Для себя

<<<;>>>

Глава 1

— Я её не вывожу! — женщина втолкнула девочку лет четырнадцати в кабинет инспектора по делам несовершеннолетних, и вошла сама, — Забирайте, куда хотите! Она плохо влияет на сестру! Ворует, и её подначивает! Школу прогуливает! Всё с парнями трётся! Приходит пьяная! Дома не ночует! Я больше не могу.

— Присаживайтесь, — спокойно пригласила инспектор, Виктория Владимировна, — Паспорт Ваш можно?

— Да, вот. Вот: это мой, это её, тут её медкарта, свидетельство о рождении, характеристики из школы за прошлые года...

— Да Вы присядьте, я всё посмотрю...

Девочка демонстративно развалилась в кресле, в углу кабинета, оторвала от стоящего рядом фикуса листок, и теперь полосовала его ногтем, разложив на коленке.

— Вы у нас на учёте. С вами регулярно проводятся профилактические беседы о воспитании и надлежащем исполнении, как родительских обязанностей, так и исполнения устава школы... Да, Инга?

— Ага.

— Ну и что? Мама тебя по-прежнему бьёт?

— Неа. Ссыт. Орёт только.

— А ты, по-прежнему, прогуливаешь уроки?

— Ага. А чё там делать-то? Там только дебилы сидят, прилежных из себя строят.

— А твой бунтарский дух не может усидеть на уроках, да?

— А на фига?

— Чтобы получить образование. Как все те прилежные "дебилы". Они-то школу закончат и пойдут поступать, а ты куда?

— В мамки пойду. Или в проститутки. Или колёса толкать таким прилежным, чтобы им училось веселей.

— Она ещё паясничает! — взвивается мать, — Закрой свой поганый рот, если тебе сказать нечего!

— Ой, не позорься, дура старая, — поглядывая на инспектора, огрызается девчонка, — Ты просто завидуешь, что просрала свою молодость за книжками.

У матери на глазах наворачиваются слёзы. Она, не вставая со стула, бросается на стол инспектора, и говорит тихо, сдавленно:

— Виктория Владимировна, Вы знаете нашу семью! У меня два высших образования! Я всегда стремилась дать своим девочкам только лучшее! Я всё для них делаю!...

— Да, и о себе не забываете: от Вас перегаром пахнет, Ирина Андреевна.

Женщина вскакивает и кричит:

— Да, я пью! Потому что нервы ни к чёрту! Потому что эта стерва довела! Мой муж умер при исполнении, а мне пенсию дали?! Фигушки! Мои девочки обеспечены государством?! Чёрта-с два! Я всё сама! Каждую крошку, каждую таблетку, каждую тряпочку — мне никто ничего не дал!

— Успокойтесь. Сядьте! — повысила голос инспектор. Девочка довольно улыбнулась, и дотерзав первый листок фикуса, оторвала второй.

— Инга, отстань от цветка! — Виктория Владимировна ощутила раздражение, и досадовала: ей нельзя терять самообладания на работе.

— Ладно. Больше не буду, — раскладывая листок на коленке, сказала девочка, продолжая улыбаться.

— Ваш муж был пьян, что является жесточайшим правонарушением при исполнении, и Вы это знаете! И как многодетной, Вашей семье регулярно помогают, и пособия у Вас есть, не надо ломать трагедию! И мы с Вами много раз говорили о вреде употребления алкоголя. Вы сами подаёте своим детям дурной пример, и сами же сейчас отказываетесь от воспитания несовершеннолетней, нарушая её конституционные права, и попадая под статью 156 УК РФ!

— Вы мне всё это уже говорили, и не раз. Лучше бы помогли вдове с тремя детьми, чем глотку драть и пугать статьями!

— Пишите заявление о временном помещении ребёнка в учреждение по социальным показаниям. Вот бланк. Сейчас приедут представители органов опеки, и будем оформлять.

— Это какие такие социальные показания?! Вы опять хотите всё свалить на меня?! Я от неё отказываюсь из-за неё же! Из-за её асоциального поведения! Это она виновата в том, что ей нет места в семье! Она! Не я!

— Ну тогда пишите заявление, что Вы отказываетесь от исполнения родительских обязанностей, и будем решать через суд вопрос о лишении Вас родительских прав.

— Опять угрожаете?! И статью мне припомните опять, 156ую, да? И 125ую? И какую там ещё?! Я — многодетная! У меня ещё две дочери! Вы не имеете права отнять у меня их, из-за этой шалашовки!

— Прекратите оскорбления!

— А можно мне написать заявление об отказе исполнения дочерних обязанностей? — шутит Инга из своего угла, — Чтобы мамочка совсем не чувствовала себя виноватой, чтобы я могла взять всю ответственность на себя?

— Заткнись, стерва! Знаешь, что ничего тебе не будет! Ты мне всю жизнь испортила!

— Бла, бла, бла...

Мать бросается на дочь с кулаками, но Виктория Владимировна усаживает её на стул одним прыжком и двумя отточенными движениями. Женщина сникает и сидит понуро, сложив руки на коленях.

— Самбо? — интересуется девочка.

— Инга, помолчи уже, в самом деле, — осаживает её инспектор.

<<<;>>>

Ирина сидит на скамейке, в зелёной глубине двора, с подругой и соседкой, Софией Альбертовной. С ними дочки — Иринина Дарина и Софьина Вера. Девочки едят мороженое, а матери пьют пиво. Ирина жалуется:

— Ты понимаешь, они со мной разговаривают, как с душевнобольной. И это в лучшем случае! А есть такие, презрительные-презрительные, с подначкой всегда. Как будто я маргиналка какая-то!

— Да все они — сволочи! Сидят в своих кабинетах, и жизни не видели! Что они знают? У них с детства всё на блюдечке: учителя таких любят, жизнь накатанная, как рельсы. Институт, замужество, работа, зарплата, повышения... А ты колотись за каждую копейку, жди каждый день сюрприза — нажрался милый, или работает, пропил деньги, или за квартиру заплатил...

— В том-то и дело! Они думают, что диктуют закон, и так везде! Будто все по закону живут! А по какому закону мою дочь выгоняют с уроков? Где она шляется?

— Так ведь, вроде, приняли указ, не выгонять детей с уроков?

— Я про то тебе и говорю! Где они, законы-то?! Они говорят: "Она сама ушла", а даже другие дети подтверждают: выгнали! Так ты, скотина, выгнала её с урока, увидела, что её в школе нет, так позвони, предупреди! Я же мать! Я бы прибежала сразу! А они, твари, молчат — закон же нарушили! Кто сознается?! А Инга и рада — доведёт, и свободна! Я знать не знаю, что она приходит на два урока, а потом где-то бегает целый день! С этого всё началось! С этого! Она нашла каких-то лоботрясов, они её научили и бухать, и воровать, и врать с три короба! А мне эта пигалица заявляет...

— Инга?

— Да эта, инспекторша: Вы сами подаёте детям плохой пример!

— Так и сказала?

— Да! И это при ней, при Инге! Как будто я во всём виновата! Да если б она Даринку не научила у меня деньги украсть, я бы, может, ещё полгода не знала ничего!

Вера вопросительно смотрит на Дарину, та пожимает плечами, мол, было дело...

— Так этот учебный год только начался, они и думают, что это ты за лето испортила дочь.

— Да всё тогда началось! В прошлом году, как её повадились гонять с уроков, так и пошло-поехало. Она связалась с этими парнями, а летом уже только к ним и бегала! И с началом учёбы уже сразу вразнос пошла, прошлым годом наученная, не мной!

— Да, нынче школа — сплошное проклятие... Я за Верку так переживаю! Она у меня покладистая девка, тихая, а там такие оторвы учатся! Ладно, она ещё мала, но что будет через пару лет?! У её одноклассниц уже сиськи растут. Физрук говорит, некоторые мальчики уже проявляют признаки полового взросления. А им по 11-12 лет! А моя Верка самая миниатюрная в классе, самая тихая, самая славная...

— Так она и будет на отличку: эти кони колокольчики мозолить будут вокруг её сисястых одноклассниц, а Вера будет учиться...

