Время ушло, мы остались

АННОТАЦИЯ

В переломном августе 1991 года актёры народного театра провинциального городка Тагарск, подготовившие по заказу металлургического комбината спектакль по пьесе Валентина Катаева «Время, вперёд!» о трудовых достижениях советских людей тридцатых годов, сталкиваются с давлением новых политических сил, что приводит к неожиданному финалу.


Драматическая пьеса в четырёх действиях с финалом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Актёры:
Алексей Иванович ТОБОЛЬЦЕВ, режиссёр, 33 года, профессионально образован.
НАТАЛЬЯ Никаноровна Иволгина, методист по народному творчеству, гримёр, 57 лет, ранее актриса оперного театра.
ЛЕНА Торосян, методист по культурно-просветительной работе, 21 год, выпускница училища.
ИГОРЬ Вебель, звукооператор, осветитель-декоратор, 27 лет, «ходячая энциклопедия», имеет привычку поправлять очки.
Ольга Антоновна ЕЛАНСКАЯ, реквизитор, костюмер,79 лет, бывшая репрессированная.
Пётр Васильевич КОЛОНЕНКО, инструктор горкома партии, 36 лет, склонен к компромиссам.
Борис Семёнович МЕДКЕВИЧ, заместитель редактора городской газеты, 36 лет, музыкально одарён.
Михаил Игнатьевич СКУРИХИН, пенсионер, ветеран (парторг) комбината, 74 года, ухаживает за Натальей.
СЛАВА Скурихин, его внук, прокатчик комбината, 25 лет, неформал, дружит с Леной, иногда слегка заикается.
ДАША Черемных, крановщица комбината, одноклассница Славы, 25 лет, член заводского комитета комсомола.
         
Политики:
Адам Леонидович АНЧУТКИН, помощник народного депутата РСФСР, 39 лет, кандидат химических наук, ранее работник комбината, в юности участвовал в театральных постановках. 
Павел ВАНГАШОВ, партнёр АНЧУТКИНа, 35 лет, бывший участковый милиционер.
Валентина Эдуардовна ФУРСИНА, архивариус музея, 45 лет. 

Другие:
Илья Заболотный, бригадир прокатного цеха, Герой Социалистического труда.
Директор комбината.
Первый член комиссии.
Второй член комиссии.
Завхоз, милиционер, парень, сотрудник КГБ.



ПРОЛОГ

Городской театр. Занавес. Тихо, фоном, звучит фрагмент «Венчания» Георгия Свиридова. На авансцену по одному выходят актёры, говорят, отходят, выстраиваются в ряд. (Хор).

СКУРИХИН. В 80-е годы наш город Тагарск жил, словно по расписанию. По утрам гудок металлургического комбината собирал рабочих на смену. Они перевыполняли план, фотографии передовиков вешали на Доску почёта. Я несколько раз был среди награждённых.

КОЛОНЕНКО. В выходные дни город наполовину пустел. Автобусы и электрички, набитые дачниками и отдыхающими, тянулись за город. Там на своих шести сотках выращивали овощи, собирали в окрестностях грибы. Мои коллеги из горкома любили бывать у меня на даче.

ТОБОЛЬЦЕВ. Горожане вечерами ходили в наш городской театр, где смотрели классику – Островского, Чехова, смеялись над персонажами Шукшина, горевали над судьбами старух Распутина. Наш театр нередко обращался к классике, собирали полные залы.

МЕДКЕВИЧ. Все было понятно, предсказуемо и уютно. А потом пришла перестройка. В нашей газете печатали заметки с непривычными словами: «гласность», «плюрализм». Люди до дыр зачитывали «Детей Арбата» Рыбакова. Мне приходилось публиковать свою рецензию на этот роман.

ЛЕНА. Цены в магазинах ползли вверх, появились талоны на продукты и товары. В поездах с огромными сумками стали ездить люди, которых называли «челноками». Две мои подруги из нашего училища бросили практику и ушли в торговлю.

СЛАВА. В столичных городах гремели м-митинги, люди на улицы махали флагами, кричали о переменах. А у нас, в г-глубинке, жизнь текла по инерции. Лишь в центральном парке тусовались парни, называя с-себя неформалами. Я часто общался с ними, участвовал в некоторых протестных акциях.

ИГОРЬ. А потом наступил август 1991 года. По радио и телевизору передавали про ГКЧП. У здания горисполкома проводили митинги. Люди растерянно переминались с ноги на ногу, никто не кричал «ура». Я нередко дискутировал с ними, сравнивал обстановку с февралём 1917 года.

ДАША. Жизнь заставляла делать выбор. Кто-то поддерживал новые веяния, срывал со стен портреты вождей, обрызгивал краской Доски почёта. Выбрасывал, а то и сжигал перед телекамерами партийный билет. Но многие не поступались своими принципами. Я была среди них.

НАТАЛЬЯ. Театрам предлагали «новое осмысление» пьес. Требовали ставить спектакли о репрессиях и лагерях. Не все актёры соглашались с такой переоценкой. Они считали, что тем самым предают людей, которые строили для них будущее. Их спектакли снимали с репертуара, коллективы распадались. Я сильно переживала за судьбу нашего театра.


Включается песня «Жёлтые тюльпаны», актёры уходят за кулисы. Медленное затемнение. Через минуту занавес открывается, яркое освещение, песня звучит громко. Пролог плавно перетекает в первое действие, на дачу Колоненко, где актёры танцуют под музыку.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

18 августа 1991 года. Воскресенье. Небольшой домик, яблоневый сад. Около полудня. Дача Колоненко. Необычно жаркий, почти безветренный день. В тени стоят плетёные кресла и столик с напитками, яблоками и посудой. У края сада видна неровно наклеенная афиша спектакля «Время, вперёд!», один угол иногда отходит от доски.


КАРТИНА ПЕРВАЯ

На сцене танцуют под песню «Жёлтые тюльпаны»: Наталья с Медкевичем, Лена со Славой, Игорь танцует один, с транзисторным приёмником в руках. Танцуют азартно, самозабвенно. Тобольцев стоит у столика, наблюдает, иногда аплодирует в такт музыки. Из домика выходит Колоненко.

КОЛОНЕНКО (хлопает в ладошки). Стоп, стоп, стоп! Не увлекайтесь! Готовимся к встрече важного гостя. По местам!

Игорь выключает транзистор. Наталья и Медкевич уходят в домик, скоро оттуда доносятся голоса, смех, звон посуды. Игорь, поправляя очки, возится на крыльце с транзистором, слышны треск, обрывки фраз дикторов, помехи. Доносятся слова диктора «Прогноз погоды на завтра, 19 августа». Слава и Лена, смеясь, идут к афише. Лена держит её, Слава пытается прикрепить угол афиши. Тобольцев наблюдает за ними.

КОЛОНЕНКО (подходит к Тобольцеву). Какие сценки Анчуткину покажем?

ТОБОЛЬЦЕВ на мгновение отрывается от афиши, смотрит на него.

ТОБОЛЬЦЕВ. А ты как думаешь?
КОЛОНЕНКО. Ты режиссёр, тебе виднее. Только меня не задействуй. Сам понимаешь, я как хозяин с гостем должен быть.

Поправляет манжеты рубашки, оглядывается на калитку.

ТОБОЛЬЦЕВ (переводит взгляд на афишу) Зачем? Комиссия уже приняла спектакль.
КОЛОНЕНКО. Не скажи! Очень важное лицо. Что ему твоя комиссия!
ТОБОЛЬЦЕВ (смотрит на калитку). Сегодня уже восемнадцатое августа. До премьеры меньше двух недель.
КОЛОНЕНКО. Одного дня хватит, чтобы всё переиначить. Сам понимаешь, время нынче смутное. Сегодня одно, завтра другое…

Тобольцев проводит ладонью по лицу, подходит к креслу, садится.

ТОБОЛЬЦЕВ. Слушай, Пётр, давно хотел спросить. Ты у нас тоже не последнее лицо, всё-таки инструктор горкома партии. А дача у тебя какая-то…

Оглядывает дворик.

КОЛОНЕНКО. Какая?
ТОБОЛЬЦЕВ. Обычная.
КОЛОНЕНКО. Дача как дача, не хуже других. Да и не моя она, жене от родителей досталась.

Вытаскивает сигарету, прикуривает.

Вы думаете, мы в роскоши купаемся? А у меня зарплата всего 180 рублей. Я на хлебозаводе, до горкома, 300 рублей получал…

Говорит взволнованно. Замечает спокойный взгляд Тобольцева, замолкает.

ТОБОЛЬЦЕВ (встаёт). Ладно, не горячись. Ты же знаешь, для меня актёрское дарование важнее. Просто сейчас много пишут о ваших привилегиях.

Колоненко коротко усмехается.

КОЛОНЕНКО. Не те газеты читаешь.

Тобольцев хочет что-то сказать, но замечает выходящего из дома Медкевича и не решается.

МЕДКЕВИЧ. Так, так… А какие газеты надо читать?
ТОБОЛЬЦЕВ. Вот и пресса тут как тут.
КОЛОНЕНКО (тушит сигарету, улыбается Медкевичу). Как же без них.
ТОБОЛЬЦЕВ (Медкевичу). Слушай, Борис, когда статья о спектакле в газете выйдет?
МЕДКЕВИЧ. Вчера вышла. (Похлопывает по внутреннему карману.)
ТОБОЛЬЦЕВ. Покажи.

Медкевич достаёт газету, протягивает Тобольцеву. С улицы доносится шум подъезжающей машины. Три коротких гудка. Все замолкают и поворачиваются к дороге. Слышны только автомобильный мотор и стрёкот насекомых. Колоненко выпрямляется, расправляет плечи и быстро оглядывает гостей.

КОЛОНЕНКО. О, кажется, гость наш прибыл.

Идёт к калитке, остальные провожают его взглядом. Игорь заходит с транзистором в дом.

КАРТИНА ВТОРАЯ
Массовая сцена. Там же, во дворе дачи. Колоненко, Анчуткин, Тобольцев, Медкевич, Наталья, Лена, Слава, Игорь. Пока Колоненко встречает Анчуткина, актёры заканчивают с шумом устанавливать декорации для фрагмента спектакля «Время, вперёд!», перекрывая иногда звук голосов. Установка продолжается и во время первых реплик.

КОЛОНЕНКО. О, Адам Леонидович, добро пожаловать! Рад, очень рад. А то всё в кабинетах да в кабинетах.
АНЧУТКИН. Привет, привет, Пётр Васильевич! В такой день да на природе не побывать. Яблок твоих знаменитых отведать.
КОЛОНЕНКО. Этого добра нынче уродилось навалом. И прямо к Спасу. Обязательно попробуем, и пироги яблочные, и блины с яблоками, и… в жидком виде.
АНЧУТКИН. Компот?

МЕДКЕВИЧ, до этого расставлявший посуду, присоединяется к разговору.

МЕДКЕВИЧ. В графинчике. Этакий… сидр.
КОЛОНЕНКО. Борис Семёнович Медкевич, заместитель редактора городской газеты.
АНЧУТКИН (пожимая руку Медкевичу). Как же, как же, читаем...
МЕДКЕВИЧ. Кстати, услышал на днях, прямо в тему, про сухой закон. Если хозяин разрешит… В шесть утра поёт петух, // В восемь – Пугачёва. // Магазин закрыт до двух, // Ключ – у Горбачёва.

Колоненко напряженно следит за реакцией гостя. Анчуткин едва заметно улыбается, поджимает губы, переводя взгляд на яблоню.

АНЧУТКИН. Значит, в графинчике, говорите. Да уж год как антиалкогольную кампанию закрыли.
МЕДКЕВИЧ. До сих пор аукается. Прививка на всю жизнь.
АНЧУТКИН. Да, намудрил Михаил Сергеевич, намудрил. Хотя, если прививка есть, то не зря, получается…

Тобольцев, вытирая руки после работы, подходит к Колоненко и Анчуткину.

КОЛОНЕНКО. Алексей Иванович Тобольцев, режиссёр.
АНЧУТКИН (здоровается). Как же, как же… Слышали, смотрели.
КОЛОНЕНКО. Вы могли раньше встречаться. Лет пятнадцать назад. Тогда Алексей Иванович практику в театре проходил. И вы там играли.
АНЧУТКИН. Да?
ТОБОЛЬЦЕВ. В семьдесят шестом году. В спектакле «Вишнёвый сад». Вы роль Яши исполняли.
АНЧУТКИН (заметно оживляется). Надо же! Помнят! Оставил, значит, след в искусстве...  А вы, если не ошибаюсь, недавно что-то по Шукшину ставили.
ТОБОЛЬЦЕВ. Да, по рассказам Василия Макаровича.
АНЧУТКИН. Читал, читал отзывы, хвалили.
МЕДКЕВИЧ. Ваша школа.
АНЧУТКИН. Ну, скажете тоже…
КОЛОНЕНКО. А сегодня, Адам Леонидович, мы покажем отрывки из спектакля «Время, вперёд!» Того самого, что по заказу комбината к его юбилею приготовили. Но прошу строго не судить, репетируем пока.

Приглашает его к столу.

АНЧУТКИН. С удовольствием посмотрю.
КОЛОНЕНКО (воодушевлённо).  Мы сумели создать атмосферу тридцатых годов. Вы не представляете, чего нам это стоило! Тобольцев гений. Такого режиссёра ещё поискать. А как Медкевич играет! А Наталья Никаноровна! Богиня! Бывшая оперная певица. Её хоть сейчас в Московский театр. Любой приме даст фору. Да что там говорить, сами увидите. Я уверен, что и комбинату понравится, и горожанам. Всем. Ещё и на гастроли по краю поедем. Да что там по краю – по стране.

Наталья, Лена и Слава подходят к столу. Игорь остаётся у реквизита: проверяет носилки, переставляет ящики, раскладывает инструменты.

АНЧУТКИН. Очень рад, Наталья Никаноровна, очень. (Целует ей руку.) Вижу вас на сцене, восхищаюсь.

Наталья, обмахиваясь веером, слушает комплимент с царственным спокойствием.

КОЛОНЕНКО. А это – прокатчик комбината Слава Скурихин, из бригады Ильи Заболотного. Одно досадно – в неформалы записался.
АНЧУТКИН. Наоборот – похвально. Кому как не молодым строить демократию в России.

ИГОРЬ присоединяется к компании. Лена и Наталья разносят бокалы. Слава помогает открывать бутылки. Колоненко разливает напиток. Затем поднимает бокал и ждёт, пока все замолчат.

КОЛОНЕНКО. Друзья, уже седьмой год подряд, традиционно, мы собираемся здесь на Яблочный Спас в преддверии нового театрального сезона. Сегодня у нас в гостях Адам Леонидович Анчуткин, помощник народного депутата РСФСР. В прошлом наш гость работал на комбинате, сам участвовал в спектаклях. Надеемся, Адам Леонидович в дальнейшем будет нашим, так сказать, ангелом-хранителем. (Аплодисменты.) А сейчас слово режиссёру.
ТОБОЛЬЦЕВ. Много говорить не буду, всё равно лучше хозяина не скажешь. Благодарю за гостеприимство. Здесь, на даче, всегда особая атмосфера. Всё вокруг рождает вдохновение. За спектакль!

Звенят бокалы. Вокруг стола начинается оживлённый разговор.
 
КОЛОНЕНКО (Анчуткину, кивая на Тобольцева). Алексей всегда был немногословным. Его и в школе звали молчуном. Но на сцене он – во! (Показывает большой палец.) Ничего лишнего!.. Скажете слово?
АНЧУТКИН (встаёт). Друзья, коллеги! Открытие нового театрального сезона – это всегда особое событие. Поздравляю вас! Пусть каждый ваш спектакль становится маленьким чудом, где мы, ваши поклонники, всегда можем погрузиться в мир эмоций, переживаний и открытий. Да…

Раздаются аплодисменты. Тобольцев кивает, Наталья улыбается, Слава переглядывается с Леной.

