Простодушная

#hurt

Высокий уровень +18!

233–262 гг. от Завоевания

I. Отвергнутая

Великий Совет собрался в тронном зале, где драконьи черепа смотрели на лордов пустыми глазницами. Вейлле было четырнадцать. Она стояла в дверях, которые ей велели не покидать, и видела, как её имя произносят и тут же забывают. Лорд-Десница, Кровавый Ворон, с белым глазом и красным, зачитал её родословную: дочь принца Дейрона, старшего сына короля Мейкара. Старшая ветвь. По андальскому обычаю, у неё было право. Слабое, но право.
Лорды переглянулись. Кто-то фыркнул. Кто-то произнёс слово, которое Вейлла не поняла, но запомнила на всю жизнь: «слабоумная».
Она действительно не понимала многого. Не понимала, почему дядя Эйгон, который всегда был добр к ней, теперь смотрит в сторону. Не понимала, почему её кузена Мейгора, младенца с глазами, полными злобы, тоже отвергли. Не понимала, почему корона досталась четвёртому сыну четвёртого сына, человеку, которого называли Невероятным, будто само его восхождение было шуткой богов.
В тот вечер ей сказали, что она больше не принцесса в том смысле, в каком была. Ей сказали, что отныне она будет «полезна семье». Вейлла кивнула. Она всегда кивала. Её волнистые белые волосы падали на лицо, светло-фиолетовые глаза смотрели с той кроткой, чуть отсутствующей внимательностью, которая заставляла людей либо жалеть её, либо брезговать. Рот был приоткрыт. Она ждала, что ей объяснят, что значит «полезна», и не дождалась.

II. Первый ребёнок

Её привели в комнату в дальнем крыле Красного Замка, куда не доходили ни запахи кухни, ни звуки пиров. Там на соломенном тюфяке сидел мальчик лет четырёх, с такими же белыми волосами, но грязными, спутанными, и с глазами, в которых уже не было ничего детского. Его звали Эймон. Он был бастардом, сыном какого-то кузена, которого Вейлла не помнила. Мать его умерла, а отец «не мог быть найден».
— Это твой, — сказала женщина, сопровождавшая Вейллу. — Присматривай. Играй. Корми. Если что — не выводи в главные коридоры.
Вейлла села на колени перед мальчиком. Она улыбнулась — не потому, что понимала ситуацию, а потому, что видела испуганного ребёнка и не знала другого способа помочь.
— Я Вейлла, — сказала она. — Я буду о тебе заботиться.
Мальчик не ответил. Он смотрел на неё, как смотрят на дверь, которая может открыться или не открыться. Вейлла протянула руку. Он не взял её. Она не обиделась. Она просто сидела рядом, пока он не заснул.
Так началось её служение.

III. Механика милосердия

К шестнадцати годам Вейлла поняла, как устроена её жизнь, хотя понимание приходило не словами, а привычками. Её «воспитанников» — так их называли при дворе, если называли вообще — привозили в определённые дни. Иногда из замка, иногда из борделей, иногда из домов, где они жили слишком долго и начинали мешать. Детей с белыми волосами, но без имени. Детей с фиолетовыми глазами, но без места в очереди наследования. Детей, которые напоминали о том, что кровь Таргариенов течёт не только в королях.
Вейлле не объясняли, почему их нельзя оставить. Ей говорили: «Отвези их в порт. Там найдутся люди». Или: «На базаре есть лорд из Мира, он ищет мальчика для услуг». Или: «В Лисе есть дом, который примет девочку».
Вейлла кивала. Она брала детей за руки и шла с ними через грязные улицы Королевской Гавани, мимо лавок мясников, мимо нищих, мимо стражи, которая смотрела сквозь неё. Она собирала милостыню, когда могла. Она воровала хлеб, когда не могла. Дети видели, как принцесса крови — если она ещё была принцессой — опускается на колени перед пекарем и просит, и получает отказ, и уходит с пустыми руками, а потом возвращается ночью и берёт то, что плохо лежит.
Она не считала это унижением. Она не считала это грехом. Она просто знала, что дети хотят есть.
К семнадцати годам она похоронила троих. Первый умер от лихорадки в порту Узкого моря, и Вейлла держала его руку, пока та не остыла. Второй упал с телеги, когда они шли через базар, и колесо прошло по его груди. Третью, девочку с глазами, как у самой Вейллы, забрал человек, который сказал, что она будет жить в доме с садом. Вейлла узнала через месяц, что дома не было. Сада не было. Девочки не было.
Она плакала ночами, когда дети спали. Она не понимала, почему мир так устроен. Она не понимала, почему дядя Эйгон, который стал королём и которого называли добрым, не может просто… оставить их. В замке ведь так много комнат. Так много еды.
Но она не задавала вопросов вслух. Вопросы злили людей. А злые люди забирали детей быстрее.