— В том-то и дело, что на отличку — где таких любят?! А колокольчики зачешутся, думаешь, они к сисястым побегут? Да эти коровы их одной титькой перешибут, а моя что сделает?

— Ах, ты в этом смысле?... Погоди... Ааааа, ты это имеешь в виду?!

— А то! Мне её страшно из дома выпускать! Все говорят: дети должны ходить по световым улицам, не подходить к чужим — кругом маньяки!... А у неё полкласса подрастающих маньяков! Может, Инга и школу прогуливает из-за таких же озабоченных дебилов — кто их там контролирует?!

— Да Инге нечего бояться. Думаю, она и сама не против совратить кого.

— Ты что?!

— А чего она с этими парнями всё лето таскалась?! Алкоголь в супермаркете воровать?... Тоже мне, интерес... Было бы ей хоть лет шестнадцать, так вали она на все четыре стороны, и живи, как знаешь, как хочешь, с кем хочешь! А она же соплячка ещё совсем, а туда же — играет во взрослую бабу!

— Ты думаешь, она уже?...

— А что тут думать? Ей же надо, чтоб её кто-то защищал на улице. В школе бы такого не случилось. А они её гоняли, гоняли, вот она и пристроилась где-то. Её тоже можно понять. Ходила, училась — нет, выставили. Уроды... Дарья, сбегай домой, принеси мне моей отравы.

— Какой?

— Ну моей. Которой я травлюсь каждый день.

— Сигарет матери принеси, — поясняет София.

— А. Сейчас.

— А можно я с Дариной схожу?

— Сходи, только быстро.

Девочки убегают в подъезд.

— Нехорошо с детьми про сигареты... — недовольно роняет Ирина.

— А про отраву с ними хорошо? — отмахивается София, — Ты мне скажи, Инга теперь насовсем в приюте, или как?

— Пока в приюте. Потом в детский дом переведут. Нет, не насовсем. Она может приезжать на каникулы, на лето... Меня же не лишили родительских прав, а только ограничили. А вот с Марусей как будет, не знаю ещё. Она мала. Я к ней, понятно, буду ездить, чтобы она меня не забыла, но на каникулы её вряд ли выпустят.

— Ты уже не многодетная теперь?

— Нет. Все льготы, субсидии — всё сняли.

— Ты же — вдова! Мать-одиночка!

— Я же в декрете числилась, по уходу за Марусей. А теперь она на попечении государства, и я должна идти работать, и предоставить справки, что мой доход не превышает минимума на меня и Дарью. Тогда субсидию вернут.

— А пособия?

— А пособия многодетной были, теперь их не будет.

— И чё сейчас, из-за одной субсидии бежать, устраиваться на работу? А через полгода тебе детей вернут, и можно увольняться?

— Через год. Ограничили на год. Потом, или вернут, или продлят ограничение, или лишат, к чёртовой матери. Но устраиваться куда-то всё равно надо, иначе, может и не лишат, но и не вернут, уж точно.

— И куда пойдёшь?

— Да, вон, хоть в поликлинику, полы мыть. Там и вредность, и зарплата маленькая, и день короткий. Можно будет ходить, овощи перебирать, за наличку.

— На овощах-то нормально платят?

— Да, я там давно уже, так без проблем. Рафик меня знает, как облупленную, — Ирина смеётся, — И бутылку принесёт, и сигарет купит, и овощей сам накидает, чтобы домой отнесла. Главное, у него картошка есть. А то у Ноя, например, одна капуста с помидорами — чё там жрать? А у Рафика есть всё. Картошки натаскаю, и можно помидоры или яблоки брать, так уж, для разнообразия.

Приходят девочки. У них бутерброды с маслом и сахаром. Дарина протягивает матери пачку сигарет.

— Вас только за смертью посылать!

— Вер, не стыдно объедать Дарину? Ты голодная? Сходи домой, поешь. У них итак ситуация...

— Она сама угостила.

— Конечно, сама. Не она на этот хлеб заработала, не она это масло раздобыла!

— Да, ладно, Сонь, перестань. Пусть едят. Не помираем с голоду.

— Ты, если что, Дарью к нам посылай. Хоть хлеба дам, молока... По-соседски.

— Спасибо, Сонь. Вот, я всегда знаю, что ты меня поймёшь и выручишь! Спасибо!

— Да ну, брось, какие проблемы. Мы же на одном горшке сидели, под один стол пешком ходили... Помнишь моего папашу?

Женщины хохочут. Девочки, улыбаясь, смотрят на них, с непониманием.

— Ой, Дарь, её папа нас так гонял! Терпеть нас не мог! А мы у него курево воровали... Смеху было!

— А помнишь, он нас дома застукал, когда мы пельмени вариться поставили?

— Ага! В холодной воде! И ждём, пока они закипят!

— Ты в окно выскочила, он к окну бросился, а я в двери!

— Так, в носках, и повыскакивали!

— Ладно, лето... Потом эта... Алиса? Тапки нам вынесла.

— Анька это была! Из того дома, где ненормальный дед жил, глухонемой!

— Точно! Анька! Мы этого деда боялись до смерти, а она ему что-то там руками помашет, и он всегда уходил.

— Да! И она не знала, что сказала ему! Она махала просто так!

И женщины, и дети хохочут в голос.

— Правда не знала? — спрашивает Вера.

— Правда! Мы думали, она язык жестов знает. Ну, раз у неё такой сосед, то, может, научил, или что... И спрашиваем: ты ему что сказала?

— А она плечами пожимает: я, говорит, откуда знаю?!

— Ты не знаешь язык жестов? А она: нет, конечно! Главное, уверенность — мне так папа всегда говорит!

— Ой, не могу... Папа говорит!... У неё папа тоже, тот ещё аферист! Их на свадьбу пригласили, он костюм взял в прокате, и пришёл в магазин. Помнишь, "Под горкой" у нас, был такой...

— Помню. Сельпо косолапое. Там надо было на отделах взвесить всё, что тебе надо, записать, потом пройти на кассу, озвучить, потом с чеком обойти все отделы, собрать что взвесила... А если где ошиблась — сама или кассир — идти перебивать...

— Да, и на тебя ещё, как на сволочь смотрят, типа: чё, сразу не судьба запомнить?

— Да-да, и вот, он заходит такой, удостоверением баньщика махнул перед носом кассирши: "Проверка". А заведующей на месте не было, девки там растерялись все... А он ходит: тут грязь, там сроки, где накладные на товар — сверять будем! Они за ним строем ходят, а он как заорёт: быстро все по рабочим местам!

— И что?

— А ничего! Забрал три бутылки дорогого вина, две бутылки водки, батон колбасы и брикет масла шоколадного, развесного, килограмма на два, не меньше. Это, говорит, на экспертизу. Говорит: к завтрашнему дню все замечания устранить, приедем с комиссией!

— И что?!

— И всё! Принёс домой улов: вино молодожёнам подарили, а масло жрали всем двором! Ты помнишь?

— Масло помню. А откуда оно взялось, я и не знала, вроде.

— Вот, Анькин папа притащил! Главное — уверенность!

Насмеявшись до слёз, женщины притихли. Ирина курит, София цедит пиво, девочки сидят рядом с мамами.

— А я ведь в этом сельпо под горкой работала, после школы. Там уже ремонт провели, назвали его "Раздолье", только самообслуживания ещё не сделали. Я там конфеты и печенье фасовала. Нажралась этих сладостей так — думала, диабет будет!

— Там, рядом, обрыгаловку сделали, то ли "Калинка", то ли "Снежинка"... У меня там папа грузчиком работал, а мама посуду мыла. Но недолго. Потом папа вернулся на конфетную фабрику, а мама в ателье, закройщицей. Она там начальницей была.

— Да. Обрыгаловка называлась "У Кристинки".

— Да, точно!