МЕДКЕВИЧ (выпивает). Ух, ты! А «компот-то» крепенький, градусов пятнадцать точно. Чувствуется опыт. Плесни-ка ещё.
ЛЕНА (разглядывает бокал на свет). С пузырьками, как шампанское.
СЛАВА. Эй, д-д-девушка, аккуратней. Нам на дискотеку вечером.
ТОБОЛЬЦЕВ. Слава, Лена, мы ещё работаем, не забыли? Игорь и Наталья Никаноровна тоже заняты.
КОЛОНЕНКО (встаёт). Минуточку внимания! Объявляю творческий показ. Сцены из спектакля Валентина Катаева «Время, вперёд!» Прошу!

Участники сцен откладывают бокалы и переходят к подготовленным декорациям. Остальные поворачиваются к ним.


КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Там же, на даче. Действующие лица те же. Тобольцев, Слава, Лена, Наталья и Игорь уходят переодеваться. За столом остаются Колоненко, Анчуткин, Медкевич.

КОЛОНЕНКО. Адам Леонидович, возможно, вы видели фильм «Время, вперёд!», по сценарию Валентина Катаева...
АНЧУТКИН (перебивает). Пётр, хватить «выкать». Давай без официоза. Кино я не видел, но представление имею. О строителях нашего комбината, так?
КОЛОНЕНКО. Да. Строили ещё в тридцатых годах, шестьдесят лет назад.  В один день побили два рекорда. Как раз об этом и будет сцена.
АНЧУТКИН. А у девушки что? Роль беременной?
МЕДКЕВИЧ (встревает). Это Лена. Лена Торосян. Она Феню играет, жену бригадира. Вы знаете её отца, начальник ОРСа комбината, депутат.
АНЧУТКИН (шутливо). Отец Фени депутат?

Колоненко переворачивает бокал Медкевича дном вверх.

КОЛОНЕНКО. Прессе больше не наливать.

Медкевич, улыбаясь, придвигается ближе, стараясь не пропустить разговор.

(Первый отрывок. Ищенко – Слава, Корнеев – Тобольцев, Феня – Лена, Строитель – Игорь).

Игорь включает шестую часть сюиты Г. Свиридова из фильма «Время, вперёд!» и выходит на площадку. Тобольцев отходит в сторону. Актёры занимают исходные места. На мгновение устанавливается тишина.

ТОБОЛЬЦЕВ. Поехали!

Все актёры кричат: «Ура! Ура! Ура!»

Строитель. Триста… шесть… замесов. Воткнули Харькову! Ура! (Срывает плакат).
Ищенко. Мировой.

Прикрепляют новый плакат. По мере того, как он разворачивается, его читают.

Строитель (читает). «Сегодня даны невиданные темпы. Новый мировой рекорд. Бригада бетонщиков Кузнецкстроя…»

Ищенко. При чём Кузнецкстрой?

Строитель. «… дала за одну смену, побив Харьков, четыреста два замеса!» А мы опять в калоше сидим. Довольно стыдно, товарищи!

Ищенко. Опоздали… (Швырнул лопату, но тотчас же её поднял.)
Строитель. Товарищ прораб, что же это делается?
Корнеев. У нас ещё два с половиной часа времени.
Ищенко. Четыреста два? Не вытянем.

(Анчуткин подаётся вперёд, следит за сценой. Медкевич пытается снова наполнить бокал, но Колоненко отодвигает бутылку).

Входит Феня.

Феня. Ой, Костечка, кажется, начинаю…
Ищенко. Не хватало только этого! Нашла самое подходящее время!
Феня. Ох!
Ищенко. Скаженая женщина!
Феня. Ох, Костечка!
Ищенко. А ну вас всех к чёрту с таким делом! Хлопцы! Чего же вы все стоите… Хлопцы… Рано отдыхать. По т-тачка-ам… По лоп-а-а-там… По стерлингам… Начали… Пошли…

Все разбегаются, кроме Строителя.

Ищенко. А ты чего? Бери лопату.
Строитель. На щебёнку?
Ищенко. На щебёнку. А, чтоб вам всем! Тут Кузнецк, тут баба...

Музыка обрывается. Актёры стоят неподвижно. Тобольцев несколько секунд молчит, затем резко выходит вперёд.

ТОБОЛЬЦЕВ (недовольно). Ну что же вы! Где страсть, где конфликт? Техникум мукомольный... Это же соревнование! Энтузиазм, величие рекорда! А у вас не кипение, а тёплая вода. СЛАВА, а ты? У тебя жена рожает, а ты стоишь как мебель.
СЛАВА. Ж-жарко, Алексей Иванович.
ТОБОЛЬЦЕВ. Так… Давайте другую сцену. Корнеев с Клавой. Наталья Никаноровна, готовы?

Наталья должна выйти на площадку в роли Клавы, но остаётся в тени. Она виновато улыбается, но вставать не спешит.

НАТАЛЬЯ (лениво обмахиваясь веером). Уф, жара какая…Можно, я потом, Алексей Иванович? А?

Тобольцев некоторое время молча смотрит на актёров. Его недовольство растёт. Устало отмахивается, понимая, что репетиция сорвана.

ТОБОЛЬЦЕВ. Ладно, отбой!

Игорь выключает магнитофон. За столом остаются Колоненко, Анчуткин и Медкевич Актёры молча расходятся переодеваться. Тобольцев на секунду останавливается, оглядывается на сидящих за столом, потом идёт за актёрами.

КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ

То же место. После просмотра фрагмента спектакля «Время, вперёд!» В тени за столиком сидят Колоненко, Анчуткин и Медкевич. позже подходят Тобольцев, Наталья, Лена, Слава, Игорь. Жара. Появляются небольшие облачка, слегка наползают на солнце. Набегает ветерок.

КОЛОНЕНКО (разливает вино в бокалы). Извини, Адам, не всё показали. Сам видишь, условия такие.
АНЧУТКИН. Вы молодцы! Жизненно, достоверно, смотреть интересно.
КОЛОНЕНКО. Но… Вижу, у тебя есть «но».
АНЧУТКИН. Понимаешь, Пётр, времена нынче другие.
КОЛОНЕНКО. В смысле?
АНЧУТКИН. Надо бы как-то осовременить, акценты сместить.

Колоненко оставляет бутылку и внимательно смотрит на Анчуткина.

Вон, в соседней области по роману «Дети Арбата» поставили. Очень актуально. Даже в аппарате президента отметили.

Колоненко хочет что-то сказать, но сдерживается. Продолжает разливать вино по бокалам. Чуть проливает на стол.

МЕДКЕВИЧ. Но у нас же заказ, юбилей комбината. Потом и мы поставим «Детей», если надо.
КОЛОНЕНКО. Адам, может, завтра поговорим?
АНЧУТКИН. Лучше послезавтра. Понедельник – день тяжёлый.

Тобольцев, Слава, Наталья и Лена выходят из дома и садятся за стол. Игорь остаётся в доме с транзистором. Колоненко кивает Анчуткину.

АНЧУТКИН (встаёт). Уважаемые друзья, судить о спектакле по короткому отрывку, конечно, сложно. Однако тот фрагмент, который вы показали, очень выразителен. Ярко демонстрирует актёрскую игру, стиль режиссёра. Вы молодцы! Да…

КОЛОНЕНКО. Спасибо, Адам Леонидович!

Входит Игорь, слегка запыхавшийся.

КОЛОНЕНКО. Игорь, где ты ходишь! Давай к столу. (Анчуткину). Это наш осветитель – декоратор и звукооператор в одном лице. Блестящий эрудит. Мы и зовём его «ходячая энциклопедия». Игорь, вино в Яблочный Спас можно пить? Не грех это?
ИГОРЬ. Вино можно пить всегда. К тому же Яблочный Спас не сегодня, а завтра.
МЕДКЕВИЧ. Завтра ещё и Преображение.
ЛЕНА. Значит, завтра мы преобразимся?
СЛАВА. Сначала в церковь с-с-сходим.
МЕДКЕВИЧ. Мне тут в типографии подсказали. Завтра числа дня и года совпадают. 19-1991. Что-то должно означать.

Игорь снимает очки, протирает их.
 
ИГОРЬ. Число 19 в нумерологии – круговорот жизни. По одной из версий.
МЕДКЕВИЧ. Всё повторяется, значит... Давайте и мы повторим.

Медкевич, не дожидаясь Колоненко, сам наполняет бокалы.

ЛЕНА. Игорь, какой же ты умный!
ИГОРЬ. Лучшая похвала – это премия. Да, Алексей Иванович?
ТОБОЛЬЦЕВ. На гастролях заработаем. Если будем играть не так, как сегодня.
НАТАЛЬЯ. Спектакль у нас классный! Ещё бы Шекспира поставить, и тогда на любого зрителя.

Колоненко победно смотрит на Анчуткина, потом на Тобольцева.

КОЛОНЕНКО (Анчуткину). Реквизитную бы нам расширить, костюмерную.
ТОБОЛЬЦЕВ. Фурку новую надо.
АНЧУТКИН. Посмотрим, посмотрим…

Игорь наклоняется к Колоненко, говорит вполголоса.

ИГОРЬ. Я сигнал Би-би-си поймал, помехи большие, уловил только «мониторинг» и «ит из нот кэйм ин Москау».
КОЛОНЕНКО. Что это?
ИГОРЬ. В Москве неспокойно.
КОЛОНЕНКО (отмахивается). А-а-а… Там уже пятый год неспокойно.
МЕДКЕВИЧ. О чём вы?

Наталья вслушивается в разговор.

НАТАЛЬЯ. Мужчины, хватит уже! Гость наш совсем заскучал. Боренька, быстро за «фанеру», давай нашу, застольную. 

Разговор обрывается. Медкевич садится за рояль. Исполняют песню Свиридова на стихи Бёрнса «Всю землю тьмой заволокло» (В сокращённом варианте). Наталья поёт, Лена подпевает, остальные подхватывают припев. Вначале поют громко, почти весело. Постепенно голоса звучат всё менее уверенно. На первых автомобильных сигналах Наталья замолкает. Рояль продолжает несколько тактов, затем Медкевич обрывает аккорд.

Всю землю тьмой заволокло.
Но и без солнца нам светло.
Пивная кружка нам – луна,
А солнце – чарочка вина.

Готовь нам счёт, хозяйка,
Хозяйка, хозяйка!
Стаканы сосчитай-ка
И дай ещё вина!

Неси нам счёт, хозяйка,
Хозяйка, хозяйка!
Стаканы сосчитай-ка
И дай ещё вина!

За воротами раздаются два коротких автомобильных сигнала. Анчуткин настораживается. Сигналы повторяются. Музыка смолкает. Анчуткин идёт к калитке. Пауза. Возвращается быстро, на ходу застёгивая пиджак.

АНЧУТКИН. Друзья, я вынужден покинуть вас. Благодарю за приятно проведённое время.

Колоненко провожает его, возвращается.

КОЛОНЕНКО. Из Москвы позвонили. Что-то срочное.

За столом повисает тишина. Медкевич закрывает крышку рояля. Колоненко идёт в сад, на ходу доставая сигареты.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Перед действием (как вводная часть) звучит отрывок из шестой части сюиты Г. Свиридова «Время, вперёд!» Звуковой фон: из репродукторов – то голос Левитана, то Ельцина, то треск заводского гудка, то марши, то тихий стук метронома. С началом картины звуки прекращаются.

20 августа 1991 года, вторник. Кабинет политпросвещения Тагарского горкома партии. Книжные шкафы с сочинениями классиков марксизма-ленинизма, стенды. Афиша спектакля, плакат про рекорд бригады Ильи Заболотного. Столы буквой «Т», стулья. На столе телефон, факс, газеты. Работающий телевизор с выключенным звуком. Окна зашторены почти полностью. На стене – портрет Горбачёва. У дверей дежурит милиционер с автоматом.


КАРТИНА ПЕРВАЯ

За столом в кресле, расслабленно откинувшись, сидит Анчуткин. Просматривает газету «Известия». У книжного шкафа стоит Вангашов. Подходят Колоненко и Тобольцев.

Милиционер. Прошу предъявить документы.

Колоненко и Тобольцев протягивают документы, входят.

АНЧУТКИН (пожимает им руки). Присаживайтесь, господа актёры.
КОЛОНЕНКО. Тема разговора понятна.
АНЧУТКИН (Вангашову). Павел, не сочти за труд, организуй чайку. Кстати, представляю вам моего партнёра. Павел Вангашов.
КОЛОНЕНКО. Старательский посёлок Вангаш – не ваша родина?
ВАНГАШОВ. Так точно, место рождения.
КОЛОНЕНКО. Бывал там. Мир тесен.
АНЧУТКИН. Давай, Паша, давай... Время поджимает. Вторые сутки на ногах. Постоянно с Москвой на проводе.
КОЛОНЕНКО. И как там?
АНЧУТКИН. Комендантский час вводится. Два парашютно-десантных полка ещё прибыли, многотысячный митинг собирают.

Вангашов ставит на стол чашки.

ТОБОЛЬЦЕВ. Спасибо. А у нас в городе?
АНЧУТКИН. Вчера на площади митинговали против ГКЧП. Сегодня с утра пикет у торгового центра выставили.
КОЛОНЕНКО. Понятно. (Осматривается.) А кабинет этот – штаб теперь, надо понимать.
АНЧУТКИН. А куда деваться, сам посуди. Кабинеты ваши горкомовские вчера опечатали, в горисполкоме проходной двор. Пришлось здесь приспособиться. Да…
КОЛОНЕНКО. Ладно. Излагай тему.
АНЧУТКИН. По поводу юбилея комбината. Я тут переговорил кое с кем, решили празднование не переносить. Договорились только внести коррективы с учётом обстановки.
КОЛОНЕНКО. Адам, давай без дипломатии. Какие у тебя замечания, конкретно?

Анчуткин бросает взгляд на пустой с помехами экран телевизора, подходит, что-то крутит. Экран рябит ещё больше.

АНЧУТКИН. Да, были трудовые подвиги, как в вашей пьесе, но были и репрессии, голод, страдания.
КОЛОНЕНКО. Ты предлагаешь отменить спектакль?
АНЧУТКИН. Не знаю, не знаю… Во всяком случае подкорректировать надо будет. Сами понимаете, театр инструмент влияния.
ТОБОЛЬЦЕВ (смотрит в сторону). У меня другое мнение. Театр заставляет думать.

Колоненко встаёт, вытаскивает пачку сигарет, идёт к окну.

ВАНГАШОВ (выразительно покашливает). Здесь вообще-то не курят.

Колоненко смотрит на него, убирает пачку в карман, садится. Вангашов рассматривает книги. Пауза.

ВАНГАШОВ. Адам Леонидович, даже книги Сталина есть.

Вытаскивает томик, соседние издания падают. Тобольцев поднимает книгу.

ТОБОЛЬЦЕВ (читает). «Сталин. Доклад о Проекте Конституции Союза ССР». Год издания 1936-й. Да это же почти антиквариат! 
АНЧУТКИН. Забирайте, если хотите.
КОЛОНЕНКО. А остальные куда? В кочегарку?
АНЧУТКИН. Книги мы сохраним. Только… Павел, поверни их корешками внутрь.

Звонит телефон. Анчуткин берёт трубку, с трудом выпрямляется. Вангашов подходит к окну, тщательнее зашторивает его. Забирает чашки, уносит.

КОЛОНЕНКО. Книги сохраните. А жизнь тоже корешками внутрь?

Анчуткин поднимает ладонь, останавливая Колоненко, продолжает разговор. Тобольцев неотрывно смотрит на трубку. Колоненко барабанит пальцами по столу. Из приоткрытого окна доносится гул толпы и далёкий гудок. Потом гул затихает.

АНЧУТКИН. И вы поехали к нему? Вдвоём? И что он? Прямо так и говорит?! Ясно, ясно. Ну, давай, действуй, как договорились… Алло, алло! Алло!!! (Стучит по рычагам.) Опять связь пропала. Второй раз за сегодня (Кладёт трубку.) Как там по Ленину – взять почту, телефон, телеграф? Да…

Реплика повисает без ответа.

КОЛОНЕНКО (нетерпеливо). Что там?
АНЧУТКИН. Торосян звонил, начальник ОРСа комбината. Кстати, отец вашей актрисы… как её...
ТОБОЛЬЦЕВ. Лена.
АНЧУТКИН. Да. Так вот, с утра он ездил к генералу. С кем-то из исполкома.

Колоненко перестаёт барабанить пальцами.

