Там, внутри, все еще билось сердце их ребенка. Ребенка, который никогда не родится. Ребенка, который никогда не узнает, что такое безликие, что такое бешеные драконы, что такое проклятие крови.
— Все хорошо, Мы все вместе, — прошептала она. — Всегда.
Лава наступала. Стены рушились. Город, который был центром мира, превращался в пепел. Эйлара закрыла глаза и ждала, когда огонь поглотит ее, чтобы она могла присоединиться к брату и их ребенку в вечном забвении.
Валирия пала. И вместе с ней пали все.
Но где-то в глубине рушащегося мира, в самом сердце огня, безликие продолжали танцевать. Они смеялись. Они пели. Они меняли лица — теперь у них были лица Эйлара и Эйлары, нерожденного дитя, искаженные агонией...