— Мы туда относили колбасу на бутерброды, хлеб, яица... Ну всё, что залежалось. И одна у нас ушла туда с колбасой, и пропала. А часа через три приходит — мать честная! — лыка не вяжет. Её поставили яица выдавать. А куда? На хлебе очередь, её спалят сразу, на развес нельзя — она чёрте-что навешает, соответственно, ни на рыбу, ни на мясо... А кто больно за яицами пойдёт? Отдаст десяток не тех, ну, невелика потеря... Вот, отправили её туда. Одна баба подходит и говорит: у вас там продавщица не в себе... Мы такие: ладно. Другой раз, мужик подходит: у вас там... Мы такие, да, знаем, у неё грипп. А потом смотрим, а она яица на вес продаёт. Взвешивает, считает, как путная... Пришлось её домой отослать.

— Блин, сколько работаю, ни разу не видала, чтобы кто-то яица взвешивал.

— И никто не видал, веришь? Покупатели были в шоке. Она ведь и цену озвучивает! Считает, как за килограмм, взвешивает и озвучивает — иди, мол, пробивай. В кассе ничего понять не могут, но пробивают. Думают, может, цены поменялись, или что...

— Умора! Это ж надо так напиться!

— Да, мы месяц над ней ржали!

— Чего пригорюнились, девчонки?

— Мы слушаем.

— Интересно?

— Смешно.

— Смешно им... Идите-ка, лучше, купите себе чего-нибудь. На, я тебе карту дам. Только не наглей.

— А на сколько можно наглеть?

— Ну... Газировки купите, по шоколадке, там,... По мороженке.

— Чего ты их балуешь?! Они только что по мороженке сожрали!

— Да пусть едят, если охота. Всё равно, всё для них... Иди, не слушай тётю!

Девочки, смеясь, бегут до магазина.

— Мы-то за добавкой не пойдём?

— Нет, у меня есть. Сейчас придут, пока допьём, пошлю их до дома — принесут из холодильника.

— А, ну ладно.

— Как ни крути, а дети у нас получились золотые.

— Да. Инга ещё одумается. Ей просто не повезло: школа эта дебильная, компания... Она одумается.

— Да, я тоже так думаю. Нам, в своё время, больше повезло со школой.

<<<;>>>

Дарине скоро пятнадцать. После уроков она моет пол в промышленно-строительном магазине "Всё для дома и дачи". Оформилась мать, и зарплату получает она же. Скоро лето.

Прибравшись, девочка ходит с тряпкой, протирая пыль на подоконниках, прилавках и товарах. Хозяйка магазина, пожилая строгая женщина, Фаина Игнатьевна, занята бумагами. Покупателей нет. До закрытия пятнадцать минут.

— Дарина, скоро сезон. Уборка будет мешать работе, так что, или до открытия, или после закрытия. Планируй своё время.

— Хорошо, я буду задерживаться дольше.

— Где вёдра 12 литров? Сколько их штук?

— Хозяйственные или строительные?

— Строительные, чёрные.

— Сейчас... Восемь.

— А 20 литров?

— Четыре.

— Надо заказать.

— Ещё леек мало, больших. Тут одна всего... И черенков больших не осталось.

— А тонкие есть?

— Тонких навалом. И длинных, и коротких. А больших совсем нет.

Фаина Игнатьевна делает какие-то пометки.

— Дарья, когда ты уже подрастёшь? Шла бы ко мне в продавцы... Ты весь товар уже знаешь.

— Я бы пошла. Школа мешает.

— И законодательство. Эксплуатация детского труда... Ладно, полы. А зарплату продавца я бы не хотела платить твоей матери.

— Мне скоро пятнадцать. Через год смогу оформиться сама на неполный день.

— Так то — неполный.

— Так ведь мы договоримся.

Фаина улыбается, не отвлекаясь от документов:

— Хорошая ты девочка. Я подожду... — И, словно опомнившись, поднимает голову, глядя на худую крепкую спину подростка, — Как мать-то? Всё пьёт?

Спина натягивается, как струнка.

Дарину бесит, что все, кому не лень, упрекают её мать за тягу к бутылке. Как будто сами они все такие правильные, все такие трезвенники, и будто им важно, как  Дарина с мамой живут! Это не их собачье дело! Хоть запейся мама совсем — они помогут?! Нет! Зачем спрашивают? Чтобы укоризненно поцокать своим поганым языком?!

Но девочка привыкла прятать свои чувства. Ей нужна эта работа, а значит, и Фаина ей нужна, как ни крути.

— По-разному, — сдержанно отвечает она.

— Хуже нет женского алкоголизма! — убеждённо восклицает хозяйка.

— Мама не алкоголичка. Просто у неё сложный период.

— Даш, сколько лет он может тянутся, этот "сложный период"?! Давно пора взять себя в руки, у неё же дети!

Фаина Игнатьевна видит, как напряженная спина девочки вздрагивает, как от удара, потом замирает, словно одеревенев, и спохватывается:

— Конечно, с тебя какой спрос... Она же твоя мама. Прости, детка, я не должна так говорить. Просто, я же давно её знаю, она была очень перспективной девушкой... Ты похожа на неё: такая же умная, памятливая... Только ты серьёзнее. Она ветренной была, наверно, это и сказалось...

Дарина медленно выдыхает, не оборачиваясь. Слёз нет, но ком в горле не даёт сказать что-то беспечное, сделать вид, что всё хорошо. Наконец, женщина замолкает, и девочка успокаивается в наступившей тишине. Она вспоминает про время, бегло смотрит на настенные часы, и идёт запирать входную дверь. Осмысленное действие успокаивает её окончательно, и она подходит к Фаине уже совершенно спокойно.

— Дебаркадер приберём сегодня?

— Да, если ты не торопишься. Подожди пять минут, я сейчас досчитаю.

Дарина идёт на дебаркадер и начинает разбирать картон. Холодно. Пахнет весной и сырой бумагой. Полумрак и тишина. Монотонная работа навевает размышления о том, о сём... В основном, о родителях. Мысли девочки перескакивают с одного на другое, и скоро уходят в воспоминания.

Папа был добрым. Наверно, даже, слишком добрым — чрезвычайно мягким и тактичным. Он никогда не повышал голоса, никогда не ругался, не кричал. Маруся его совсем не помнит. А Дарина помнит даже те дни, когда Маруси ещё не было... Мама была весёлой. Она смеялась громко и заразительно, а папа тихо улыбался, как будто стесняясь. Он часто носил Дарину на плечах, или  на руках, и она держалась за его могучую колючую шею. Инга чаще шла за руку с мамой. Они гуляли все вместе, часто — по любому поводу. Даже, если надо было сбегать за хлебом, они шли все вместе, по пути останавливаясь, чтобы девочки покачались на качелях, или покатались с горки, а родители стояли, обнимаясь. Потом эти прогулки стали редкими, и Дарина не заметила, когда это случилось, а когда заметила, почувствовала тревогу: что-то изменилось у них в семье, что-то неуловимое, но, очевидно, важное.

Потом Инга пошла в школу... Или она уже ходила в школу?... Да, наверно, ходила. Точно ходила. А Дарина ещё нет. Мама встречала Ингу из школы, забирала Дарину из садика, по утрам провожала их обеих, а если младшая заболевала, везде таскала её с собой. А папа... Папы становилось всё меньше.

Он регулярно навещал родителей. Раньше они ходили все вместе, но Дарина избегала бабушку с дедушкой, хоть и не могла этого объяснить. Они так хищно разглядывали её, так щупали её плечи цепкими пальцами, вместо объятий, что девочка ощущала холод в своём животе. Она боялась этих, совсем ещё не старых, людей, как боялась жутких ведьм и колдунов в мультфильмах — пока не видишь их, можно жить и радоваться, а как увидишь, так и цепенеешь. И вся их опрятная квартирка чудилась ей страшным неприветливым местом, где не стоит ждать ничего хорошего. Инга была равнодушна к походам в гости, они её и не радовали, и не огорчали, а вот мама горячо поддерживала Дарину:

— Коль, ну зачем настаивать? Не хочет, пусть не ходит: насильно мил не будешь... Что поделать, я с ней посижу.

Похоже, она тоже не рвалась на свидание со свёкрами лишний раз.