КОЛОНЕНКО. Наверное, с зампредом.
АНЧУТКИН. Фамилию не разобрал. Генерал налил коньяк, предложил тост за ГКЧП. Объявил, что принимает город под свою ответственность. Приказал снять со складов продукты и дал Торосяну вооружённых курсантов.
КОЛОНЕНКО. Значит, власть уже распределяют?
АНЧУТКИН. К утру станет ясно, кто действительно хозяин.

Подходит к окну.

Ситуация может обернуться так, что придётся заменить спектакль. Что у вас в репертуаре? По рассказам Шукшина? А ещё?
ТОБОЛЬЦЕВ. «Сказ о солдате и Бессмертном Кощее». В позапрошлом году ставили, музыкально-поэтический спектакль.
АНЧУТКИН. Вот это в самый раз. Шукшин всё-таки социально-критический, а сейчас не время раскачивать лодку. Пусть люди сказку посмотрят, посмеются, душой отдохнут.

Тобольцев достаёт из кармана красную записную книжку, карандаш, что-то помечает там.

КОЛОНЕНКО (встаёт из-за стола). Адам Леонидович, как ты себе это представляешь? Спектакль готовили год. О нём писали, говорили по радио и телевидению. Весь город ждёт премьеру.

Подходит к плакату, читает.

«К юбилейной дате Тагарского металлургического комбината бригада прокатчиков Героя Социалистического труда Ильи Заболотного добилась рекордных показателей, выполнив полугодовой план на 180 процентов».

Отходит к шкафу.

В этой бригаде работает Слава Скурихин, наш актёр, ты его видел на даче. Он им все уши прожужжал о спектакле. Для рабочих это не просто история – это их жизнь.

Голос Колоненко повышается. Тобольцев вертит карандаш. Анчуткин поднимает руку, собираясь ответить, но Колоненко продолжает.

Весь город ждёт премьеру. Выйди на улицу, спроси у любого. А мы им вместо истории комбината – сказочку? (Оборачивается к Тобольцеву.) Кто там в персонажах? Баба-Яга, Леший да Кикимора?
ТОБОЛЬЦЕВ. Водяной и Русалка ещё.
КОЛОНЕНКО. Передовики производства!

Машинально касается кармана, но не достаёт сигареты.

ТОБОЛЬЦЕВ. Реконструировать «Сказ» проблематично. Кикимора ушла из театра, а Водяной вообще уехал из города. Дублёры были из привлечённых студентов, сейчас на каникулах.
АНЧУТКИН (встаёт). Хорошо, хорошо. Тогда попробуйте всё-таки подкорректировать спектакль. Посмотрите современным взглядом. Да, да, Пётр, не усмехайся. Короче, подумайте. А там посмотрим.

Стук в двери. Входит завхоз с портретом Ельцина, стремянкой и молотком.

ЗАВХОЗ. Сказали, портрет надо повесить.
АНЧУТКИН (выходит из-за стола). Приступайте.
ЗАВХОЗ (кивает на портрет Горбачёва). А этот снимать?

Пауза. Все смотрят на портрет Горбачёва. Завхоз вытирает лоб рукавом, прислоняет портрет к столу, где лежит книга Сталина. Тобольцев поспешно придвигает книгу к себе, потом берёт её в руки.

КОЛОНЕНКО. Да-а-а, проблема... Адам, а вдруг не угадаешь? По головке не погладят.
ТОБОЛЬЦЕВ. Ельцина можно рядом.
КОЛОНЕНКО. Не скажи. Надо кого-то повыше, кого-то пониже. Хотя бы на сантиметр.
АНЧУТКИН (завхозу). Вешайте рядом. На одном уровне.
КОЛОНЕНКО. Мудро. А таблички на дверях уже поменяли?
АНЧУТКИН (усмехается). Вижу, настроение у вас поднялось.

В  коридоре раздаётся шум, распахивается дверь, милиционер вводит парня с разбитым носом и рыжеволосую девушку. Следом входит Вангашов. Анчуткин, Колоненко и Тобольцев резко оборачиваются. Анчуткин машинально застёгивает пиджак. Завхоз прячет за спину молоток и отступает к стене. Девушка выходит на середину кабинета, а парень и милиционер остаются у входа.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Тот же кабинет. Те же и милиционер с двумя задержанными. Позже появляется Медкевич.

АНЧУТКИН. Что такое? Кто пустил? (Вангашову.) Павел, разберись.

Вангашов подталкивает девушку к дверям. Девушка бьёт его по руке. Завхоз уходит, портрет Ельцина остаётся у окна.

ВАНГАШОВ. Ты чего?
ДЕВУШКА. А ты не трогай!
МИЛИЦИОНЕР. Нам сказали, к вам привести.
АНЧУТКИН. Кто сказал? Подожди, Павел…
МИЛИЦИОНЕР. Дежурный. Приказ начальника милиции, задержанных по политическим мотивам вести сюда.

Анчуткин трёт переносицу.

АНЧУТКИН. Что произошло?
МИЛИЦИОНЕР. Рукоприкладство у проходной. Девушка утверждает, что этот гражданин забрызгал краской Доску почёта.
ПАРЕНЬ. Эта сумасшедшая… налетела на меня... Истеричка ненормальная.
ДЕВУШКА. Что? Что ты сказал?

Стремительно подходит к нему, замахивается, милиционер встаёт между ними. Вангашов напряжённо следит за ней. Тобольцев переглядывается с Колоненко.

Парень. Я говорю, ненормальная.

Стук в двери, быстро входит Медкевич, оглядывает присутствующих.

МЕДКЕВИЧ. Разрешите, Адам Леонидович? Я вам звонил, вопрос срочный.
АНЧУТКИН. Проходите, садитесь. Только придётся подождать.
МЕДКЕВИЧ (подходит к девушке). Даша, рад вас видеть, что это с вами?
ДАША (держит руку у царапины на щеке). Здравствуйте, Борис Семёнович. Со мной всё в порядке, это с ними проблемы.

Тобольцев чуть подаётся вперёд.

АНЧУТКИН (Медкевичу). Вы знаете эту гражданку?
МЕДКЕВИЧ. Конечно. Это Даша Черемных, крановщица, из прокатного цеха. Мы не раз о ней писали. А этого (кивает на парня) первый раз вижу. Неформал, наверное. Их в городе сейчас немало.
АНЧУТКИН. И всё-таки не надо было так.
ДЕВУШКА. А как? Заявление писать? Так он бы всех залил.

Медкевич смотрит на Дашу с тревогой.

ПАРЕНЬ. Я только на Ленина хотел плеснуть. Нечаянно на портрет попал. Я же ещё тогда извинился.
МЕДКЕВИЧ. А брызгал зачем?
ПАРЕНЬ. Ребята сказали, надо протест выразить. И это… Ленина мы всё равно уберём.
КОЛОНЕНКО (усмехнувшись, приподнимается). Силёнок-то хватит?

Анчуткин встаёт перед Колоненко. Тобольцев с интересом наблюдает за ситуацией.

АНЧУТКИН (милиционеру). Вы взяли у них показания?
МИЛИЦИОНЕР. Так точно!
АНЧУТКИН. Копию оставьте и можете быть свободным.
МИЛИЦИОНЕР. А их куда?
АНЧУТКИН. Разбирайтесь сами. Мы приняли к сведению, так и передайте руководству.
МИЛИЦИОНЕР. Есть! Пойдёмте, граждане.

Парень выходит в коридор. Медкевич провожает Дашу.

ТОБОЛЬЦЕВ. Девушку-то отпустите. Она всё правильно сделала.
АНЧУТКИН. Там разберутся.
МИЛИЦИОНЕР (останавливается в дверях). Ещё просили передать, над исполкомом флаг повесили.
АНЧУТКИН. Какой флаг? Почему сразу не сказали? (Вангашову.) Павел, узнай.

В кабинете воцаряется тишина. Все невольно смотрят на портрет у окна. Слышно только тиканье часов и далёкий шум улицы.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Тот же кабинет. На стене по-прежнему портрет Горбачёва, рядом появился портрет Ельцина. Свет падает косо, один портрет чуть в тени. С улицы доносится приглушенный гул, отдалённый шум сирен, голоса, которые то затихают, то нарастают. В кабинете Анчуткин, Медкевич, Колоненко и Тобольцев.

АНЧУТКИН (садится за стол). И в театр ходить не надо, кругом спектакли.
КОЛОНЕНКО. Весь мир – театр...
АНЧУТКИН. И кто-то должен ставить пьесу, не только играть в ней.

Колоненко переводит взгляд с одного портрета на другой. Задерживается на портрете Ельцина. Анчуткин следит за ним.

КОЛОНЕНКО. А кто режиссёр? Один из этих?
АНЧУТКИН. Совсем скоро узнаем.
МЕДКЕВИЧ. Адам Леонидович, давайте мой вопрос.
АНЧУТКИН. Слушаю.
МЕДКЕВИЧ (протягивает городскую газету). Сегодняшний номер.
АНЧУТКИН. Вышел? А мне не принесли.
МЕДКЕВИЧ. Никому не принесли, в типографии лежит.
АНЧУТКИН. Почему?
МЕДКЕВИЧ. Я тираж задержал. Понимаю, что невыход газеты – это ЧП, но готов взять на себя ответственность. Главный позвонил вчера, приболел, говорит, не приду, подпиши, мол, газету ты. А сам обращение ГКЧП дал. Отдуваться мне.
АНЧУТКИН. В «Известиях» обращение напечатали.

Колоненко берёт газету. Пробегает глазами первую полосу.

МЕДКЕВИЧ. А если ГКЧП проиграет? Демократы мне голову снесут.

Короткая пауза. Анчуткин смотрит на Медкевича.

АНЧУТКИН. Логично. Тогда этот текст дай.

Достаёт из папки лист факса, протягивает Медкевичу.
 
МЕДКЕВИЧ. Что это? Воззвание Ельцина «К гражданам России». (Читает) «В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный Президент страны.… так… так… Призываем граждан России дать достойный ответ путчистам». Послушайте, Адам Леонидович, а что если это… не совсем так?
АНЧУТКИН (смотрит на него). Понятно. Тогда ничего не печатай.

Тобольцев забирает факс, пробегает глазами текст. Затем отодвигает лист, смотрит на Анчуткина.

КОЛОНЕНКО. А ты, Борис, на всякий случай и то, и другое дай. Рядом, на одном уровне.

Резкий телефонный звонок обрывает разговор. Медкевич вздрагивает.

АНЧУТКИН. Вот и связь восстановили.

Коротко переговорив, вешает трубку, некоторое время как бы раздумывает, потом обращается к Колоненко.

Тебя первый  ищет. Просит срочно подойти в исполком. Что у вас там?

Колоненко встаёт, пожимает плечами.

КОЛОНЕНКО (Медкевичу). Борис, не прогадай. Будущим своим рискуешь. А может и… жизнью.

Медкевич беспокойно поправляет воротник.

АНЧУТКИН. Иди, иди, не нагнетай... Нашёл время.
ТОБОЛЬЦЕВ. Я тоже пойду.

Колоненко и Тобольцев уходят.

МЕДКЕВИЧ Я позвоню?
АНЧУТКИН. Конечно (Пододвигает ему телефон.)
МЕДКЕВИЧ. Алло, алло! Мне директора типографии. Это ты, Анатольич? Слушай, дорогой, реализуем второй вариант. Что? Да, да. Режем тираж. Какое письменное указание? Ты что, не видишь, что происходит? Всё, приступай! Да, ещё! Обязательно все двери перекрой, чтобы не было утечки. Понял? Ни один экземпляр не должен выйти из типографии. Действуй! (Вешает трубку.)

Анчуткин достаёт коньяк и бокалы.

АНЧУТКИН. Давай, Борис Семёнович, по глоточку. Тебе сейчас не помешает (Щедро разливает по бокалам). Раскраснелся-то как... С давлением всё в порядке?
МЕДКЕВИЧ. Скачет иногда.
АНЧУТКИН. Оно и видно. Так и до инфаркта недалеко. Коньячок в самый раз.

Медкевич залпом выпивает коньяк. Анчуткин ставит бокал, некоторое время молча смотрит на Медкевича.

АНЧУТКИН. Тебе сколько сейчас лет? Тридцать шесть? Самый расцвет сил, беречь себя надо. Ты знаешь, Борис Семёнович, в прошлом году я дважды выезжал в Польшу. Там огромные перемены. Просто поразительно!  Но и у нас большие перспективы. Реформы в экономике, науке, культуре. И в СМИ тоже, между прочим. Да… Я вижу, Борис Семёнович, ты не боишься ответственных решений. Вижу, что способен на большее, чем имеешь. Разве не так?
МЕДКЕВИЧ (осторожно подбирая слова). Вы, Адам Леонидович, хотите мне что-то предложить?
АНЧУТКИН. Только одно, уважаемый Борис Семёнович, работать в связке, в единой команде. Не за горами время, когда именно тебе придётся вести городскую газету вперёд. Мобилизовывать трудящихся, объяснять им цели и задачи будущего, указывать на ошибки прошлого.
МЕДКЕВИЧ. Я готов, Адам Леонидович. Работать с вами в одной команде – это… почётная миссия.
АНЧУТКИН. Особенно важно указывать на ошибки прошлого, чтобы не повторять их впредь. Скоро значительное событие в жизни города – юбилей комбината. В этом ракурсе идеологическая направленность мероприятий крайне важна. Ты согласен со мной?
МЕДКЕВИЧ. Безусловно.
АНЧУТКИН. Дело касается и спектакля, который вы приготовили к юбилею.
МЕДКЕВИЧ. А что именно?
АНЧУТКИН. Понимаешь, Борис… Можно так называть? (Медкевич после паузы кивает.) Перед твоим приходом я беседовал с Колоненко и Тобольцевым об агитационном подтексте спектакля. Ну, посуди сам, какая сегодня вера в коммунизм. Да… Нет, речь о снятии спектакля пока не идёт, но корректировки внести надо. Тобольцев обещал подумать. Но полной уверенности у меня нет. Будет обидно, если премьера не состоится. И ты, Борис, мог бы существенно помочь ему в этом деле. Предостеречь от ошибок.
МЕДКЕВИЧ. Я понял, Адам Леонидович, приложу максимум усилий.
АНЧУТКИН. Кстати… Еланская работает в театре?
МЕДКЕВИЧ. Ольга Антоновна? Хозяюшка наша. И костюмы шьёт, и за реквизитом смотрит, и за чистотой следит. В спектакле может сыграть, если что.
АНЧУТКИН. Поговори с ней, пусть мнение своё выскажет. Думаю, она не в восторге от спектакля.

Медкевич хочет что-то сказать, но встречается взглядом с Анчуткиным и передумывает.

АНЧУТКИН. Недавно пришло решение о её окончательной реабилитации. Правда восторжествовала, но осадочек, думаю, остался. Так что спектакль ваш для неё… Кстати, репрессировали её как раз в начале тридцатых, когда вы рекорды трудовые там устанавливаете.
МЕДКЕВИЧ. Не знал деталей, честно сказать. Поговорю.
АНЧУТКИН. Вот и отлично. А я буду очень признателен, если станешь держать меня в курсе событий.
МЕДКЕВИЧ. Держать в курсе? А что если…
АНЧУТКИН. Нет, нет. Никто не будет тебя беспокоить.

Медкевич бросает взгляд на портреты, тщательно складывает газету, разворачивает её, снова складывает. Анчуткин смотрит, слегка наклонив голову.

МЕДКЕВИЧ. Хорошо, Адам Леонидович, разрешите идти?
АНЧУТКИН. Может, на посошок грамм по пятьдесят?
МЕДКЕВИЧ. Пожалуй, откажусь. Хотя… (Смотрит на коньяк.) Нет, нет, нельзя. Дел невпроворот, с номером разобраться надо, очередной наметить...
АНЧУТКИН. Понимаю, понимаю. А газетку твою я возьму на память. Не возражаешь?

Вытягивает газету из его рук. Медкевич не сразу выпускает её.

Буду, так сказать, единственным обладателем раритета. (Негромко, вслед.) Да и мало ли что...

В дверях Медкевич сталкивается с Вангашовым. Потирая плечо, оглядывается на Анчуткина, криво улыбается, уходит.