IV. Лицо, которое запоминают

Она стала известна в определённых кругах. Не как принцесса. Как «та белая девочка с детьми». Торговцы знали, что если она пришла с ребёнком, можно дать ей объедки и получить взамен странное, почти неприятное чувство, будто сделал что-то хорошее. Лорды из вольных городов, приезжавшие в Королевскую Гавань по делам, иногда останавливали её на базаре и спрашивали, откуда дети. Она отвечала честно: «Они мои». Лорды смеялись. Потом некоторые присылали за ней слуг с предложениями.
Она отказывалась от предложений, которые означали расставание. Она соглашалась на те, которые означали еду и кров за одну ночь. Она не понимала, что торгует собой. Она понимала только, что дети не будут спать на улице.
Однажды, когда ей было двадцать, её вызвали в замок. Не в тронный зал — в маленькую комнату с сырыми стенами. Там сидел человек, которого она не знала, с печатью на пальце и глазами, которые считали всё, на что смотрели.
— Вам дадут трёх детей, — сказал он. — Из Дорна. Бастарды принца, который умер. Их нужно… разместить.
Вейлла посмотрела на него. Её рот был приоткрыт, как всегда. Светло-фиолетовые глаза были спокойны.
— Они будут жить со мной? — спросила она.
— Они будут жить, пока не найдутся покупатели.
Вейлла не поняла слова «покупатели». Или поняла, но решила не понимать. Она кивнула.
Детей привели через час. Двое мальчиков и девочка, все с белыми волосами, все с разными лицами, все с одинаковым страхом в глазах. Вейлла села на пол и раскрыла руки. Девочка подошла первой. Мальчики — потом. Они сидели втроём, прижавшись к ней, а человек с печатью смотрел и что-то записывал.
— Вы понимаете, что они не вернутся домой? — спросил он.
Вейлла подняла голову.
— А где их дом?
Человек не ответил. Он закрыл книгу и вышел.

V. Зима

Зима пришла в 253 году, жестокая и долгая. В Королевской Гавани замёрзли нищие на улицах, и стража складывала тела в телеги, чтобы вывезти за город. Вейлле было тридцать один. Она выглядела старше. Белые волосы потускнели, лицо осунулось, но глаза остались теми же: кроткими, немного отсутствующими, смотрящими на мир так, будто ждут, что он окажется добрее, чем есть.
С ней было пятеро детей. Двое умерли от холода ещё в начале зимы. Она держала их обоих, когда они умирали, и говорила, что всё будет хорошо, потому что не знала, что ещё сказать. Оставшиеся трое были слабы. Младшему, мальчику по имени Дейемон, было два года. Он кашлял кровью.
Вейлла нашла заброшенный сарай у городской стены. Там было не теплее, чем на улице, но стены защищали от ветра. Она собрала солому, старые тряпки, куски дерева. Она развела огонь — маленький, осторожный, чтобы дым не привлёк стражу. Дети сидели вокруг, прижавшись друг к другу. Вейлла сняла с себя плащ — последнее, что у неё было из королевских времён, — и укрыла их.
— Я согрею вас, — сказала она.
Она легла рядом, обняв всех троих. Дейемон был у её груди, его дыхание было хриплым. Девочка, Эйла, держала её за руку. Старший мальчик, которого все звали Пронырой, потому что он умел находить еду там, где её не было, спал, привалившись к её спине.
Вейлла смотрела в потолок сарая. Сквозь щели виднелись звёзды. Она думала о том, что звёзды, наверное, видят всех — и королей, и нищих, и детей, которых никто не хочет. Она думала, что если есть боги, то они должны видеть её сейчас. Она думала, что она делала всё, что могла.
Она не думала о троне. Она никогда о нём не думала. Трон был для людей, которые понимали слова, которые понимали, почему одни дети остаются, а других отдают. Вейлла не понимала. Она просто любила.
Ночью температура упала. Ветер усилился, и огонь погас. Вейлла прижала детей крепче. Она почувствовала, как Дейемон перестал кашлять. Она почувствовала, как его тело обмякло. Она не заплакала. Она просто продолжала держать.
К утру все трое были мертвы. Вейлла лежала с ними, не двигаясь. Её губы были синими. Её глаза были открыты.
Стражники нашли их через два дня. Они вытащили тела — сначала детей, потом женщину. Один из стражников узнал её. Он видел её раньше, на базаре, с детьми. Он сказал другому: «Это же та сумасшедшая принцесса».
Другой посмотрел на её лицо. На приоткрытый рот, на спокойные глаза, на руки, которые всё ещё были сложены так, будто держали кого-то.
— Она их собой укрывала, — сказал он. — Смотри, плащ на детях, а не на ней.
Они погрузили тела на телегу. Вейллу Таргариен, дочь Дейрона, внучку короля Мейкара, положили рядом с тремя детьми, у которых не было имён в хрониках. Их похоронили в общей могиле за городской стеной, потому что никто не заплатил за отдельные 

VI. То, что осталось

В Красном Замке о её смерти узнали через месяц. Кто-то из слуг упомянул в разговоре. Мейстер записал в книгу: «Принцесса Вейлла Таргариен скончалась от холода в возрасте тридцати одного года». Ни слова о детях. Ни слова о том, что она делала с четырнадцати лет. Ни слова о том, что она была единственной, кто держал их за руки, когда они умирали.
Король Эйгон V, которого называли Невероятным, узнал и промолчал. Он был занят своими реформами, своей борьбой с лордами, своей мечтой о справедливости, которая никогда не доходила до сараев у городской стены.
Через семь лет, в 259 году, он сгорит в Летнем Замке вместе со многими другими. В том же огне погибнет его сын Дункан, и его друг сир Дункан Высокий, и многие, многие другие. Вейллы там не будет. Она уже была мертва.
Но где-то в Королевской Гавани, на базаре, старая торговка рыбой иногда рассказывала историю о белой девочке с фиолетовыми глазами, которая приходила с детьми и никогда не торговалась. Она говорила, что эта девочка была настоящей принцессой, но потом что-то случилось, и она стала нищей.
— Она была простодушная, — говорила торговка. — Совсем не понимала жизни. Но детей любила.
И дети, которые выжили — а некоторые выжили, проданные в дома, где их учили тому, чему не учат принцесс, — иногда вспоминали руки, которые держали их в темноте. Они не знали её имени. Они помнили только белые волосы и запах соломы, и голос, который говорил: «Я с тобой».
Это было всё, что осталось от Вейллы Таргариен. Не корона. Не титул. Не место в истории.
Только тепло, которое она отдала, и которое мир не сумел у неё забрать.