Потом Инга стала заниматься дополнительно к школе, стала бегать гулять, и папа начал навещать родителей один. Домой он от них не спешил, а заходил в маленький барчик, где бессменно за стойкой дежурил Гоша, по прозвищу Стаканыч. Посидев у него дольше, чем он сидел у мамы с папой, мужчина шёл домой, и вёл себя странно. Он был виноватым, как нашкодившая собака, и в то же время, умилённым, до, с трудом сдерживаемых, слёз. Созывал дочерей в гостиную, обнимал их, и всё повторял, какие они у него хорошие, какие чудесные, как ему с ними повезло... Это было так многословно, нудно и необычно, что Инга предпочитала садиться за учебники, огрызаясь на его настойчивый зов, а Дарина срочно ложилась спать. Если бы он и трезвый так себя вёл, возможно, она бы терпела подобную назойливость, но от того, что все его признания и комплименты сплетались с виноватым видом и душным перегаром, ей казались эти излияния чем-то плохим, неправильным, и это пугало её.

Мама сперва относилась к происходящему довольно смиренно, но позже начала ругаться с отцом. Всё требовала какого-то разговора от него, злилась, что он ходит к родителям...

— Коля, что они делают с тобой?! — приглушённо взывала она к мужу, когда девочки укладывались и гасили свет, — Зачем ты к ним ходишь, ты же сам не свой!

Дарина слушала мамины причитания и ещё больше боялась бабушку с дедушкой — они точно какие-то ведьмаки: это не её фантазии — мама тоже это видит.

В один из студёных выходных, Дарина сидела дома, а Инга была у кого-то из своих подруг. Мама готовила ужин, когда зазвонил телефон, и папа сказал ей, что придёт позже — зайдёт к родителям на минутку. Через час пришла Инга. Заглянув на кухню, она спросила:

— А папа где?

Мать не ответила, звонко расставив тарелки по столу:

— Идите есть.

Поев, Инга ушла куда-то, а вернувшись ещё через час, молча достала учебники и села за свой стол. Дарина сидела на диване, наблюдая за матерью, громыхаюшей посудой в раковине, в кухне напротив. Мама не включала свет, и в стремительно сгущающихся сумерках, она теряла очертания, всё больше походя на призрака. Время от времени, она подходила к окну, ломала спички дрожащими пальцами, и курила в форточку. Инга посидела у стола, потом составила книги на полку, сложила нужные в рюкзак на завтра, и так и не сделав ничего из заданного на дом, легла спать. А Дарина всё сидела. Двор проваливался в черноту зимней ночи гаснущими окнами, в вентиляции ветер выл так, что было слышно даже в комнате, красный огонёк сигареты одиноко мерцал у тёмного окна...

Наконец, мама засуетилась, тихонько прошла к Инге, через проходную комнату, поверила, спит ли, а на обратном пути остановилась перед Дарьей, глядя на неё в упор. И было что-то в её взгляде, и раздражённое, и нежное, одновременно. Она бросила дочери вещи, коротко приказав ей одеваться, и начала собираться сама. Дарина поспешно напялила на себя ворох одежды, обулась в коридоре, и стояла, вжавшись в угол, дожидаясь матери.

Мама вытолкнула дочь в подъезд, тихонько заперла дверь, и схватив девочку за руку, устремилась в морозную ветренную ночь.

В баре было накурено, но посетители уже расходились. Стаканыч прибирал столики. Отец сидел, положив руку на стойку, а голову на руку. Мама подошла к нему и встряхнула за плечо. Мужчина поднял лицо, забормотал что-то, и тут увидел Дарину. Его лицо исказилось гримасой ужаса, и он, схватив маму за пальто, закричал тонким, чужим, и даже каким-то нечеловеческим, голосом:

— Зачем?! Зачем?! Она на должна этого видеть!

Папа рыдал, а мама обнимала его потную вихрастую голову, повторяя:

— Ну, скажи мне, скажи: какое горе ты заливаешь? Что с тобой? Поговори, Коля, расскажи мне всё!

Но он только плакал, уткнувшись в жену мокрым страдальческим лицом.

Дарина смотрела на происходящее, как громом поражённая. Этот человек не был её папой. Это было что-то чужое, странное, почти неправдоподобное. "Заколдовали всё-таки", — со страхом думала девочка, прижимаясь к холодной гладкой стенке барной стойки.

А весной родилась Маруся. А через год на стало папы. Совсем. Он чем-то болел, но никто не верил, что это может быть серьёзно. А когда умер, ему делали вскрытие, и нашли в его крови алкоголь. Много. И даже говорили, что он хотел сам покончить с собой, но доказать этого не смогли. Хватило и алкоголя: с него сняли все регалии — так говорила мама, Дарина не знает, что это значит, но явно что-то нехорошее, отменили выплаты и премии, и выдали ей остатки голого расчёта, стандартную компенсацию на похороны, и выпотрошенное тело мужа из морга.

На похоронах его родители сторонились их. Оставить детей было не с кем, и серьёзная Инга развлекала маленькую Марусю за поминальным столом. Крепко сжав Даринкину руку, Ирина, всё же, подошла к старикам. Она, сдерживая слёзы, объяснила ситуацию, просила взять Марусю хоть на неделю, хоть по утрам:

— Мне, чтобы устроиться куда-то, надо хоть медкнижку сделать, на собеседования ходить, а девочки в школе. Они приходят вечером — кому я уже вечером нужна буду? Помогите! Мне бы только устроиться!

— А устроишься — куда её девать будешь? Тоже к нам?

— В сад оформлю! Путёвку дадут — мы же льготники!

— Раньше чесаться надо было!

— Раньше нужды не было!

— Конечно, не было! Ты троих натрахала, нас звала? Разрешения спросила?! А теперь, давай-ка, мы тебе помогать будем! — мать покойного была так зла, что даже шипела, а не кричала. Яростно шипела, как злая кошка, в самое лицо растерянной Ирины, и слюни брызгали в разные стороны.

— Это Колька выродков принимал, а нам чужого не надо! — поддакнул её муж.

— Каких выродков? — опешила Ирина окончательно, машинально отирая лицо, — Какого "чужого"?

— У нас в роду все — мужики! Мы никогда девок не рожали! Все жёны — приглашённые, все! И все рожают парней, наследников!

— А Коленька свинкой болел! Да! Я забыла, а потом вспомнила! Брат его, который на Камчатке сейчас, не заразился, а Коленька заболел!

— Вот ты, от кого натрахала своих девок, тем и неси! А к нам не смей подходить даже! Мы ****ской крови не признаем, и порочить память сына не дадим!

Дарина не столько поняла умом, сколько почувствовала — нутром? душой? сердцем? — что мама ничего не знала об этих разговорах. И что она ни в чём не виновата. И что папа об этих разговорах знал.

Она вспомнила, как бабушка крутила её в коридоре, оборачивая и боком, и спиной, больно хватая за плечи своими цепкими пальцами, словно Дарина  — какой-то фрукт на прилавке. Как смотрела злыми холодными глазами, даже когда её бледные губы растягивались в любезной улыбке. Как сказала когда-то, давно, провожая взглядом Ингу:

— Ни в мать, ни в отца — в заезжего молодца! — А папа испугался тогда.

Всё это, и многое другое, хранилось в памяти девочки нераспознанным, непонятым, а теперь обрело смысл. Но ведь мама никогда не оставалась одна — они всегда были вместе. Папа работал то в сутки, то в ночь, то в день — и всегда заставал её дома, с дочками, с кастрюлями, с шитьём... Они не покупали постельного белья, пелёнок и полотенец — это мама всегда шила сама. Сама вязала мочалки для мытья и для посуды — из шнуров, вязала шарфы и шапки, для всей семьи. Это было её увлечением и разумной экономией. Модные шапки, с длинными ушами, или с сотней косичек, стоили дорого, а Инга с Дарьей любили наряжаться необычно. Ещё она училась, заочно. На сессии её провожала и встречала вся семья, папа даже отпрашивал дочек с занятий. Сдачу экзаменов отмечали, как праздник, папа всегда покупал торт... У мамы не было ни друзей, ни подруг — только общие, с папой, и они, иногда, вместе ходили к ним в гости, а с институтскими она не заводила знакомств — там все "молодяшки". Даже Дарине ясно, что взять Марусю ей было бы негде, кроме как родить её от мужа. Родители любили друг друга. Ждали. Встречали. Скучали. Они никогда не ссорились. Мама, бывало, недовольно выговаривала папе, и он всегда стремился ей угодить. Единственное, в чём были их разногласия, это его родители, требующие внимания, после которого, папа напивался. И даже тут она не винила его, а просила рассказать, что происходит между ним и его стариками, а папа не мог...