АНЧУТКИН. Что с флагом?
ВАНГАШОВ. Повесили над исполкомом, трёхцветный. Потом сняли.

За окном раздаются крик и автомобильный гудок. Анчуткин подходит к окну, резко отодвигает штору, вглядывается.

АНЧУТКИН. Узнайте, кто повесил. И кто снял.
ВАНГАШОВ. Хорошо, Адам Леонидович (Уходит.)


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Перед действием (как вводная часть) звучит отрывок из шестой части сюиты Г. Свиридова «Время, вперёд!» Звуковой фон: из репродукторов – то голос Левитана, то Ельцина, то треск заводского гудка, то марши, то тихий стук метронома. С началом картины звуки прекращаются.

Сцена Тагарского народного театра. Рядом с дверью гримёрки – силуэт Мельпомены, маски, меч и труба. Вокруг строительный хаос: балки, провода, фрагменты декораций. На заднике – экран. У стены – край бытовки с плакатом «Даёшь рекорд!». Телефон и рояль остаются на сцене. Недалеко от театра – городская станция скорой помощи. Иногда слышна сирена скорой помощи.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Массовая сцена. Задействованы: Тобольцев, Колоненко, Медкевич, Скурихин, Наталья, Лена, Игорь, Слава, Даша, Еланская. Актёры собираются, рассаживаются. На переднем плане – разговаривают Тобольцев и Колоненко.

ТОБОЛЬЦЕВ. Мне кажется, Анчуткин просто подстраховывается. Что там у вас говорят?
КОЛОНЕНКО. Всё серьёзно. В Москве аресты. Ельцин указы строчит, комиссаров по регионам рассылает.
ТОБОЛЬЦЕВ. Не думаю, что наш спектакль повлияет на судьбу страны.
КОЛОНЕНКО. На страну – вряд ли. А на судьбу Анчуткина – вполне.
ТОБОЛЬЦЕВ (смотрит на часы). Ладно, давай начинать. (Громко.) Все в сборе? Наталью Никаноровну не вижу, Лену...
МЕДКЕВИЧ. Женщины в гримёрке. Крем и воду заряжают.
ТОБОЛЬЦЕВ. В каком смысле?
ИГОРЬ. Телесеанс Чумака, целителя всея Руси. Волшебные пассы. Чудодейственный поток энергии. Женщины омолаживаются на глазах.
КОЛОНЕНКО. Сейчас позову.

Дверь приоткрывается, слышен телевизионный голос, женский смех. Колоненко появляется с трёхлитровой банкой воды, держа её как трофей, ставит перед Медкевичем.

Тебе просили передать. Омолаживайся. 

Смутившись, Медкевич прячет банку под стул. Наталья и Лена выходят, поправляя прически, их движения чуть замедленны, глаза блуждают.

ТОБОЛЬЦЕВ. А Михаил Игнатьевич где?
ИГОРЬ. Видел его на площади, когда сюда шёл. Люди какие-то с красным флагом стоят, листовки раздают.
СЛАВА. Д-дед никогда не опаздывает. Придёт. Ещё б-без десяти шесть.

Входит Скурихин. Напевая «Каховка, Каховка, родная винтовка…», устраивается рядом с Натальей. В руках у него свёрнутая газета «Правда».

СКУРИХИН. О, свет очей моих, прекрасная Натали!
НАТАЛЬЯ. Фи, Михаил, от вас нынче политикой несёт.
СКУРИХИН. Грешен, грешен, моя богиня. Вкусил пищу низменную.

Наклоняется к ней, что-то говорит.

ТОБОЛЬЦЕВ. Прошу внимания. Михаил Игнатьевич! (Одёргивает.)… У меня три сообщения. Первое. В наш коллектив вливаются свежие силы. Даша Черемных. Слава, давай.
СЛАВА (встаёт перед труппой). Даша – м-моя одноклассница. Вместе работаем на комбинате. Окончила школу с медалью, играла в д-драмкружке. Пригласил её к нам.
МЕДКЕВИЧ (хлопает в ладоши). Поприветствуем молодые дарования.
НАТАЛЬЯ. Дашенька, иди к нам. Игорёк, поухаживай.

Игорь встаёт, подвигает свой стул, остаётся стоять. Даша садится.

КОЛОНЕНКО (Даше). А ведь мы знакомы. В горкоме у Анчуткина виделись. Инцидент с Доской почёта…  Вы молодец.
МЕДКЕВИЧ. А второе сообщение?
ТОБОЛЬЦЕВ.  Нам предлагают внести в спектакль изменения.
НАТАЛЬЯ. Как? Почему?
ТОБОЛЬЦЕВ. Аргумент такой: пьеса – плакатная агитка, спектакль не соответствует духу сегодняшнего времени.
ИГОРЬ. А какой он сегодня?
ТОБОЛЬЦЕВ. Кто?
ИГОРЬ. Дух.
КОЛОНЕНКО. Перестроечный.

ИГОРЬ демонстративно втягивает воздух.

ИГОРЬ. Действительно. В воздухе пахнет грозой...
ТОБОЛЬЦЕВ. Хочу напомнить. Вы знаете нашу позицию в отношении классики. Никаких интерпретаций. Или кто-то думает иначе? (Обводит всех взглядом.)
НАТАЛЬЯ. А если мы не согласимся на изменения, спектакль отменят?
ИГОРЬ. Ещё и аванс вернуть заставят.

Наталья тревожно смотрит то на Игоря, то на Колоненко.

МЕДКЕВИЧ. Как минимум, надо прислушиваться.
СЛАВА. А к-как максимум?
ИГОРЬ. Как максимум – слушать постоянно. Строем (Берёт под козырёк.)
МЕДКЕВИЧ. Что плохого в том, если и мы будем участвовать в переустройстве жизни?
СЛАВА. В-верно!
НАТАЛЬЯ. Боря, переустраивай сколько хочешь, но при чём здесь спектакль?

Медкевич, махнув рукой, садится.

СКУРИХИН. Алексей Иванович, коллектив вам доверяет. Какие у вас соображения?
ТОБОЛЬЦЕВ. «Время, вперёд!» – пьеса монолитная. Начнём переделывать – разрушим авторский замысел. Лучше не трогать.

Пауза.

Значит, оставляем всё, как есть?

Актёры переглядываются.

Хорошо (Смотрит на часы.) Примерно часа через полтора в театр придёт комиссия. Мы должны показать несколько сцен.
НАТАЛЬЯ. Мы же сдали спектакль.
КОЛОНЕНКО. Придёт Анчуткин. И ещё несколько человек.
ИГОРЬ. Цензурный показ?
МЕДКЕВИЧ (чешет затылок). Похоже на то.

Наталья недовольно фыркает.

ТОБОЛЬЦЕВ. Решено! Выходим по сценарию, как обычно, после Шуры Солдатовой. Сразу втягиваем комиссию. Броуновское движение, динамика, кипучий энтузиазм и прочий хаос.
КОЛОНЕНКО. Массовку не успеем собрать.
МЕДКЕВИЧ. Позовём тех же соседей.
ТОБОЛЬЦЕВ. Хорошо. Торт за мной.
КОЛОНЕНКО (Медкевичу). Сходи за ними, а я пока покурю.
ТОБОЛЬЦЕВ. Всё. Поехали!

На сцене постепенно становится тише. Несколько актёров уходит в костюмерную, в гримёрку, в курилку. Слава и Даша остаются, рассматривая Мельпомену. Игорь направляется к оборудованию, останавливается, смотрит на них.

СЛАВА. З-з-знаешь, кто это?
ДАША. Конечно. Мельпомена, муза театра. А труба и меч почему?
ИГОРЬ (подходит). Маска, труба и меч – старинные символы театра. Труба собирала зрителей, меч Мельпомены разил человеческие пороки… Если хотите, вечером устрою вам экскурсию.
ДАША. Хочу. Только не вечером. Днём, в субботу.
ТОБОЛЬЦЕВ. Ребята, поторопитесь. Игорь, проверь музыку, свет, экран. Даша, возьмите сценарий – возможно, выйдете в замене. Людей не хватает, роли раскатываем. И запомните главное: даже падая – лети. Забыл слова – импровизируй.

Тобольцев протягивает сценарий Даше, жестом показывает зону сцены. Игорь уходит к пульту. Остальные начинают расходиться с разной скоростью – кто-то энергично, кто-то с неохотой. Тобольцев смотрит на часы несколько раз, поглядывает на телефон.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Актёры, члены просмотровой комиссии: Анчуткин, Фурсина, первый член комиссии, второй член комиссии. «Театр в театре»: показывают отрывок из спектакля «Время, вперёд!». Медкевич в роли Маргулиеса, Колоненко в роли Налбандова, Игорь в роли Винкича, Слава в роли Ищенко, Даша в роли Шуры, Тобольцев в роли Корнеева.

Игорь и Слава затаскивают на сцену стол.

ИГОРЬ (громко). Алексей Иванович, сколько стульев ставить?
ТОБОЛЬЦЕВ (за кулисами). Для комиссии? Обещали четырёх человек.

СЛАВА ставит стулья. Комиссия входит и занимает места. Включается шестая часть сюиты Свиридова, гаснет верхний свет, зажигаются два прожектора. На экране начальные кадры фильма «Время, вперёд!», где с плакатом появляется Шура Солдатова. Экран постепенно угасает, на сцену выходит Даша в роли Шуры, в такой же одежде, вешает плакат с надписью (текст озвучивает диктор по репродуктору): «Вчера 19 мая 1930 года побит мировой рекорд. Харьковские бетонщики показали невиданные темпы. За одну смену бригада дала 306 замесов бетона. Шагай, страна, быстрей моя, Коммуна - у ворот! Впе-рёд, вре-мя; Вре-мя вперёд!». На сцену выходят люди в спецовках, «броуновское движение».
К плакату подходит Тобольцев в роли Корнеева.

Корнеев. Чего? Чего? Сколько замесов? Сколько?
Шура. Триста шесть.
Корнеев. За одну смену? Триста шесть? Давид знает?
Шура. Маргулиес знает.
Корнеев. Бить же надо! Надо бить!

Входит Медкевич в роли Маргулиеса.

Маргулиес. Триста шесть на восемь. Шестьдесят на тридцать восемь и две десятых. Один и, примерно, пять десятых. Полторы минуты замес.
Корнеев. Здорово, Давид! Я тебя ищу. Как тебе нравится Харьков? Полторы минуты замес.
Маргулиес. Теоретически вполне возможно.
Корнеев. А практически?
Маргулиес. Пойдём выпьем чаю, я ещё ничего не ел.
Корнеев. Давид, я тебя не понимаю. Ты не веришь?
Маргулиес. Не уверен – не значит не верю. Сначала удостоверюсь, потом поверю. Не горячись. Время есть.
Корнеев. Где время? Какое время? Ты что, смеёшься? И так опаздываем! Надо немедленно крыть. Не откладывая. Ищенко сможет.

Входит Слава в роли Ищенко.

Ищенко. Могу! Ручаюсь!
Маргулиес. Здорово, Ищенко. У тебя смена когда?
Ищенко. В шестнадцать.
Маргулиес. Через восемь часов. Сидел бы дома перед сменой, отдыхал.
Ищенко. Ну да… Я тебе буду, как дурак, отдыхать, а вы назначите другого рекорд бить. Не будет этого!
Маргулиес. Вот. Ещё один ненормальный!
Ищенко. А я заявляю, что не будет этого!
Маргулиес. Иди, иди… Там видно будет.

Ищенко уходит, входит Игорь в роли Винкича.

Винкич. А вот очень хорошо, что я вас встретил, Давид Львович. Как раз кстати. Есть дело.
Маргулиес. А-а-а-а…Моё почтение. Как же, как же. Простите, у меня ужасная память на имена и фамилии. Лицо великолепно помню, а вот фамилию.
Винкич. Специальный корреспондент РОСТА Винкич. У меня дело. Какова ваша точка зрения на харьковский рекорд? Должны ли мы вступать в соревнования с Харьковом и ставить новый рекорд или не должны?
Маргулиес. Натурально, должны. Социалистическое соревнование.
Винкич. Стало быть, вы за?
Маргулиес. Какие же могут быть сомнения? Они – триста шесть, мы триста – семь. Они – триста семь, мы – триста восемь. Они триста восемь, мы – триста девять… Вопрос, кажется, совершенно ясен.
Винкич. Ясен, но не совсем.
Маргулиес. Извините. Мы уже вступили.

Входят Колоненко в роли Налбандова. Винкич уходит.

Маргулиес. (Прислушивается к шуму работы.) Триста пятьдесят один. Тачка щебёнки. Тачка цемента. Тачка песка. Вода. Ковш. Замес. Триста пятьдесят два. Как часы.
Налбандов. Я видел этот ваш знаменитый настил.
Маргулиес (слушает шум). Триста пятьдесят три.
Налбандов. Вы ещё паркетный пол сделайте. Может быть, вашим энтузиастам будет легче работать. И пианино поставьте. Как в дансинге.
Маргулиес. Если музыка облегчит нам работу, я прикажу поставить пианино. Триста пятьдесят четыре.
Налбандов. Вот, вот… Я это самое и говорю… Не строительство, а французская борьба…

Вбегает Ищенко.

Ищенко (задыхаясь). Давид Львович!.. (Увидел Налбандова.) Я извиняюсь… (Шепотом.) Цемента не хватает.
Налбандов. Пожалуйста. Прошу убедиться…
Маргулиес. Ах, чёрт. Ступай! Я сейчас. Ты видишь – я занят.
Ищенко. Я, конечно, очень извиняюсь.
Маргулиес. Иди, иди…

Ищенко уходит.

Налбандов. Прошу убедиться. У вас уже не хватает материалов. То, что вам должно хватать на смену, вы разбазариваете в шесть часов.
Маргулиес. Мы не разбазариваем. Мы имеем плиту. Извините, мне надо идти.
Налбандов. Добывать цемент?
Маргулиес. Да.
Налбандов. Потом вам понадобится сверх плана щебёнка, песок. Вы потребуете сумасшедшей работы песчаного и каменного карьера, камнедробилок, транспорта, водопровода и так далее, и так далее.
Маргулиес. Да, мы потребуем известного повышения производительности  камнедробилок, транспорта, водопровода и так далее.
Налбандов. Ах, у вас претензии влиять на поднятие темпов в общестроительном масштабе?
Маргулиес. Во всесоюзном.
Налбандов. Ах, простите, не знал. Вам не даёт покоя кузнецкий рекорд. Вам надо быть первым. Это обыкновеннейшее честолюбие.
Маргулиес. Коли это способствует выполнению промфинплана, я не возражаю против фактов честолюбия на своём участке.
Налбандов. Мне кажется, что ваши шутки несколько неуместны. Впрочем, каждый забавляется, как может и как его учили. Но, пожалуйста, избавьте меня от них. Мы не в цирке.
Маргулиес. Вы мне больше ничего не имеете сказать?
Налбандов. Ничего. Во всяком случае, я считаю, что подобного рода работа ничего не принесёт строительству, кроме вреда.
Маргулиес. Вы это говорите в качестве дежурного по строительству?
Налбандов. Я это говорю в качестве заместителя начальника строительства.
Маргулиес. Значит, вы запрещаете эти темпы.
Налбандов. Я их не запрещаю.
Маргулиес. Следовательно, разрешаете?
Налбандов. Ни запрещаю, ни разрешаю.
Маргулиес. В таком случае, как прикажите вас понимать?
Налбандов. Понимайте это как… как совет старшего партийного товарища.
Маргулиес. Триста шестьдесят!

Уходят.

(Конец сцены.)

Анчуткин дважды хлопает – один, за всех.

АНЧУТКИН. Алексей Иванович, члены комиссии готовы обсудить сцену.
ТОБОЛЬЦЕВ. Перерыв пять минут.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ      

Театр. Та же сцена. Комиссия сидит за столом. В центре – Анчуткин и Фурсина, с боков два члена комиссии. У кулис стоят Тобольцев, Колоненко, Скурихин и Наталья. Остальные в костюмерной и гримёрке.