— О, да ты уж всё прибрала!

Дарина вздрогнула и осмотрелась.

— Да, я тут... Я только не знаю, куда девать всё это, вот из того угла.

— Да, давай разберём. Вот это всё неси в мусор...

Работа шла быстро и ловко. Фаина прошлась по помещению, выбрасывая всё лишнее. Дарина ещё раз подмела пол, по освободившимся углам.

— Завтра протри огнетушители, щитки и двери. Не забудешь?

— Нет. С них и начну.

— Хорошо. А это тебе за сегодня, — хозяйка протянула девочке купюру, — За допнагрузку, так сказать.

— Спасибо.

— Ну, пожарная инспекция послезавтра приедет, с утра. Ты завтра всё помоешь, и мы их встретим, как путные.

— Завтра приедет товар в два часа. Надо его будет сразу разобрать, чтобы ничего не осталось в коридоре.

— Ты моя умница! Всё сделаем! Давай, побегай домой. Уже поздно.

Девочка вышла из магазина. Солнце садилось. Тёплый ветер гладил её лицо, обещая скорое лето. Она шла по улице, невольно возвращаясь к своим воспоминаниям, но вспоминать было, особо, нечего. Папа умер. Они остались одни. Идти на поклон к чужим людям мама не смогла, а своих не было. Инга прознала про эти разговоры — будто они, сёстры, не от папы, и почему-то поверила слухам, ползущим из единственного возможного источника... Их отношения с мамой начали портиться. Дальше — хуже. Мама никак не могла оправдаться. Сдать тест ДНК? Так отец умер. Эксгумировать его, чтобы доказать соплячке, что мама не врёт? Это слишком дорого. Маруся пошла в садик, мама стала мыть посуду в кафе на соседней улице, с обеда до полуночи. Там и начала выпивать. "Так легче". В моменте, может, и легче, а проблем становится всё больше... Из кафе она скоро ушла — разругалась там с кем-то, и теперь всё пропадает на базе, у Рафика. Там холодно и грязно, но она не видит этого, находя мифические плюсы даже в такой компании... Неправильно всё у них как-то, некрасиво, тяжело... Так не должно быть.

<<<;>>>

На лето приехала Инга. Она несколько раз она подступала к Дарине с серьёзным разговором, но сестра откровенно игнорировала её, уходя из комнаты.

Сейчас Дарья плотно устроилась на диване, разложив вокруг канцелярию, и писала доклады по биологии — ей дали месяц, чтобы исправить двойки в четверти, и она решительно настроилась сделать это, иначе будет тяжёлая беседа с представителями опеки. Они только и ждут, когда Дарина даст повод забрать у матери и её.

Инга оценила ситуацию, и поняв, что сестра сейчас находится в таком положении, что ей не убежать, подошла, и заняла кресло напротив.

— Даш, давай поговорим.

— Мне некогда, ты видишь?

— Успеешь, допишешь. Ты съехала по всем предметам, и это не удивительно, в тех условиях, в которых ты живёшь.

— Нормальные у меня условия.

— Нормальные?! Зачем ты споришь? Как ты не понимаешь, я же лучше тебе хочу! Мне остался последний год, я потом уеду поступать... Но, если ты будешь в детдоме, я смогу навещать тебя там.

— Нужна ты мне, господи... Как собаке.

Инга помолчала. Она смотрела на сестру с грустью, со снисхождением человека умудрённого, понимающего.

— Даш, там у тебя нет шансов провалить экзамены. Там ты учишься, потому что больше там делать нечего, понимаешь? А здесь ты сидишь в табачном дыму, и только и ждёшь, какой фокус мать выкинет. Думаешь о том, что поесть, где денег взять, где переночевать, а это, по-любому важнее параграфа по истории... А тебе надо думать об образовании.

— Да что ты ко мне привязалась, со своим образованием?! Эк тебе там мозги промыли!

— Это логика и правда жизни!

— А когда-то у тебя была другая правда: на хрен нужен диплом — и без него нормально!

— Я мелкая была, и дерзкая... Как ты сейчас. Я тебя прекрасно понимаю! И хочу помочь! Пока я ещё в детдоме, я тебя там со всеми познакомлю, помогу... Поехали со мной!

— Из года в год одно и то же... Ин, делай, что хочешь. Живи, как хочешь. Езжай, куда хочешь. Только отвяжись уже от меня!

— Тебе самой-то нормально так жить?! С мухами, с пьянками, с постоянными проверками и выговорами?! Не зная, что будет дальше?! Дарин, я желаю тебе добра...

— Иди, детдомовцам своим пожелай. У меня всё нормально, и я знаю, что делаю. Отвали.

— А вот "детдомовцами" бросаться не надо! Быть детдомовцем — не преступление!

— Вот именно! И назвать детдомовца детдомовцем — не оскорбление!

— Смотря, каким тоном!

— Любым! Ты мне тут игры в толерастию не изображай! У вас там свои правила — иди, соблюдай, а мной помыкать ты не будешь!

— Да я и не пыталась помыкать, Дарин! Я о будущем твоём беспокоюсь!

— А пока ты матери нервы трепала, не думала о будущем?!

— Я ей не наливала! А она... Она тоже о нашем будущем не пеклась, когда по мужикам бегала и сидела дома, все годы, пока папа работал!

— Не бегала она по мужикам!

— Много ты знаешь! Училась она... А на кой ляд она училась, чтоб потом посуду мыть по ночам?! Чтоб мы голодные сидели?! Она ничего сама не может! И ты будешь у неё в рабстве всю жизнь! Папа был, и ты будешь!

— Зато не брошу её на произвол судьбы!

— Вместе с ней и сопьёшься!

— Тебя винить не стану! Иди спокойно, учись, женись — что тебе надо, делай! Иди! И не мешай мне!

— Да наплевала я, в конце концов! Я могу и завтра обратно уехать! Насовсем!

— Катись, ради бога! Кто б заметил...

Инга выскочила из квартиры — ей нужно было пройтись и привести в порядок мысли.

Жалко сестёр. Маруська — ладно, чего она понимает. Вырастет в казённом доме, не так и плохо... Да, потом у неё будут проблемы, а у кого их нет? А вот Дарина... У Дарины сейчас больше шансов пойти по кривой дорожке, с такой-то мамашей. Как же не повезло им родиться у неё. Как же не повезло!

Дарька дура, но как её в этом винить? Жила бы Инга, до сих пор, с мамой, была бы такой же дурой. Окружающая среда очень важна для детей и молодёжи, и если молодёжь ещё может сама выбирать своё окружение, то у детей, в частности, подростков, выбор очень невелик. Вот, чем Дарина занимается вне школы? Где шляется? С кем? Инга хорошо помнит себя в этом возрасте. Если бы не детдом, не понятно, что бы с ней стало, в итоге... А как ей объяснишь? Инге не объясняли — увезли, и всё. И слава богу, что увезли. А Дарине предоставили выбор, на кой-то ляд, а она и рада — выкаблучивается. Маму она не бросит... Как будто, мама — ребёнок беспомощный. А... Бог с ними. Бог с ними! Пусть, что хотят делают, чёрт бы их побрал, обеих!

Инга вернулась домой, собрала вещи, позвонила секретарю:

— Здравствуйте, Кристина Александровна. Я знаю, что Раиса Васильевна в отпуске, поэтому звоню Вам.

— Здравствуй, Ингочка. Что-то случилось?

— Да, наверно... Хотя, скорее, наоборот — ничего не случилось, к сожалению... Я хочу приехать. Сейчас. Можно?

— Да, ты же знаешь, мы работаем. Тебе нужна помощь? Ты можешь говорить?

— Да, могу. Всё хорошо, просто... Просто я хочу вернуться. Не могу здесь... С мамой...

— Ты сможешь приехать?

— Да. У меня есть деньги на проезд.

— Будь готова к досмотру вещей, Инга. Не расстраивай Веру Семёновну — она у вас на замене сейчас.

— Да, я всё знаю. Я приеду поздно, после ужина уже.

— Хорошо, Вера Семёновна оставит тебе твою порцию в столовой.

Не глядя на сестру, Инга взяла сумку, бросила свои ключи на стол, и выходя, не оборачиваясь, сказала:

— Маме привет можешь не передавать. Я больше не приеду.

Дарина молчала. Инга вышла, захлопнув за собой дверь. Замок звонко защёлкнулся, и тишина оказалась громче разговоров. Девочка отложила тетрадь, встала, прошлась по комнате, и встала у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Сестра ушла в другую сторону, из окна её не было видно, да этого и не нужно. Они с Ингой давно говорят на разных языках, и её уход ничего не изменит. Мама не виновата. Инга тоже не виновата. Никто не виноват... Хотя. Старые ведьмаки виноваты. О, это да... Это они сгубили своего сына своими наущениями, но теперь-то что — ненавидеть их? А смысл? Папу всё равно не вернуть. И мама уже не будет прежней. Надо жить дальше. И жить надо хорошо, а иначе, зачем это всё, вообще?

<<<;>>>

Глава 2

— Девушка! Дайте саморезов!

— Каких?

— А какие есть?

— Там стенд, в центре зала, ознакомьтесь с образцами.

— А Вы мне расскажите о них.

— А я не экскурсовод, — пожала плечами Дарина, и обратилась к следующему, в очереди, мужчине, — Вам что?

— Мне кровельных семечек.

— Кровельные штучно.

— Штук тридцать дайте. И сверло по алюминию.

— Зачем? Накернили чем угодно, и погнали, с семечками-то.

— А сядет?

— Так ведь, кровельные!

— Ну, смотрите — придётся мне к Вам возвращаться...

— Придётся: мы тут одни, с метизами.

— Спасибо, дорогая! Если всё пройдёт гладко, я тебе шоколадку куплю.

— До свидания.

— Девушка, а подойдите сюда, я Вам на стенде покажу, что мне надо.

— Там есть обозначения, диктуйте.

— Ну... Мне надо... Восемь на три с половиной.

— Жёлтые, чёрные?

— Чёрные. А какая разница?

— Чёрные для внутренних работ в сухих помещениях. Жёлтые считаются надёжнее.

— Чёрные. Мне полки повесить.

— Они развесные. Сколько Вам?

— Штук двадцать, наверно.

Рассчитываясь на кассе, мужик, то ли раздражённо, то ли игриво, поинтересовался, глядя на бейдж юной продавщицы:

— Что ж Вы, мадемуазель Дарина, такая резкая? Надо быть любезнее.

— Я Вам не хамила.

— А вот это уже звучит, как хамство. Должна улыбаться, быть вежливей, ласковей.

— Ваша сдача.

— Изображаешь глухую?

— А вот это уже звучит, как хамство.

— А я — клиент, и всегда прав!

— В этом выражении речь идёт о стиле, а не о понтах. Если у Вас нет вопросов по товарам, не задерживайте меня.

— А ты, типа, сильно занята.

— Да, достаточно.

— Хамло.

— До свидания.

Дарина не любила людей. Трудно сказать, почему. Она хорошо знала и выполняла свою работу, могла откликнуться на просьбу помочь — перевести дедушку через дорогу или указать прохожему направление к нужному дому, но если к ней обращались без столь очевидного повода, она испытывала раздражение. И чем дольше человек не мог внятно объяснить, чего ему надо, тем больше это раздражение росло. Кажется, она не терпела праздного любопытства. Все эти вопросы "от скуки", "просто интересно", "просто познакомиться", "ну, я не знаю, расскажите Вы" — утомляли её сразу, вызывая острое желание закончить диалог, как можно скорее. Её бесили тупые, бесцельные вопросы и комментарии, далёкие от шутки и ума.

Например, однажды в магазин зашла знакомая, они учились вместе, а потом её семья переехала, и связи никто не поддерживал. Дарина стояла за прилавком, возле кассы.

— О, привет! А ты что, работаешь тут? — спросила знакомая, и Дарья сразу же устала от её присутствия.

Или, когда она сидела дома, размешивала ложкой сахар в кружке, макая в кипяток чайный пакетик, а мама спросила:

— Ты чай пьёшь?

Или она разговаривала с кем-то на улице, мимо проходила знакомая женщина, поздоровалась, дежурно спросила, как мать? — нормально, как дела? — хорошо, и ушла, а собеседник спросил:

— Ты её знаешь?

Или она зашла в магазин с улицы, где лил проливной дождь, и шла в раздевалку, оставляя за собой водяную борозду по коридору, отжимая на ходу рукава куртки и волосы, а Фаина всплеснула руками:

— Да ты вся промокла! Ты посмотри, ты же вся сырая!

Бть, разве?...

Дарину выводило это из себя, и раньше она прятала раздражение, а теперь почти перестала. Ей часто говорили, что она хамка, угрюмая бука, ненормальная, тупая, и вообще, уродина. Чем дольше собеседник добивался её расположения в разговоре, тем больше девушка огрызалась, и тем ниже он падал в своих оскорблениях, в итоге. Сто раз было так, что беседа начиналась с бестолкового комплимента:

— Девушка, а Вас Дарина зовут? А Вы такая красивая! Вам надо работать в другом месте: Вы не смотритесь среди досок и удобрений, Вам надо, хотя бы, косметику продавать!

А заканчивался уже типичным:

— Хамка ты! Кто такую мымру страшную, вообще, к людям выпустил?!

Дарина не чувствовала обиды и не переживала из-за оскорблений: она уже привыкла, что все эти бестолковые разглагольствования, начинаются с пустословия, а заканчиваются вот так. Она не принимала сказанного на свой счёт, ни плохого, ни хорошего — очевидно, человеку хочется поговорить, а, видно, не с кем, вот и вяжется, к кому попало. Её просто удручало, что вяжутся именно к ней. С теми же, кто знал, чего хочет, и озвучивал это чётко, она могла побеседовать с удовольствием, пока он не скатится до той же банальщины, что и все остальные.

Фаина Игнатьевна ценила эту девчонку: строптивая — да, но умеет поддерживать порядок, знает всё, что нужно знать в этом магазине, кассу сдаёт идеально всегда, заявки делает загодя, товар выкладывает с автоматической скоростью. Сколько работало продавщиц до сих пор, ни одна не отличилась умом и расторопностью, хоть и имели профильное образование, а эта девочка успевает всё, от учёта товаров до уборки. Идеальный сотрудник. Фая даже хотела поднять ей зарплату, но решила повременить: пусть сама попросит. Всё равно же, рано или поздно, она захочет большего, надо ли бежать впереди паровоза? Зато, хозяйка не скупилась на "плюшки" — покупала чай и сахар, чтобы Дарина могла попить чаю, иногда приносила печенье или булочки, взятые по акции, в кулинарии у дома, всегда держала вазочки с конфетами и яблоками, в подсобном помещении. В общем, заботилась, как могла. Даже авансом оплатила ей медкнижку, вычтя потраченное частями, с трёх зарплат, и купила ей за свой счёт резиновые тапки и рабочий фартук. С появлением Дарины, она смогла позволить себе приходить на работу в обед, или, наоборот, уходить раньше — девушка всегда являлась вовремя, и была совершенно самостоятельной. По субботам Фаина работала одна, а в воскресенье магазин был закрыт, но, кажется, если бы хозяйка предложила напарнице работать совсем без выходных, та согласилась бы, не задумываясь.