НАТАЛЬЯ. Женщину видела, в музее работает. А другие кто?
КОЛОНЕНКО. Да, это Фурсина из музея, архивариус. Справа – главный инженер райбытсервиса. А второй – из совхоза.
СКУРИХИН. Местный активист демократов.
НАТАЛЬЯ. Ох, что же теперь будет…

У кулис незаметно появляется  Еланская, лицо её остаётся в полумраке. Выходят остальные актёры. Анчуткин поднимается.

АНЧУТКИН. Нам понравился ваш показ. Бодро, энергично, музыкально. В какой-то момент мне и самому захотелось пойти бить харьковский рекорд.
Первый член комиссии. Да, да… Бодро, музыкально.

Второй член комиссии сначала улыбается, но при взгляде на сцену мрачнеет.

Второй член комиссии. И мне захотелось бить. Путчистов, по мордасам. На улице танки, а они тут бетон заливают.
АНЧУТКИН (кладёт ладонь на его руку). Подожди, подожди. Пусть Валентина Эдуардовна даст оценку.
ФУРСИНА. Как и ожидалось, мы увидели образчик советской пропаганды, который не соответствует исторической правде. Я бы хотела обратиться к режиссёру: вы ставите пьесу о рекорде тридцатого года. А вы знаете, что в тридцатом году в этой стране умер от голода миллион человек? Вы хотите праздновать? Хорошо, только скажите честно – что вы празднуете?

Актёры переглядываются.

КОЛОНЕНКО. Не соответствует исторической правде? А кто проверял? История теперь проходит по инвентарной ведомости?
Пауза.

Второй член комиссии. Да враньё это всё! Все знают, что на стройках репрессированные работали. А здесь ни зэков нет, ни охранников с овчарками.
Первый член комиссии (оглядываясь на Анчуткина). Да, да, надо всё показывать.
СКУРИХИН (выступает вперёд). Какие зэки, какие овчарки? Я на той стройке пацаном был. Отец строил, братья его строили. Я сам на тракторе работал. Спецпереселенцы были – да. Но никто их с овчарками не водил. Люди работали. От души.
КОЛОНЕНКО. Каторжный труд не бывает эффективным. Это общеизвестно. О репрессиях нужно говорить, но разве сейчас к месту?
СКУРИХИН (опускает голову). Судилище устроили.

Еланская после слов Скурихина наклоняется вперёд, словно собирается выйти на сцену, но остаётся на месте.

ФУРСИНА. Простите, вы кого в спектакле играете?
СКУРИХИН. Секретаря партколлектива. А что?
Первый член комиссии. Да, да, он и на комбинате парторгом был.
ФУРСИНА. Похоже, так и не можете выйти из роли…

Анчуткин переводит взгляд с Фурсиной на Скурихина.

Второй член комиссии. Задержать его как сторонника ГКЧП и сталиниста.
СКУРИХИН. Ты это кому говоришь?
Второй член комиссии. Тем, кто привык заливать людей бетоном.

Скурихин, тяжело дыша, делает шаг к столу комиссии. Анчуткин поднимается, но не выходит. Наталья неожиданно цепко удерживает Скурихина за руку, становится между ним и комиссией, подталкивает Скурихина к выходу.

НАТАЛЬЯ. Пойдём, Михаил, пойдём.

Слышится звук автомобильной сирены, приближается, нарастает, потом постепенно стихает. Пауза. Еланская выходит из тени.

ФУРСИНА (поднимается). Ольга Антоновна, добрый вечер! Как хорошо, что вы здесь. Ну, хоть вы скажите им, что в тридцатые годы всё было по-другому. Вы же были очевидцем тех страшных событий, подвергались репрессиям.
ЕЛАНСКАЯ. Я тоже играю в спектакле.

Все, в том числе и актёры, с удивлением смотрят на неё.

ЕЛАНСКАЯ. Правда, роль небольшая у меня. Я там… повариха, в столовой.
ФУРСИНА. Ольга Антоновна! Да как вы можете?! Вы же пострадали! (Делает шаг к Еланской, словно хочет остановить её).
ЕЛАНСКАЯ. Искусство и помогло мне выжить. И сейчас помогает.
ФУРСИНА. Ольга Антоновна, да разве это искусство?!

Еланская подходит к кулисам.

ЕЛАНСКАЯ. Посмотрите вокруг, здесь особое окружение. Эта старинная усадьба, эти бархатные стены… Они многое пережили и всё-таки остались здесь (Проводит рукой по бархатной драпировке.) От этих стен по вечерам нисходит особое свечение, светло-бордовое, лёгкое, обволакивающее. Цвет умиротворения и вечности... А спектакль? Как и всё, что с блеском воплощает коллектив Алексея Ивановича. А Катаев и Свиридов? Они ведь умели говорить со своим временем не только лозунгами…
ФУРСИНА. Как же так, Ольга Антоновна? Вы же знаете, как было на самом деле. (Смотрит на Анчуткину, потом на Еланскую.) Мы в обществе «Мемориал» собираем документы. Там такие факты – мороз по коже…
ТОБОЛЬЦЕВ. Но в спектакле нет никакой политики. Воспевание труда, стремление к будущему.
ФУРСИНА. Это воспевание  не труда, а социализма. И не пытайтесь скрыть. (Снова смотрит на Анчуткина.) Да и какое может быть воспевание, когда на улице танки.
Второй член комиссии. Мы против. Мы за демократию, гласность и прюло…плюроризм.
Первый член комиссии. Да, да, мы… да.
АНЧУТКИН (поднимается). Давайте попробуем услышать друг друга...

Внезапно мигает освещение, раздаётся щелчок, лампы гаснут, сцена погружается в темноту. Кто-то вскрикивает, стулья сдвигаются. В наступившей тишине слышится учащённое дыхание за столом. Долгая пауза. Затем свет снова мигает. Освещение постепенно восстанавливается, зона комиссии остаётся в полумраке.

АНЧУТКИН (поглядывая на лампы). Друзья, предлагаю на сегодня закончить. День был непростым. Все мнения будут учтены.

Актёры молча стоят у кулис, глядя на Анчуткина. Комиссия поднимается и направляется к выходу. Первый член комиссии дважды оглядывается на труппу. У выхода Анчуткин оборачивается к актёрам, разводит руками.


КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ 

После обсуждения спектакля. Колоненко, Медкевич, Тобольцев и Игорь остаются на сцене. В гримёрка находятся Скурихин, Наталья и Лена. Нет Славы и Даши. Все в движении, не могут усидеть.

МЕДКЕВИЧ. Что делать будем?
КОЛОНЕНКО. Формально у нас всё в порядке, я говорил. Есть паспорт спектакля, документы приёмочной комиссии.

(Подходит к роялю, раскрывает папку, роется в ней).

ИГОРЬ. А как правильно: цензура политическая или идеологическая?
МЕДКЕВИЧ. Это не цензура. Как выражается Налбандов в пьесе: я ни запрещаю и ни разрешаю, я даю совет старшего партийного товарища.
ИГОРЬ. Всё возвращается на круги своя.
ТОБОЛЬЦЕВ. А где Наталья Никаноровна?
МЕДКЕВИЧ. Она с Леночкой в гримёрке. И Скурихин там. У него давление поднялось.
ТОБОЛЬЦЕВ. Посмотрите, пожалуйста. Может, врач нужен.

Колоненко уходит проверить Скурихина.

ИГОРЬ (разваливается на стуле). Предлагаю прислушаться к мнению партийных товарищей. Алексей Иванович, может, перейдём в формат современного прочтения?

Тобольцев поворачивается к нему, слушает.

Поставим охранников с овчарками, пару строителей пристрелим, а в финале все умрём от голода. Хэппи-энд.
МЕДКЕВИЧ. Нашёл время дурачиться.
ИГОРЬ. Тогда чучело Сталина сожжём.
МЕДКЕВИЧ. Игорь!

Колоненко возвращается из гримёрки вместе со Скурихиным, Натальей и Леной.

ТОБОЛЬЦЕВ. Как вы, Михаил Игнатьевич?
СКУРИХИН. Не дождутся.
ИГОРЬ (встаёт со стула, уступает место Скурихину). А если серьёзно, то хорошо бы лонжу найти.
ТОБОЛЬЦЕВ. Бог из машины?
КОЛОНЕНКО. Какую лонжу?
ИГОРЬ. Страховку. В цирке помогает не разбиться.
НАТАЛЬЯ. А давайте как в театре на Таганке. А, Алексей Иванович? Когда им запрещали, они к общественности обращались. Их известные люди защищали.
МЕДКЕВИЧ. Таких у нас нет.
ИГОРЬ (облокачивается на крышку рояля). Надо Аллану Чумаку написать.
МЕДКЕВИЧ. Хватит тебе, в самом деле. И от инструмента отойди.
ЛЕНА. Я папу могу попросить.
МЕДКЕВИЧ. При всём уважении, но…
ИГОРЬ. Студентов привлечь, курсантов.
МЕДКЕВИЧ. Ага. Листовки расклеить, баррикады соорудить.
СКУРИХИН. А что? Я за! (Встаёт со стула, напевает.) «Каховка, Каховка, родная винтовка…».
КОЛОНЕНКО. Давайте без эмоций.
НАТАЛЬЯ. Как без эмоций! Они вон что творят! Надо было не пускать эту комиссию.
МЕДКЕВИЧ. Не впускать, не выпускать. Это уже не театр будет.

Наклоняется, трогает банку под стулом, словно проверяя, там ли она. Пауза.

НАТАЛЬЯ. А я бы и не выходила. Как хорошо Оленька Антоновна сказала: от этих бархатных стен нисходит очищающее свечение. Хотела бы я видеть.
ЛЕНА. И я тоже.

ЛЕНА подходит к стене и медленно проводит ладонью по бархату.

СКУРИХИН. Так нельзя. Маргулиес вон с бригадой не слушает начальство и рекорды делает. А мы? (Голос его крепнет.) Носы повесили? Спрятаться хотим?
КОЛОНЕНКО. Погоди, Михаил Игнатьевич, не сгущай. Может, наладится всё.

Входит Еланская с большим серебряным подносом, заставленным чашками.

МЕДКЕВИЧ. Долго жить будете, вспоминали вас. Давайте, помогу… (Перехватывает поднос.)
НАТАЛЬЯ. Кофе? О Боже! Как вовремя! Оленька Антоновна, вы нас спасли.
ЕЛАНСКАЯ. Стараюсь. Я ведь у вас ещё и повариха теперь.

Все берут чашки. На несколько секунд в гримёрке устанавливается почти домашнее спокойствие. Голоса стихают.

ЕЛАНСКАЯ. Это не моё дело, конечно, но почему бы вам, Алексей Иванович, не обратиться к заказчику?
НАТАЛЬЯ. Точно! Сразу надо было сделать.
КОЛОНЕНКО. Ещё не поздно. Может, сначала Михаил Игнатьевич поговорит с директором? Они вместе работали.
СКУРИХИН. Вместе – это слабо сказано! Ваня у меня на участке начинал, мальчишкой.
НАТАЛЬЯ. Вот и позвони ему. Да, Алексей Иванович? Или это не по рангу?
КОЛОНЕНКО. Сейчас не до этикета. (Смотрит на Тобольцева, тот кивает.) Звони, Михаил Игнатьевич.

Скурихин осторожно садится, набирает номер. Игорь быстро включает громкую связь. Все невольно прислушиваются.

Директор. Анчуткин? Боюсь, уже пора ставить другой спектакль – не о строительстве, а о развале.

Колоненко и Тобольцев переглядываются. Наталья отставляет чашку.

СКУРИХИН. Что, всё так плохо?
Директор. Хуже не было. Ладно… Ты сам-то как, Михаил Игнатьевич? Как на сердечном фронте? По-прежнему в форме?
СКУРИХИН (оглядываясь). Ваня, тут громкую связь включили.
Директор. О, извини, извини. Дай мне режиссёра. (Тобольцев берёт трубку.) Алексей Иванович, в какой стадии подготовка спектакля?
ТОБОЛЬЦЕВ. Полностью готов.
Директор. Когда планируете генеральный прогон?
ТОБОЛЬЦЕВ. В пятницу, в семь вечера. Люди приглашены.
Директор. Замечательно. Я сам постараюсь прибыть. Продолжайте работать. С Анчуткиным вопросы решу. Всего доброго!

Несколько секунд все молчат, осмысливая услышанное. Еланская молча собирает чашки и уходит.

НАТАЛЬЯ (с облегчением обмахивает лицо рукой). Уф!
ЛЕНА (радостно хлопает в ладоши). Значит, будем играть!
КОЛОНЕНКО. Пока – да.
ЛЕНА. А потом?
КОЛОНЕНКО. Потом, боюсь, и будет самое трудное.
ЛЕНА. Почему?

Колоненко не отвечает.

ЛЕНА. Ой, пойду Славе позвоню! (Бросается к телефону)
НАТАЛЬЯ (Лене). Пусть он и Дашеньку обрадует.
ИГОРЬ. А где они?
СКУРИХИН. На смене, где же ещё. Комбинат на круглых сутках. Срочный заказ.

Идёт по сцене, заложив руки за спину, поднимает голову, смотрит вверх.

Ну-с, куда прикажите ещё позвонить?
НАТАЛЬЯ (звучно целует Скурихина в щёку). Миша, какой ты молодец!

ИГОРЬ выходит вперёд, торжественно объявляет.

ИГОРЬ. А сейчас – традиционная музыкальная терапия.
НАТАЛЬЯ. Да! Да! (Медкевичу.) Боря, ну что ты сидишь?! Давай за «фанеру», давай, давай! Снимаем стресс! При всём при том. Боря, ну!

МЕДКЕВИЧ садится за рояль, играет песню Свиридова на стихи Бернса «Честная бедность» (в укороченном варианте). Вокруг Натальи постепенно собираются остальные. Сначала Наталья поёт одна. Постепенно к ней присоединяются остальные. К концу песня превращается в общий, почти протестный хор.

Кто честной бедности своей
Стыдится и всё прочее,
Тот самый жалкий из людей,
Трусливый раб и прочее.

При всём при том,
При всём при том,
Пускай бедны мы с вами,
Богатство – штамп на золотом,
А золотой – мы сами!

При всём при том,
При всём при том,
Могу вам предсказать я,
Что будет день,
Когда кругом
Все люди станут братья!

На последнем слове все резко замолкают. Слышится громкое завывание сирены скорой помощи. Несколько мгновений в театре сохраняется напряжённая тишина. Шум на улице стихает.



ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

Перед действием (как вводная часть) звучит отрывок из шестой части сюиты Г. Свиридова «Время, вперёд!» Звуковой фон: из репродукторов – то голос Левитана, то Ельцина, то треск заводского гудка, то марши, то тихий стук метронома. С началом картины звуки прекращаются.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Кабинет Анчуткина. Обстановка почти та же, что и во втором действии. С шуршанием работает кондиционер. На столе рядом с телефоном – папка с надписью «Юбилейная программа». Анчуткин, Вангашов, потом – Колоненко.

АНЧУТКИН (по телефону). Хорошо, хорошо. Сколько человек? Понятно. Сделаем. Всего доброго! (Вешает трубку, Вангашову.) Павел, делегация прилетает по расписанию. Пять человек. Шеф, двое из министерства и комбинатовские. Как там с театром?
ВАНГАШОВ. Говорят, директор пообещал урегулировать. На прогон прийти, в эту пятницу.
АНЧУТКИН. На прогон? Так… Что по акционированию комбината? Уточнил детали?
ВАНГАШОВ. Постоянно звоню в Госкомимущество. Понимаю, что важно. Мне ведь тоже… отломится.

Анчуткин бросает взгляд на Вангашова.

АНЧУТКИН. Посмотрим, Паша, посмотрим. Не беги вперёд паровоза.

Встаёт, подходит к афише спектакля. Пауза.

Прогон не должен состояться.
ВАНГАШОВ. Может, с артистами поработать.
АНЧУТКИН. В каком смысле?
ВАНГАШОВ. Ну-у-у, там…
АНЧУТКИН. Погоди.
ВАНГАШОВ. Они предлагали к общественности обратиться. А этот…как его… СКУРИХИН, говорят, ходит, про винтовку напевает.
АНЧУТКИН (резко поворачивается) Что?!
ВАНГАШОВ. Песня такая.
АНЧУТКИН. А-а… Ладно, с Колоненко я сам поговорю, должен подойти (Смотрит на часы.) А с остальными… Подумай как.
ВАНГАШОВ. Уже подумал. Услышите скоро.
АНЧУТКИН. Надеюсь без криминала?
ВАНГАШОВ. Всё культурно. Мы тоже кое-что могём.