После закрытия, Дарина каждый день поправляла товар, мыла полы, выносила мусор, и шла домой, купив что-то быстрое в приготовлении: макароны с сосисками или гречу с колбасой. Дома она не держала большого запаса продуктов, потому что к матери приходили сомнительные гости, после которых исчезали даже ложки и хлеб. Мать приносила с базы, где перебирала и фасовала овощи, то картошку, то капусту, то помидоры с огурцами. Благодаря ей, дома всегда были лук и морковь. Правда, порой овощи оказывались сильно лежалыми, но это, скорее, по маминой невнимательности. Её визитёры Дарью не напрягали: мать защищала её от них, как разъярённая львица, не допуская ни мужчин, ни женщин, даже к дверям дочкиной комнаты. То, что девушка готовила, съедалось всеми присутствующими, она просто накладывала себе порцию, и уносила к себе. Чтобы не маячить перед посторонними в своей квартире лишний раз, она держала в комнате электрочайник, сахар и кофе. Мать иногда просила у неё сахару взаймы, и дочь давала, не ожидая, что мать вернёт — не вернёт. Она давно смирилась с тем, как они с мамой живут. Были и тихие периоды, когда мать никого не водила, была почти трезвая, и даже покупала продукты общего пользования, типа подсолнечного масла или майонеза, но это случалось ненадолго. Впрочем, периоды гостей тоже были короткими. В любом случае, "всё проходит, ничто не вечно" — и это так.

По субботам девушка мыла подъезды. У неё было три дома: пятиэтажка на три подъезда, высотка на два, и общежитие. Она уходила из дома рано утром, раньше, чем по будням, и приходила поздно вечером. Если что-то не успеет за субботу, доделывала в воскресенье днём. По воскресеньям она всегда отсыпалась — вставала без будильника, и мать не тревожила её, даже если была с компанией: цыкала на всех, и ходила на цыпочках. Дарина по-прежнему отдавала ей зарплату уборщицы магазина, и, кроме того, оплачивала коммуналку и текущий ремонт. Она окончила девять классов, ходила к инспекторам на отметки, и ничем не докучала своей родительнице. Ей ещё не было восемнадцати лет, и опека настаивала на дальнейшем образовании девушки, однако, заставить не могли. Она сообщила, что моет подъезды и помогает маме, и от неё отстали, афишировать же свою работу в магазине она не стала — она там не оформлена. Мать, по-прежнему числилась уборщицей, и к ней тоже не было претензий. Жизнь вошла в ровное русло полного взаимопонимания и уважения. Инга не объявлялась, никто не знал, как она устроилась, и где. Даже в социальных сетях Дарина ни разу не забила её имя в строку поиска. Да она, особо, и не висела в интернете. Смотрела фильмы по вечерам, слушала музыку, когда прибиралась в подъездах, или делала дома упражнения на баланс и растяжку. Она не увлекалась спортом, просто не хотела дрябнуть. Не увлекалась правильным питанием, но регулярно покупала себе на обед фрукты, мясо или рыбу. Не следила за модой, и обновляла вещи лишь тогда, когда они приходили в негодность. Стриглась сама, презирала маникюр и косметику. Ногти у неё красивые от природы — ровные, овальные, и всегда чистые, хоть она и не уделяла им специального ухода — стригла ножницами, изредка подпиливала, если что, и всё. Ремонта в их квартире не было с незапамятных времён, но в своей комнате она поддерживала безупречный порядок и чистоту. Хотела бы завести кошку или собаку, но мамины гости могли причинить питомцу вред, даже не со зла, а по неосторожности, так что от этой идеи пришлось отказаться. Друзей у Дарины не было, но она и не чувствовала в них никакой нужды. Жила размеренно, спокойно. Инга бы сказала, что она не думает о будущем и прозябает в уборщицах, но ей было бы всё равно. Наверно, потому, что жить спокойно и размеренно ей сейчас было гораздо важнее, чем беспокоиться о чём-то, возможно, несбыточном.

<<<;>>>

К Фаине Игнатьевне пришла подруга. Хозяйка встретила её в дверях, шумно радуясь долгожданному визиту. Проходя через зал, гостья уставилась на Дарину, стоящую за кассой. Девушка была занята, и не обратила на женщину никакого внимания, а та ещё пару раз оглянулась, прежде чем юркнула вслед за Фаей в двери подсобного помещения.

— Эта девушка, у тебя за кассой... Как её зовут?

— А что?

— Дарина?

— Да. Ты её знаешь?

— Она в нашем доме подъезды моет.

— Да ты что?! Ты уверена?!

— Да.

— Она у меня полную занятость работает, когда ей ещё подъезды мыть?!

— Моет, моет... Кстати, хорошо моет, никаких нареканий...

— Ну, в этом я бы и не сомневалась: отличный работник! Одна стоит трёх!... А ты ничего не путаешь? Может, она раньше у вас мыла?

— Нет же, она приходит по субботам. Я вожу Карину на танцы по субботам, с четырёх часов, и каждый раз, когда мы выходим, она моет нашу лестницу. Как по часам. У неё имя не самое типичное — я в чеклисте прочитала, на стенде возле лифта, да и внешность приметная — красивая, молоденькая совсем... Это точно она.

— Ну, если по субботам, то возможно. По субботам она у меня не работает, я одна. В воскресенье у нас выходной... Погоди. Так она у меня получает зарплату продавца, за полторы ставки, зарплату уборщицы, и ещё работает по выходным? Куда она деньги девает?

— Может, копит на что-нибудь... Или квартиру снимает.

— Она живёт с матерью, и там такая мать... С ней много не накопишь.

— Ну вот и ответ. Значит, мать содержит.

— Думаешь?

— А что с ней не так?

— С матерью-то?... Долгая история. Я преподавала у неё, читала лекции в академии, как раз перед тем, как открыла этот магазин... Дарины тогда ещё даже в проекте не было.

— Я её знаю?

— Нет, наверно. Думаю, ты пришла к нам позже. Хотя, ты могла преподавать у неё, когда она вторую вышку получала. Это... Лет десять назад. Она училась заочно, возрастная студентка, в декрете, или около того. Она всю дорогу была в декрете, или около: разница между девочками — года четыре, плюс-минус.

— Нет, не помню. Как зовут?

— Ирина. Ирина... Перевозчикова. Как Дарина, да — Перевозчикова.

— Нет, не помню. И что она теперь?

— Пьёт. Муж умер. Там какая-то мутная история. Пьяный был, при исполнении, или болел чем-то, или дорогу кому-то перешёл... Бог его знает. Слухов всяких много ходило... А она начала пить. И как-то странно: у неё двух девочек забрали, а Дарину оставили.

— Как так?!

— Ирина, получается, от старшей сама отказалась, а младшую у неё забрали. А Дарине тогда было уже десять лет, и её спросили, хочет ли она остаться с мамой, или хочет в детдом с сёстрами, ну, она выбрала мать. На учёт их поставили, следили за ними... И сейчас, кажется, следят.

— Конечно, ребёнок всегда выбирает мать, какой бы она не была.

— Так-то так, но, знаешь,... она же была нормальной. Муж её на руках носил, она училась платно, и они не считали копеек — хорошо жили. Хобби у неё было. У меня фото есть, с Байкала, где я в шапке — она вязала: вроде шлема, с плотными ушками, с цветочками накладными, ну, такая красота! Я её два года носила! Девчонки такие чудные. Я старшую помню — смышлёная, смешливая... Дарину я видела совсем маленькой, сразу было видно, что красотка вырастет. А маленькую я не видала, только слышала, что есть.

— И что? Получается, она из-за смерти мужа крышей поехала? И ничего не предвещало?

— Ничего. По крайней мере, я ничего такого не замечала за ней. Пунктуальная, весёлая, муж её с дочкой встречал с экзаменов, с цветами... В парке мы виделись несколько раз, уже с Дариной, маленькой совсем, они всё гуляли, с мужем-то, да всё за ручку, как молодые! Старшая тут бегает, у коляски, младшая сидит, на мир глазеет, а они за ручку идут, улыбаются... Ну идеальная семья!

— Вот ведь! Чужая душа — потёмки. Быть не может, чтобы нормальная женщина детей бросила и на бутылку променяла. Ну, умер муж, ну и что? Сколько их умирает? Вдов тысячи, это не повод!