Стук в двери. Входит Колоненко.

АНЧУТКИН. Доброе утро! Присаживайся. Чайку? Или покрепче?
КОЛОНЕНКО. Не сейчас.
АНЧУТКИН. Павел, чайку!

Вангашов выходит.

А я бы не отказался. Вторую неделю на нервах. У вас-то как? Что надумали?
КОЛОНЕНКО. Где у нас – в горкоме или в театре?
АНЧУТКИН. Про горком я в курсе.
КОЛОНЕНКО. Да нормально всё.
АНЧУТКИН. Нормально, говоришь? Ну, ну…

Подходит к шкафу, достаёт коньяк, два бокала. Входит Вангашов с подносом, задерживает у двери.

АНЧУТКИН. Спасибо, Паша! Покарауль пока там (Кивает на коридор.)

ВАНГАШОВ ставит поднос с чашками, выходит. Анчуткин отодвигает поднос, наполняет оба бокала.

Сколько знаю тебя, ты всегда за других да за других. О себе не думаешь. Сейчас без работы?
КОЛОНЕНКО. Да-а-а… (Машет рукой.) На хлебозавод вернусь. Или в ПМК пойду, приглашали.
АНЧУТКИН. На хлебозавод? Инженером-электриком? Самому-то интересно? После такой масштабной работы. Стратегической, я бы сказал. В определённом смысле...

Анчуткин встаёт, недовольно смотрит на шуршащий кондиционер, выключает его, подходит к окну, приотворяет форточку. В кабинет врываются звуки автомобиля. Колоненко молчит.

Ты пойми, сейчас время больших перемен. Действовать в духе традиционной парадигмы – бесперспективная затея.

Пауза.

Слышал, в соседнем районе второй секретарь порвал партбилет перед телекамерой? Так вот, именно он, а не первый, стал председателем райсовета на постоянной основе.
КОЛОНЕНКО (наклоняет голову). Слышал, конечно.
АНЧУТКИН. Терять статус из-за идеологии, значит, поставить крест на карьере.
КОЛОНЕНКО. Понимаю. Предлагаешь прогнуться?

Анчуткин пристально смотрит на Колоненко. Качает головой, подходит к столу, нервно постукивает пальцами по папке «Юбилейная программа».

АНЧУТКИН. Сколько времени мы с тобой знакомы?
КОЛОНЕНКО. К чему такой заход? Хочешь выдать душевную речь?
АНЧУТКИН. Сколько?
КОЛОНЕНКО. Да уж почти двадцать. Ты на четвёртый курс перешёл, а я только поступил.
АНЧУТКИН. Я всегда с тобой был откровенным. И сейчас скажу честно. Не прогнуться, а трансформироваться, видоизмениться.
КОЛОНЕНКО. Да, Адам Леонидович, умеешь ты формулировать.

АНЧУТКИН. Ладно, ладно…

Отходит от окна, бросает взгляд на афишу. Звонит телефон. Анчуткин оглядывается на него, трубку не берёт.

Ты мне лучше скажи, как там Тобольцев ваш? Талантище! Ты бы поговорил с ним.
КОЛОНЕНКО. О чём?
АНЧУТКИН. Пусть тоже проникнется ситуацией.

Телефон снова звонит. Анчуткин медлит, берёт трубку, слушает, морщится. Потом говорит «Понял, перезвоню» и кладёт трубку.

КОЛОНЕНКО. Может, сам поговоришь? У тебя это профессионально получается.
АНЧУТКИН. Эх, Пётр, Пётр… знал бы ты, как мне всё это...

Наливает себе, выпивает. Колоненко пальцем отодвигает свой бокал.

Ты думаешь, мне удовольствие доставляют эти разговоры? Кто же знал, что так всё повернётся… (Смотрит на Колоненко так, будто не видит его.) Ладно, пусть Тобольцев зайдёт, если захочет. Или я подойду, куда он скажет... А директор вам не поможет. Не до юбилея ему, с комбинатом проблемы. Да… Но к общественности обращаться – это уже за гранью.
КОЛОНЕНКО (усмехается). Что вы так взъелись на спектакль? Показан ударный труд. Это же нормально в любые времена.
АНЧУТКИН. Там не столько труд, сколько гимн советской эпохи. Разве Фурсина не права? Если бы раньше, да по-тихому… Нет, сейчас никак нельзя.
КОЛОНЕНКО. То нельзя, это нельзя… Ничего не напоминает?  Нас обвиняете, а сами? (Встаёт.) Не выплесните ребёнка с водой.

Анчуткин машинально вертит бутылку в руках, но не наливает себе.

АНЧУТКИН. Вечером ужин с москвичами. Приходи, узнаем последние новости. Из первых, так сказать, уст. Приходи, приходи.

Колоненко уходит. Телефон звонит снова. Анчуткин делает шаг к аппарату, останавливается, медленно садится в кресло.


КАРТИНА ВТОРАЯ

Массовая сцена. Театр. После репетиции. Актёры собираются домой. Тобольцев, Колоненко, Медкевич, Скурихин, Наталья, Лена, Игорь, Слава, Даша, Еланская.

В гримерке раздаётся возмущённый голос Натальи: «Боже, какое варварство! Кто это сделал?» Скурихин и Медкевич спешат туда, выходят, в руках у Медкевича овальное настольное зеркало. На нём красной губной помадой крупно и жирно написано «Играть – значит предать!»  Медкевич ставит зеркало на рояль. Красная надпись сразу бросается в глаза. Актёры один за другим подходят ближе.

КОЛОНЕНКО. Это что?
ИГОРЬ. Красиво. Почти афиша.
СЛАВА. Н-не смешно.
ТОБОЛЬЦЕВ. Кто написал?

Медкевич проходит по сцене, заглядывая за кулисы.

ЛЕНА. Это про наш спектакль?
ИГОРЬ. Обратите внимание, в зеркале отражается афиша спектакля… О, а это уже интересно! Алексей Иванович, посмотрите с этого места (Подводит Тобольцева.) Видите, видите?
НАТАЛЬЯ (делает шаг к зеркалу). Что там?
ИГОРЬ. С афиши в зеркале отражается слово «Время», а на слово «вперёд» накладывается с зеркала слово «предать». Что получается?
ЛЕНА. Время… предать.

Долгая пауза.

МЕДКЕВИЧ. А если это правда?
КОЛОНЕНКО (резко). А если неправда?
НАТАЛЬЯ. Только не ругайтесь, ради бога! И так страшно.
КОЛОНЕНКО. Извините, я покурить.
НАТАЛЬЯ. Подожди, я с тобой.
КОЛОНЕНКО. Ты же не куришь?
НАТАЛЬЯ. Пойдём, пойдём.
МЕДКЕВИЧ. Надо у Ольги Антоновны спросить. Может, она видела кого-нибудь.
СЛАВА. Я п-позову.

Слава идёт к дверям. Все смотрят ему вслед.

ИГОРЬ. Что дальше? Закрываем спектакль, расходимся по домам?
ДАША. Спектакли могут быть разными. Только запрещать ничего не надо.
ИГОРЬ. Правильно!  Мы – актёры. Сегодня играем палачей, завтра – святых. Зритель не исторической справедливости хочет, а хлеба и зрелищ.
ДАША. Зачем ты нас обижаешь?

Игорь снимает очки, протирает, не глядя на Дашу. Медкевич качает головой. Лена отводит взгляд.

ЛЕНА. Это он шутит.
МЕДКЕВИЧ. Защита такая.

Заходят Колоненко и Наталья.

НАТАЛЬЯ. Алексей Иванович, давайте почистим, а? Как мы без зеркала!
СКУРИХИН. Всё, хватит! Развели тут… гадания.

Берёт зеркало в руки с таким видом, будто хочет разбить его. Входят Слава и Еланская.

НАТАЛЬЯ. Ой, Оленька Антоновна, посмотрите! Какое варварство! Кто это мог сделать?

ЕЛАНСКАЯ вглядывается в надпись, потом медленно оглядывает всех.

ЕЛАНСКАЯ. Я почищу (Осторожно берёт зеркало, уносит.)
ТОБОЛЬЦЕВ. Давайте по домам.
СКУРИХИН. Подождите, Алексей Иванович. На два слова.

Уводит Тобольцева в сторону. Актёры не расходятся, разговаривают у рояля.

СКУРИХИН. Рядом с зеркалом лежала записка.

Потягивает свёрнутый листок. Тобольцев читает записку. Сжимает  в руке. Колоненко забирает листок, разглаживает.

КОЛОНЕНКО. Это уже серьёзно. Что будем делать?

Тобольцев пристально смотрит на руки Колоненко, потом обращается к труппе.

ТОБОЛЬЦЕВ. Завтрашний прогон придётся отменить. Послезавтра премьера, теперь она тоже под вопросом. Рядом с зеркалом Михаил Игнатьевич нашёл записку (Скурихину.) Прочитайте, пожалуйста, вслух.
СКУРИХИН. Я не буду. Извини, Алексей (Отходит в сторону.)
КОЛОНЕНКО (читает). «В городе есть влиятельные силы, которые выступают против вашего спектакля. Хватит квакать в коммунистическом болоте. Если будете продолжать, пожалеете. Недоброжелатели».

Долгое молчание. Никто не решается заговорить первым. Где-то в глубине театра хлопает дверь. Слышны звуки проезжающих машин.

МЕДКЕВИЧ. Неформалы?

Все переводят взгляды на Славу. Лена испуганно прикрывает рот рукой. Слава бледнеет, делает шаг назад.

СЛАВА (заикаясь больше обычного). Да к-как вы… Мы же н-не фашисты к-к-какие-то!

Игорь берёт у Колоненко записку, долго, словно запоминая, смотрит на неё, складывает, прячет.

МЕДКЕВИЧ. Ещё взорвут что-нибудь в зале.
НАТАЛЬЯ. Надо в милицию сообщить.
ТОБОЛЬЦЕВ. Пока не обеспечим безопасность, людей приглашать нельзя. Наталья Никаноровна, Лена, напишите, пожалуйста, объявление об отмене прогона. Просьба всем: предупредите, кого можете. Всё. По домам!

Актёры расходятся поодиночке, не глядя друг на друга. Тобольцев остаётся один. Долго смотрит на пустую сцену. Снаружи раздаётся звук сирены, множество автомобильных сигналов, потом неожиданно глухой, тяжёлый удар, металлический лязг. Секундная тишина и – отчаянные крики.


КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Театр. Поздний вечер. Сцена пуста. Легкий беспорядок после репетиции. Такой, когда покидают помещение поспешно. Тобольцев, потом Еланская.

Тобольцев идёт по сцене, поднимает какие-то бумаги, кладёт на стол, останавливается у изображения Мельпомены. Надевает маску комедии, затем – трагедии. Берёт меч и трубу. Подносит трубу к губам. Раздаётся резкий звук. Гаснут лампы.

ТОБОЛЬЦЕВ. Эй, кто там? Что за шутки?

Несколько секунд – полная темнота. Затем за кулисами вспыхивает мерцающий свет свечей, раздаются шорохи, стуки, звук приближающихся шагов. Появляется силуэт в светлой одежде с тяжёлым старинным канделябром. Тобольцев отступает на шаг.

ЕЛАНСКАЯ. Алексей Иванович, это вы?
ТОБОЛЬЦЕВ. Я, Ольга Антоновна. Что со светом?
ЕЛАНСКАЯ. Думала, у вас что-то. Труба вдруг заиграла.
ТОБОЛЬЦЕВ. Да, труба…Труба, похоже, отыграла. И меч… (Крутит в руках меч.)
ЕЛАНСКАЯ. Что случилось?
ТОБОЛЬЦЕВ. Меч заржавел, не просится в бой на страшную сечу, // Кончено всё. Счастье в могиле. В тоске безотчётной...
ЕЛАНСКАЯ. Блок. Только у него и просится, и не просится.
ТОБОЛЬЦЕВ. Разве так бывает?
ЕЛАНСКАЯ. Всегда – на перепутье, перед выбором.

Пауза. Тишина. Треск фитиля. Тобольцев смотрит на меч.

ТОБОЛЬЦЕВ. Где он, выбор? Раньше требовали одно, сейчас другое. Помните наш разговор четыре года назад, когда всё начиналось? Нам предлагали сжигать всё, чему поклонялись.  Теперь требуют поклоняться тому, что сжигали до нас. А завтра?
ЕЛАНСКАЯ. На себя, Алексей, не наговаривайте. Вы всегда служили искусству. Оно – вне времён. А власть – всегда насилие... Возьмите меч, пойдёмте.

Идут к заднику сцены. В тишине еле слышны скрип подмостков, шорох ткани. Еланская передаёт Тобольцеву канделябр, берёт меч, отодвигает край бархата, осторожно  проводит мечом по стене. Кусочки краски осыпаются, обнажая линии рисунков. Пыль в лучах света от свечи кажется позолоченной.

ЕЛАНСКАЯ. Здесь следы фресок. Здание воздвигалось как усадьба купеческого рода Игумновых, больших поклонников живописи. Они любили украшать стены деревьями, птицами, ягодами и цветами. Фрески никуда не делись. (Закрывает стену.) Так и в душах людей – под слоями идеологии таится вечное. Время соскребать краску, но осторожно, чтобы не повредить основу.
ТОБОЛЬЦЕВ (тихо произносит). Боюсь даже представить, что может быть в глубине души, за фресками.
ЕЛАНСКАЯ. Когда свобода в душе, никакая цензура не свернёт с пути. Ваш спектакль… Не думала, что буду причастна. Меня ведь за критику Маяковского сажали в подземную тюрьму…. Давно, в сорок четвёртом.

Замолкает. Тишина становится почти осязаемой.

ТОБОЛЬЦЕВ. Вы тогда, после смертного приговора за побег, в прошении о помиловании написали, что просить милости – не хочу.
ЕЛАНСКАЯ. Извините, Алексей, повторяюсь. Синдром пожилых людей. Недавнее забывается, прошлое стучится сильней. Да, с судом земным договориться можно, а вот там… (Еланская поднимает глаза.) Для меня было важно избежать третьего искушения, поклониться… Подождите минутку.

Вытаскивает из канделябра свечу, идёт за кулисы, возвращается с книгой. ТОБОЛЬЦЕВ, прищурясь, листает её. Свет канделябра выхватывает из темноты маску Мельпомены.
 
ЕЛАНСКАЯ. Это трактат датского философа Кьеркегора «Страх и трепет». Там мои закладки… Возьмите.
ТОБОЛЬЦЕВ (закрывает книгу). Я думаю о надписи на зеркале. Помните? «Ставить – значит предать». А запрещать разве не предать?
ЕЛАНСКАЯ (подходит ближе). Алексей, вы цельный человек, примите нынешнюю неопределённость как данность. Но избегайте гиперрефлексию, упрётесь в тупик… (Опускает голову, говорит глухо.) В сорок седьмом у нас в лагерном театре был поляк Вацлав, умнейший человек, замечательный актёр. Однажды, когда мы обсуждали моральное право артиста идти в такой, как мы говорили, «крепостной театр», он сказал: хорошо, что можно заниматься любимым делом и помогать тысячам заключённых преодолевать тупость лагерной жизни… Вы, Алексей, всё делаете правильно. Следуйте внутреннему чувству. Не отчаивайтесь. Помните, как дальше у Блока?  (Голос её становится почти торжественным.)
…Раз, в прекрасное утро, когда любопытное солнце
Встало и, тихо скользя лучами по стенам высоким,
В розу ударило, – роза раскрылась: зелёных побегов
Сотни бегут по колючим ветвям всё выше и выше...

Еланская протягивает Тобольцеву канделябр,  уходит в глубину сцены. Тобольцев идёт к столу, ставит свечи, садится, открывает книгу. Медленное затемнение.

КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ

Театр, утро. Небольшой беспорядок после недавней репетиции. На столе чашки, бумаги, раскрытая сумка. Тобольцев выглядит так, будто не спал. Медленно перелистывает книгу, останавливаясь на одном месте. Входит Колоненко.

КОЛОНЕНКО (показывает Тобольцеву газету). Читал? Ай да, Борис!
ТОБОЛЬЦЕВ. Что там?
КОЛОНЕНКО. Опрос известных людей города. Их отношение к юбилею. Не напоминает ли это пир во время чумы? Так и спрашивают.
ТОБОЛЬЦЕВ. Ловко подогнали.
КОЛОНЕНКО. Есть тут и о нашем спектакле. Некто Ф., ведущий музейный работник, отвечает: «Надо спросить у режиссёра, неужели он до сих пор верит в этот советский пропагандистский бред? Неужели он не понимает, что сейчас не время раскачивать лодку»? Читай. На третьей странице.

Тобольцев берёт газету, читает. На словах о спектакле задерживает взгляд. Потом медленно складывает газету.

ТОБОЛЬЦЕВ. Борис мог не видеть опроса. Газету кто подписал, главный редактор?
КОЛОНЕНКО. Чтобы Медкевич не знал, что будет в газете!
ТОБОЛЬЦЕВ. Мало ли.

Тобольцев откладывает газету. Идёт в гримёрку, возвращается с чашками.
КОЛОНЕНКО. Мог хотя бы предупредить. Вчера ужинали с москвичами. Интересно, за какие заслуги его пригласили. Неужели поддался?
ТОБОЛЬЦЕВ. Хоть бы и так. У него четверо детей, старшая в инвалидной коляске.

Смотрит на газету. Пауза.

ТОБОЛЬЦЕВ. Актёр-то он – виртуоз!
КОЛОНЕНКО. Кто бы спорил. Но как-то неприятно это всё. Столько лет вместе.
ТОБОЛЬЦЕВ. Спросим у него прямо, чего гадать-то.
КОЛОНЕНКО. Да. Борис хоть и скрытый, но искренний.

В гримёрке раздаётся бурление электрочайника. Тобольцев идёт туда, говорит на ходу.

ТОБОЛЬЦЕВ. Ты сам-то как на ужин попал?
КОЛОНЕНКО. Анчуткин и меня уговаривает. Надо, мол, приспосабливаться. Мимикрировать. Попросил и с тобой поговорить.
ТОБОЛЬЦЕВ. Так я и думал. Что сам-то собираешься делать?
КОЛОНЕНКО. А что делают, когда спектакль отыгран? Приступают к другому.
ТОБОЛЬЦЕВ. Меняем маски и костюмы?
КОЛОНЕНКО. Жизнь меняет.
ТОБОЛЬЦЕВ. Ух, как глубоко копнул!

Выходит с чайником и небольшим заварником. Ставит на стол.

Сейчас заварится.

КОЛОНЕНКО (открывает крышечку, вдыхает аромат). Красота… Спектакль, похоже, отменят, Анчуткин сказал. Надо спасать ситуацию. Может, ещё не поздно. Поговори с ним.
ТОБОЛЬЦЕВ. Ты думаешь?
КОЛОНЕНКО. И вообще вопрос о театре может встать. Видишь, сколько недоброжелателей (Трясёт газетой.) Кстати, что там с запиской?

ТОБОЛЬЦЕВ с силой проводит ладонью по лицу, заглядывает в чашку.

ТОБОЛЬЦЕВ. Сахара нет.
КОЛОНЕНКО. С запиской, спрашиваю, что?
ТОБОЛЬЦЕВ. Заявление я в милицию отнёс. Только записку не мог найти. Говорят, ИГОРЬ забрал, придёт, спросим.
КОЛОНЕНКО. А зачем она ему?
ТОБОЛЬЦЕВ (спокойно берёт чашку). Кто знает…
КОЛОНЕНКО. Ты, я вижу, какой-то спокойный стал. (Всматривается в Тобольцева).
ТОБОЛЬЦЕВ. Если честно, я уже и сам не знаю, как быть.

Встаёт, идёт по комнате, останавливается у старой афиши, разглаживает её. Потом подходит к двери гримёрки, но не входит.

Ты мне скажи, почему для тебя важно поставить спектакль?
КОЛОНЕНКО. Почему? Почему… Да хотя бы потому, что семью кормить надо. Труда много вложили.
ТОБОЛЬЦЕВ. Да я не о том.
КОЛОНЕНКО. О чём тогда?
ТОБОЛЬЦЕВ. Может, мы просто цепляемся за прошлое, а? (Оборачивается к КОЛОНЕНКО.) Конечно, оно нам ближе, понятней. Может, просто хотим убежать от неопределённости сегодняшней? Может, это всё на уровне психологии, а вовсе не идеологии? (Пауза.) Может, Анчуткин в чём-то прав?
КОЛОНЕНКО (резко поднимает голову). Ну, ты и вопросики задаешь... (Берёт книгу в руки.) С чего это тебя в религию потянуло?
ТОБОЛЬЦЕВ. Нет, погоди.

Подходит к Колоненко, забирает книгу, кладёт на крышку рояля.

Мы же видим, что кругом происходит. Живём вроде так же, всё привычно, дом, работа, телевизор, а люди по сторонам оглядываются. Ждут чего-то. Замечаешь? Может, не рекорды прошлого сегодня нужны, а… что?

КОЛОНЕНКО подходит ближе, внимательно смотрит на Тобольцева.

КОЛОНЕНКО. Посмотри-ка на меня. Не отворачивайся, в глаза смотри … Да-а-а. Ты спал сегодня?
ТОБОЛЬЦЕВ. Если ставить – предать, то и не ставить – предать. Разве не так? Невесёлый выбор.

Пауза. Слышны далёкий шум улицы, тиканье часов.

КОЛОНЕНКО. Так… Завтра баню на даче истопим, выпарю из тебя весь… негатив. Да, да, не усмехайся! И Адама приглашу, там и поговорите. (Искоса смотрит на Тобольцева). А эти, недоброжелатели, похоже, верно рассчитали с зеркалом… Ишь, как тебя дёргает. Идём домой, идём, идём. Поспать тебе надо.

Тобольцев не двигается. Колоненко берёт его под руку и с дружеской грубостью увлекает к выходу.



КАРТИНА ПЯТАЯ

Дача Колоненко. Облачно, собирается дождь. На старой яблоне сидит, нахохлившись, серая ворона, изредка хрипло каркает. Анчуткин и Тобольцев во дворе за столиком. Колоненко иногда выходит из домика; недолго постояв, заходит обратно, не желая мешать разговору. Вангашов за оградой, у машины.

АНЧУТКИН. Я понимаю, Алексей Иванович, у вас непростая задача. Вы вынуждены балансировать между долгом перед коллективом, уважением к материалу и необходимостью договариваться с властью.
ТОБОЛЬЦЕВ. Есть ещё обязательства перед заказчиком.
АНЧУТКИН. Спектакль, к сожалению, уже не спасти. Заказчик согласился, что тема не совсем актуальная.
ТОБОЛЬЦЕВ. Можно изменить формат показа. Выйти перед узким кругом: рабочими, бригадой Заболотного… Всё-таки юбилей.
АНЧУТКИН. Боюсь, и это уже неосуществимо. Понятно, что вы затратили много трудов на подготовку. Возможно, в будущем, когда ситуация стабилизируется, можно, как вы говорите, реконструировать постановку. Да…

Поднимается, опирается на стол.

Алексей Иванович, поверьте, я искренне хочу помочь театру. Для меня он не чужой. Мне будет искренне жаль, если всё завершится печальным образом.
ТОБОЛЬЦЕВ (поднимает голову). Что вы имеете в виду?
АНЧУТКИН. Дело, к сожалению, вышло за пределы наших с вами решений. Есть мнение, что театр настаивает на спектакле по идеологическим соображениям. Что вы умышленно мешаете обществу расстаться с советской мифологией.
ТОБОЛЬЦЕВ (усмехнувшись). Вот как! Есть мнение… И что же Фурсина предлагает?
АНЧУТКИН. Поймите, Алексей Иванович, даже я уже не могу влиять на ситуацию. У Фурсиной серьёзные связи с командой президента. Там работает её одноклассник.

Пауза. Начинает накрапывать дождь. Вдали гремит гром.

Да и не враг вам Фурсина вовсе. Попробуйте понять. Вообще она филолог, кандидат наук, по творчеству Фета, кажется, готовила. Да…

Тобольцев долго молчит. Лицо его неподвижно.

ТОБОЛЬЦЕВ. Хотите закрыть театр?

Анчуткин хочет возразить, но не решается. Тобольцев отходит к яблоне. Ворона издает резкий, сухой звук. Из домика выходит Колоненко.

КОЛОНЕНКО. Раскаркалась… Кыш, кыш! (Подбирает яблоко, кидает в ворону.)

На стук яблока у калитки появляется Вангашов. Оглядывает площадку. Поднимает руку, будто сигнализирует  Анчуткину о своей бдительности.

КОЛОНЕНКО. К дождю, говорят, каркают…
АНЧУТКИН. Да, посвежело. Чайку бы нам.
КОЛОНЕНКО. Может, покрепче?
АНЧУТКИН. Не сегодня, ещё дела.
КОЛОНЕНКО. Понял.
ТОБОЛЬЦЕВ (резко оборачивается, подходит к столу). Что нужно сделать? Поставить «Детей Арбата»? Поставим. Извиниться перед Фурсиной за грубость? Извинюсь. Уйти из театра? Уйду. Только труппу не трогайте.

Анчуткин смотрит в сторону. Ворона перелетает ближе, начинает капать дождь.

АНЧУТКИН (громко). Павел! Павел! Ты где? Заснул что ли?

Поверх забора появляется заспанное лицо Вангашова.

ВАНГАШОВ. Сморило слегка.
АНЧУТКИН (раздражённо). Убери это карканье!

За оградой слышен металлический лязг. Вангашов появляется в калитке с ружьём, похожим на обрез. Раздаётся оглушительный грохот. Выстрел уходит в небо, с яблони сыплются листья. Колоненко выбегает из домика, бросается к Анчуткину. Тобольцев быстро идёт к Вангашову.

АНЧУТКИН. Ты что, одурел!
ВАНГАШОВ. Да пули-то резиновые.
АНЧУТКИН. Уйди!

Вангашов скрывается. Тобольцев возвращается к столу.

АНЧУТКИН (резко встаёт). Пора мне, Пётр. Не провожай. Вы со мной, Алексей Иванович? Нет? Да, да, я вижу, вы баню истопили. Я не могу, извините. Счастливо оставаться!

Жмёт Тобольцеву руку, уходит.

КОЛОНЕНКО. Не в настроении Адам (Поворачивается к Тобольцеву.) Похоже, задел ты его… А теперь пошли, объяснишь.

Уходят. Карканье раздаётся снова, но уже негромко, в стороне. Гремит гром.

КАРТИНА ШЕСТАЯ 

Театр, сцена. Приглушённый свет кулис. Перед репетицией. За столом сидят Даша и Лена. Слава стоит, облокотившись на рояль. Колоненко ходит по сцене, поглядывает на часы, будто в ожидании. Иногда звонит по телефону. Слышен далёкий шум из костюмерной.

Входит Игорь в солнцезащитных очках. Не садится, стоит у афиши. Говорит устало, небрежно.

ИГОРЬ. Господа, хочу сообщить вам пренеприятное известие: я выхожу из игры.

Все переглядываются. Даша встаёт, приближается к Игорю. слава смотрит на его руки, лена переводит взгляд с Игоря на Колоненко. Игорь снимает очки, близоруко вглядывается, под глазом у него багровый кровоподтёк. Все отшатываются.

А где Алексей Иванович?

КОЛОНЕНКО (быстро подходит к нему). Приболел он. А с тобой что?
ИГОРЬ. В смысле?
СЛАВА. С-синяк откуда?
ДАША. И на шее ссадина.
ИГОРЬ. Да так… Неудачно поговорили.
СЛАВА. С кем?
ИГОРЬ (не реагируя на вопросы). Алексей Иванович спрашивал про записку. Вот она.

Достаёт из кармана помятый надорванный листок, протягивает Колоненко. видно, что костяшки пальцев у него разбиты. все переглядываются. Колоненко берёт записку, остальные тянутся взглянуть.
ДАША. Игорь, что случилось?
ЛЕНА. Тебе больно? (Делает шаг к нему).
ИГОРЬ (надевает очки). Благодарю за сочувствие. Как в Индии говорят, сочувствие во время несчастья подобно дождю во время засухи…А вообще я про то, что ухожу. Хочу попробовать себя в другом деле. Мне в театре нравится, но тесновато стало.
ДАША. Скажи правду – почему?
Пауза. Игорь пытается улыбнуться. Медленно, боком садится за стол.

ИГОРЬ. Да, хотел сказать... Та надпись, в гримёрке, «Ставить – значит предать». Я в курсе был. Эта хохма такая.
СЛАВА. К-кто это сделал?
ИГОРЬ. Пошло от одного типа, с Анчуткиным который ходит.
КОЛОНЕНКО. Вангашов?
ИГОРЬ. Именно. (Снимает очки, морщится, трогает щёку.) Он. Тип ещё тот! Слышали о бригаде Паши Старателя? Отморозки, всю заречную часть держит, рынки, кооперативы. Так это Вангашов и есть.
СЛАВА. У н-нас в цехе тоже разговоры были.
КОЛОНЕНКО. Вон оно что… (Садится за стол.)

ИГОРЬ надевает очки, встаёт.

СЛАВА. Никуда т-ты не уйдешь, перебесишься н-недельку и вернёшься.
КОЛОНЕНКО. Ты же театрал до мозга костей.
ИГОРЬ. Ладно (поднимает руку.) Адьос, амиго! (Уходит.)

Все молча провожают его взглядом. Колоненко встаёт, вытаскивает пачку сигарет; повертев в руках, прячет. Ходит по сцене. Пауза. Никто не решается заговорить. ДАША берёт со стола записку.

ДАША. Игорь встречался с теми, кто записку писал. Он нас защищал, театр.
СЛАВА. Я т-тоже так подумал.
ЛЕНА. Почему он не сказал?
КОЛОНЕНКО. Да, неласково мы с ним обошлись.
ЛЕНА. Ну почему, почему он не сказал!!!
ДАША. Игорь – настоящий мужчина.

Колоненко встаёт, идёт к афише, разглядывает.

КОЛОНЕНКО. Медкевич, Игорь, Алексей тоже… Как там Михаил Игнатьевич?
СЛАВА. Лежит. Никогда его т-таким не видел. Ничего не болит, а лежит. Н-не ест совсем.
КОЛОНЕНКО. Так бывает. Он же всю жизнь на страну работал, а тут «коммунистическое болото»… Я тебе диктофон кассетный дам с песнями, отнесёшь ему. Там и его «Каховка» есть.
ДАША. Дайте мне, я схожу.
КОЛОНЕНКО. Правильно, Даша. Ваш приход точно приободрит его.
ЛЕНА. А я у Натальи Никаноровны вчера была, она тоже дома, никого не хочет видеть. Ей до сих пор страшно. Она говорит, что буквы на зеркале появлялись сами собой.
ДАША. Что?
СЛАВА. К-как это?
КОЛОНЕНКО (качает головой). Она мне ещё тогда сказала, в курилке.
СЛАВА (Лене). А что меня с с-собой не взяла?
ЛЕНА. Я одна хотела.
СЛАВА. Почему?

Пауза. Все смотрят на Лену. С трудом подбирая слова, Лена начинает говорить.

ЛЕНА. Понимаете, я не смогу больше. Не потому, что не хочу, просто… Так получилось… Ещё в училище я мечтала сыграть Нину Заречную. Я так хотела быть похожей на Людмилу Савельеву, которая играла её в кино… Когда мне дали роль Фени в нашем спектакле, я расстроилась. Ну, какой тут внутренний мир! Я даже хотела отказаться. А Наталья Никаноровна посоветовала мне не изображать роль, а переживать её. Она сказала, что тогда откроются такие глубины, как у Шекспира…
Лена говорит быстро, сбиваясь, не поднимая глаз, сжимая пальцы.
Феня боится рожать, рвётся к мужу, под крыло. Она гордится им, ей тяжело, но она терпит и даже поддерживает его в работе. НАТАЛЬЯ Никаноровна говорила, ничего не может быть возвышенней и прекрасней, чем когда женщина ищет защиты у мужчины! Я так готовилась сыграть эту роль, тысячу раз представляла, как Феня в благодарность за нежность мужа обнимает его дрожащими руками, кладёт лицо на грудь и плачет от счастья…
Лена срывается, голос дрожит.

И вот теперь ничего этого не будет.

Даша тревожно переводит взгляд с Лены на Славу.

СЛАВА. Н-не расстраивайся, всё наладится.

Подходит к ней, берёт за руку, гладит.

ЛЕНА. Не наладится. Папа просил меня не играть в спектакле.
СЛАВА. Что?!
ЛЕНА. Да, да!

Лена отступает на шаг, прячет руки.

СЛАВА. Не играть? И т-ты согласилась?
ЛЕНА. После того, как мы остались без мамы, я всегда слушаю его.
СЛАВА. К-как же так!

Лена опускает голову.

ЛЕНА (Колоненко). Вы меня не прогоните?

Говорит почти шёпотом, не поднимая глаз.

КОЛОНЕНКО (встаёт). Ничего, ничего... Я думаю так: чем бы дело ни кончилось, жизнь продолжается. И эти неприятности переживём. Переживё-ё-ём! (Ударяет кулаком в ладонь.) Мы ещё повоюем!

Берёт со стола папку.

А репетицию пока перенесём... Леночка, я сегодня на машине, подвезу домой. Кто ещё с нами?

ДАША (Славе). Задержись, поговорить надо.

Колоненко и Лена уходят, Даша остаётся у стола, Слава смотрит на дверь.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Театр. Включается шестая часть сюиты Свиридова. На сцене Даша и Слава. Между ними происходит разговор, иногда музыка нарастает, заглушая слова, ясны лишь некоторые реплики. Слава сидит за столом, подавленный. Даша стоит у рояля, напряжённо смотрит на него.

ДАША. Нельзя допустить, чтобы спектакль сорвался. Ребята в цехе ждут. Весь комбинат ждёт!
СЛАВА. А что м-мы сделаем? Видишь, что творится. Может, потом, к-когда всё утихнет. Ко дню металлурга поставим.
ДАША. Через год? Нет, нет, надо сейчас, сейчас. Это о нас спектакль, неужели ты не видишь? О нашем комбинате, о наших ребятах, о Заболотном, о тебе, обо мне… Пусть и в другом времени, но о нас. Сейчас надо!
СЛАВА. Говорят, к-концерт на замену готовят. Как на первое мая.
ДАША. Ты что, глухой! Какой концерт! Надо сделать так…

Музыка становится громче. Даша возбуждённо ходит по сцене, её речь почти теряется в музыке. СЛАВА подходит ближе, чтобы расслышать слова.

СЛАВА. Т-ты и замахнулась! А свет, музыка? Как минимум, б-без Игоря не обойтись. Да и без Ольги Антоновны…
ДАША. С Ольгой Антоновной я говорила, она поможет. А Игорю завтра скажу. Никуда не денется, согласится, как миленький.
СЛАВА. Да уж! Вон как на тебя смотрит! Как… к-кот на сметану.
ДАША. Фу, сказал тоже мне.
СЛАВА. Слушай, Даша, ты помнишь, что М-Медкевич говорил? Что настала п-пора строить будущее. Может, нам тоже надо…
ДАША (резко обрывает его). Ты что, белены объелся?
СЛАВА. Подожди, не ругайся. Спектакль, к-конечно, сыграть надо и… и… ставить его потом надо. Но ведь это для нас п-прошлое. Это для них, тех строителей, было будущее. (Подходит к афише.)  Нам тоже про сегодня надо ставить, к-которое станет будущим.

Пауза.

ДАША (язвительно). Да, конечно, про сегодня! Ты слышал, что директор по телефону сказал? Ставить уже не о строительстве комбината, а о развале. Ты этого хочешь? Ты пойми, это не спектакль запрещают, это нас запрещают, нас, нас!
СЛАВА (смотрит в сторону). Ладно, ладно. Это я т-так.

ДАША смягчается, подходит к Славе.

ДАША. Давай сначала дело сделаем, потом будем думать.
СЛАВА. Хорошо. Алексею И-ивановичу расскажем?
ДАША. Ни-ко-му. Некогда обсуждать.
СЛАВА. А ч-что если…

Музыка громче. Даша и Слава говорят одновременно. Музыка стихает. Даша обрывает разговор. Подходит к висящим на стене символам, надевает маску комедии, берёт меч, подносит трубу к губам. Пытается извлечь звук. Слава подходит ближе.

СЛАВА. Так не получится. З-з-закрой глаза и попробуй сосредоточиться.
ДАША. А я хочу видеть!

Снова подносит трубу к губам. Раздаётся резкий, призывный звук.


ФИНАЛ

Перед действием (как вводная часть) звучит отрывок из шестой части сюиты Г. Свиридова «Время, вперёд!» Звуковой фон: из репродукторов – то голос Левитана, то Ельцина, то треск заводского гудка, то марши, то тихий стук метронома. С началом картины звуки прекращаются.

Театр. В третьей картине задействованы зрительный зал и часть публики.


КАРТИНА ПЕРВАЯ

Рабочие украшают сцену. Натягивают баннер с символикой комбината и надписью «Тагарскому металлургическому комбинату – 60 лет». Фоном звучит марш Свиридова, нередко используемый на мероприятиях. Перед сценой Анчуткин, Вангашов. Потом Колоненко

ВАНГАШОВ. Как мы сработали, Адам Леонидович?
АНЧУТКИН. Ты молодец, Паша, спасибо своим скажи.
ВАНГАШОВ. Обязательно. Только это… спасибо не хрустит…
АНЧУТКИН. Всё будет.
ВАНГАШОВ. А акции?
АНЧУТКИН. Посмотрим.
ВАНГАШОВ. И всё-таки неспокойно мне. Режиссёр сдался, но я ему не верю. Такие на всё способны.
АНЧУТКИН. Злой ты, Паша.
ВАНГАШОВ. Жизнью битый. Чую неладное.

Входит Колоненко.

КОЛОНЕНКО. Адам, я настаиваю, ТОБОЛЬЦЕВ должен выступить. Я не просто настаиваю, я требую. Иначе…
АНЧУТКИН (устало). Что иначе? Программа согласована, зачем эта митинговщина. Москвичи здесь, всё должно быть ровненько. Да…
КОЛОНЕНКО. Надо как-то объяснить отмену спектакля.
АНЧУТКИН. Вот ты и объяснишь.
КОЛОНЕНКО. Лучше сам режиссёр.
ВАНГАШОВ. Вам же сказали…
КОЛОНЕНКО (жёстко). А вы постойте в стороне.

Вангашов неторопливо отходит.

АНЧУТКИН. Опасный тип ваш ТОБОЛЬЦЕВ. Подстрекатель, смутьян.
КОЛОНЕНКО. Улыбаешься? Доволен?
АНЧУТКИН. Слушай, Пётр, давай, как решили. Всё уже согласовано. Скажешь зрителям, что по техническим причинам спектакль переносится. Идёт?
КОЛОНЕНКО. Даже в суде последнего слова не лишают. А у вас…
АНЧУТКИН. Не ворчи.

Колоненко, махнув рукой, уходит.

ВАНГАШОВ. Может, режиссёра изолировать?
АНЧУТКИН. В каком смысле?
ВАНГАШОВ. Увезти подальше, пока программа идёт.
АНЧУТКИН. Увезти, говоришь… Есть у меня кое-кто в структурах. Пойдём.

Уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Рабочие заканчивают украшать сцену. Праздничная музыка постепенно стихает. Входит Тобольцев, стоит перед сценой, наблюдает за работой. Потом Даша и Еланская. Следом сотрудник.

ТОБОЛЬЦЕВ (рабочему). Крепите лучше. Шары хоть и лёгкие, но нередко срываются. А вот здесь не надо, мешать будут участникам…

Входят Еланская и Даша.

ЕЛАНСКАЯ. Добрый день, Алексей Иванович, как ваше самочувствие?
ТОБОЛЬЦЕВ. А что с нами будет, Ольга Антоновна! Вот и сентябрь наступил. Как писал поэт, СЛАВА тебе, поднебесный радостный краткий покой!
ЕЛАНСКАЯ. Радуюсь громкому лаю, // Листьям, корове, грачу…
ДАША (прочувственно). Как хорошо мне с вами! Какие вы все… открытые. Спасибо!
ЕЛАНСКАЯ. Это благоволение свыше, Дашенька. За веру, смирение и любовь к людям.

Подходит к Тобольцеву, пристально смотрит на него и вдруг легонько гладит по руке. Тобольцев отводит взгляд в сторону. У кулис появляется Игорь, но не подходит, Даша издали кивает ему. Входит сотрудник, направляется к ним.

Сотрудник (показывает удостоверение). Алексей Иванович, нам нужно поговорить. Прошу пройти со мной.
ТОБОЛЬЦЕВ (читает). Комитет государственной безопасности СССР...  Хорошо. Я готов.

Даша, слегка задев плечом сотрудника, подходит вплотную к Тобольцеву.

ДАША. Алексей Иванович… Алексей…. Я помню. Даже падая – лети. Мы с вами. Всегда. Всегда-всегда!

Сотрудник берёт её за руку.

ДАША. Отпустите!
ТОБОЛЬЦЕВ. Не трогайте её!

Резко хватает сотрудника за руку. Тот морщится от боли. ДАША вырывается.
ЕЛАНСКАЯ, задыхаясь, приваливается к стене.

ДАША (бросается к ней). Ольга Антоновна, что, что?
ЕЛАНСКАЯ (держа руку у горла). Ничего, Дашенька, сейчас пройдёт. Когда-то… и ко мне пришли.
Сотрудник (потирает плечо, криво улыбаясь). Граждане, ну зачем вы так… Не волнуйтесь, мы только поговорим у нас, и Алексей Иванович вернётся. Всего лишь небольшая беседа.

Идут к выходу, из кармана Тобольцева выпадает красная записная книжка. (Пауза.) Даша и Еланская скрываются в глубине театра. Рабочие тоже уходят за кулисы. Свет постепенно меняется с рабочего на праздничный. Музыка усиливается.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Театр, сцена. Полный зрительный зал (в реальности). Начинается праздничный концерт по сценарию. Приглашённый из Москвы артист исполняет «Песню сталеваров». Затем происходят неожиданные действия. Представление. Апофеоз. (Песня даётся, возможно, в сокращённом виде – на усмотрение режиссёра).

Артист (поёт). Все девушки любят героев,
Да, жаль, замечать не хотят,
Какие ребята порою
У жарких мартенов стоят.

Когда огневой от кипенья
Осколками брызжет металл,
С героем горячих сражений
Сравнится любой сталевар.

Припев:
Надо, надо, чтоб все не забывали:
Сталь в работе – главная деталь.
Трактор – это сталь!
Танкер – это сталь!
Провод – это сталь!
Город – это сталь!
Поезда из стали,
И мосты из стали,
Перья у поэтов – это тоже сталь!

А всё-таки мастер с Урала
Не зря музыканту сказал,
Что песен о нас, сталеварах
Я мало покуда слыхал.

Пусть славится труд сталевара
В сиянье горячих лучей;
Прими эту песню в подарок,
Хозяин железных печей.

Неожиданно гаснет свет. Тишина десять-двадцать секунд. Из зрительного зала встают какие-то люди и в темноте идут на сцену. Вспыхивают два ярких прожектора, звучит громкая музыка. На экране начальные кадры хроники фильма «Время, вперёд!» в сопровождении шестой части одноимённой сюиты Георгия Свиридова. На сцене вышедшие зрители уже в рабочих спецовках тридцатых годов, с большими гаечными ключами. Начинают собирать машину времени. Движения рабочих ритмические, величавые, под музыку, в жанре буффонады. Исполняется своего рода танец Труда.
Из зрительного зала доносятся возгласы «Да это же бригада Ильи Заболотного!», «А вон Славка!», «И Даша крановщица здесь!», «Где?», «Да вон, рыжая!», «Ух, ты! я тоже хочу!», «И я!». Ещё несколько человек встают, идут на сцену, присоединяются к работам. Потом свет гаснет, тишина. Медленно загораются софиты. На сцене только машина времени, на ней плакат с надписью «Шагай, страна, быстрей моя, Коммуна - у ворот! Впе-рёд, вре-мя; Вре-мя вперёд!» Выходят ДАША и СЛАВА, снимают плакат, вешают другой, с надписью – «Время ушло, мы остались». Нарастает звуковой коллаж исторических событий: Москва, военная техника, голоса, крики, выстрелы. Всё стихает. Остаётся метроном. Его стук постепенно затихает. Идёт смена декораций. Эпилог.

ЭПИЛОГ

Несколько месяцев спустя. Зима. Театр. Полумрак. Чувствуется, что на улице метель, доносится завывание ветра. На сцене беспорядок, как после переезда. Опрокинутые стулья, реквизит на полу, листы бумаги, веер. Входит человек в зимней одежде, в пуховике с капюшоном, вносит большой свёрток. Ставит у стены. (Включается тихо, фоном, «Вальс» Георгия Свиридова из фильма «Метель»). Человек проходит по сцене, потирает руки от холода, дует на них, обогревая. Вешает на стену маски, меч, трубу, ставит стулья, складывает бумаги. Поднимает красную записную книжку. Вытирает. Прячет в карман. Подходит к роялю, пытается открыть крышку (её заклинило от пыли), чистит, легонько расшатывает. Проводит рукой по клавишам. Звучит музыка (глиссандо). Идёт к свёртку, вытаскивает пушистую ёлочку на крестовине, устанавливает у рояля, вешает на верхушку большую «Вифлеемскую звезду». В дверях возникает силуэт в длинном пальто и в шале. Это Еланская.

ЕЛАНСКАЯ (негромко). Вот и ёлочка пришла...

Человек оборачивается, сбрасывает капюшон.

ЗАНАВЕС

Примечание. Личность человека под капюшоном и сценическую механику финала определяет режиссёр. Лицо персонажа можно не показывать.

май 2026 г.


СОДЕРЖАНИЕ

Действие начинается в солнечный воскресный день 18 августа 1991 года на даче Колоненко, в канун Яблочного Спаса и Преображения. Собираются актёры театра. Для знакомства с ними подъезжает Анчуткин, ему показывают короткий фрагмент спектакля по пьесе Валентина Катаева «Время, вперёд!», который театр подготовил по заказу местного металлургического комбината к юбилею – 60-летию. Анчуткин слегка недоволен.

Второе действие происходит 20 августа в кабинете Анчуткина, где он предлагает участникам спектакля Тобольцеву и Колоненко внести изменения в постановку в духе времени, с учётом демократизации и разоблачения прошлого. Другой участник спектакля Медкевич в разговоре наедине с Анчуткиным соглашается повлиять на труппу и рассказывать ему обо всём, что происходит в театре.

В третьем действии актёры обсуждают ситуацию, связанную с изменением содержания спектакля. Анчуткин и его соратники, просмотрев фрагменты, категорично выступают против постановки. Актёры ищут варианты сохранения спектакля. Связываются с заказчиком, директор комбината обещает театру поддержку, актёры приободряются.

Однако коллективу начинают чинить препятствия. В четвёртом действии появляется надпись на зеркале в гримёрке «Ставить – значит предать», подбрасывается угрожающая записка. У режиссёра происходит разговор со старейшим работником театра Еланской, бывшей репрессированной, которая поддерживает его. Уходит из театра осветитель-декоратор Игорь, отказывается от участия в спектакле молодая выпускница училища Лена. Молодые актёры Даша и Слава из бригады прокатчиков комбината Героя Соцтруда Ильи Заболотного, заручившись поддержкой Еланской и Игоря, готовят свой вариант.

Юбилейное мероприятие приближается, вместо спектакля власти решают дать концерт.
Торжественный вечер открывает «Песня сталеваров», которую исполняет приглашённый певец. Зрительный зал переполнен. Неожиданно гаснет свет, в темноте с мест встают люди, идут к сцене, исчезают за кулисами. Это бригада Заболотного, узнав об отмене спектакля, по инициативе Даши и Славы выходит на сцену вместо актёров, начинает строить машину времени… В конце пьесы – эпилог.