— Видишь, как: она за мужем была, как за каменной стеной, а тут стена-то и рухнула, и не осталось никого. Её ведь бабушка с дедушкой растили, родителей не было, не знаю, почему. А умерли её старики, ей было лет семнадцать, наверно, или около. Я помню, она рассказывала: тоже, и полы мыла, и газеты разносила, и мусор собирала по улицам, урны красила — где только не работала. И училась, при этом. Да. Окончила колледж. Поступала ещё при бабушке, дед, вроде, раньше умер, или наоборот... И окончила. Потом, вот, замуж вышла. Потом пошла дальше учиться. Говорила, чтобы мозги развивались, а то в голове один колобок, теремок, и сорока-ворона...

Женщины смеются, а потом долго молчат. Каждая думает о своём. У Фаины детей нет, но она наслышана о проблемах молодых мам: сколько декретниц выучила, со сколькими подружилась... У её подруги двое, и чудесный муж, который носит её на руках, и не помогает, а делает. Что бы стало с ней, если бы он внезапно умер? Она, конечно, уверена, что уж у неё-то хватило бы духу жить дальше и поднимать детей самой, но у неё родня — одних любящих тётушек три штуки, дядюшек двое, братья, сёстры, родители ещё живы, и со стороны мужа её любят и поддерживают... А если бы одна? Совсем одна? Она не могла себе этого представить, а потому сомнения точили её сердце — так не бывает.

Скоро разговор ушёл в дела насущные, и про Дарину уже не вспоминали. Просидели, болтая, почти до закрытия, ушли вместе.

— Ты оставляешь её одну?

— Конечно. Она всё закроет, и будет ещё полы мыть. Она поздно уходит.

— Но у неё же деньги, касса?!

— А у меня все её данные, и зарплата.

— Но она же не оформлена? Как ты побежишь на неё заявление писать? Сознаешься, что держишь девочку без оформления?

— А менты — не налоговая, вопросов задавать не будут. Да и не возьмёт она ничего, это уж не раз проверено.

— Ты или безрассудная, или доверчивая...

— Чего?!

— Или смелая, говорю, или глупая.

— А... Ну тебя. Просто ты её не знаешь.

<<<;>>>

Несколько дней Фаина Игнатьевна сомневалась, прежде чем приступить с разговором к своей продавщице, но убедив себя, что это необходимо на благо девочке, в один из обычных будних дней, подошла к Дарине.

— Скажи, пожалуйста — ты подъезды моешь?

Девушка ощутила растерянность и привычное раздражение, но, как обычно, сдержала себя — пока, по крайней мере:

— Да. По субботам.

— Зачем? Я мало тебе плачу?

— При чём здесь это? У меня есть свободный день, и я сама решаю, как им распорядиться.

— Ах, сама... То есть, это не мать тебя надоумила?

— Нет, не мать. Даже, если бы и она, Ваша какая печаль?

— Куда ты деваешь деньги?

— Вам какое дело? Я Ваш карман не пересчитываю.

— А ты не хами! Я мало плачу тебе? Ты получаешь две зарплаты! А тут я узнаю, что тебе этого недостаточно! При том, что ходишь ты в облупившихся кроссовках! Куда ты деваешь деньги?! Матери отдаёшь, на пропой?!

Дарина задохнулась от возмущения. Она почувствовала, что краснеет, и что очень хочет послать эту женщину, максимально грубо и обидно, но это неправильно, неправильно!... Фаина дура, но она не так уж плоха! Однако, размышлять было некогда.

— Мама пьёт на свои, — тихо сказала она, — но даже это — не Ваше дело. Я работаю хорошо? Претензий нет? В чём вопрос?

— Работаешь хорошо, — немного успокаиваясь, соглашается Фаина, — И претензий нет, не спорю. Но я не понимаю, чего тебе не хватает? Зачем ты моешь подъезды?

— А я, по-прежнему, не понимаю сути Вашего допроса. Говорите конкретно.

— Если ты отдаёшь деньги матери — я отказываюсь спонсировать её пьянство! Ты не должна жертвовать собой, ради её слабости!

— Нет, я не отдаю деньги матери. Что-то ещё?

— Куда ты их тратишь, тогда?! Ты не красишься, экономишь на одежде... Выплачиваешь её долги? За коммуналку, или что?

— У неё нет долгов.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос!

— А Вы не меете права задавать его! Моя жизнь — моя, и давайте ограничимся рабочими вопросами!

— Я хочу помочь тебе! Ты совсем молодая, и не удивительно, что зависишь от матери, но ты должна понять — её влияние не безгранично! Ты уже сама себя обеспечиваешь, можешь даже съехать от неё, снять комнату — хочешь, я тебе помогу?

— Спасибо, не надо. Вы даёте мне работу, и этого достаточно.

— Видимо, нет, раз ты работаешь где-то ещё!

Дарина вдруг резко устала от этой женщины. Объясняться перед ней? С какого?... Спорить бессмысленно. Какая же она тупая, Фаина Игнатьевна! Лезет не в своё болото, и ещё недовольна...

— Вам это так важно? Что я работаю где-то ещё?

— Да, мне это важно! Я хорошо отношусь к тебе, и не хочу, чтобы ты себя погубила! — Фаина видела, как девушка вдруг смягчилась, и расценила это по-своему, решив, что теперь сможет добиться от неё искренности, — Я же не просто так спрашиваю: я вижу, что ты идёшь в неверном направлении, под влиянием Ирины. Я хочу помочь тебе...

— Да? Хорошо. Тогда выдайте мне расчёт.

— Что?! Нет!

— Вы видитесь мне честной женщиной. Вы же не отнимете у меня зарплату? — голос девушки был спокойным, а вид несколько насмешливым.

— Придёшь, и получишь, как положено, в день зарплаты!

— Хорошо. Тогда и встретимся. А сегодня я у Вас последний день.

— По правилам, ты должна две недели отработать!

— По правилам, меня тут вообще быть не должно.

Фаина ушла в подсобку, но скоро вернулась, подглядывая за девушкой из тёмного коридора. Дарина расставляла товар, как обычно, не выражая никакого смятения. Да был ли этот разговор вообще?! Неужели, она действительно уходит?! Куда?! Подъезды мыть?! Экая обидчивая фифа!...

"Никуда ты не уйдёшь, тёмная лошадка, — подумала Фаина, глядя на сосредоточенную продавщицу, — Повыпендриваться решила? Характер свой показать? Ладно, я тебе подыграю!"

Ближе к закрытию, когда в магазине уже никого не было, хозяйка подошла к своей сотруднице.

— Хорошо. Я тут подумала, может, ты и права: не моё это дело. Давай так: я подниму тебе зарплату, процентов на двадцать, а ты останешься. И, конечно, я от тебя отстану с вопросами.

— Не отстанете, раз это для Вас важно. Вы взялись спасать глупую сиротку от ужасной мамаши и неправильных решений, а это мощный стимул. Вы не отстанете.

— Да наплевать мне на тебя, в конце концов! Мне нужен хороший сотрудник, и я предлагаю тебе остаться.

— Чтобы следить и выспрашивать? Мы всё равно разругаемся. Я так с сестрой поругалась, знаю, как это бывает... Если Вы поднимете зарплату, к Вам придут хорошие сотрудники. А я пойду. Мне так будет спокойнее.

— Ой, побеспокоили её, простите, пожалуйста!... Думаешь, кому-то ты нужна — соплячка, без образования?! Так и будешь всю жизнь полы мыть, по подъездам! Тебе учиться надо, а не выпендриваться перед теми, кто жизнь прожил и помочь хочет!

— Жизнь проживают по-разному.

— На, — Фаина выгребла из кассы выручку, и отсчитала Дарине её зарплату, — На, и проваливай! Давай! Чтоб духу твоего тут больше не было! А приползёшь через месяцок, тогда и поговорим!

— Спасибо, Фаина Игнатьевна. До свидания.

Дарина повесила фартук, поставила под ним свои резиновые тапочки, оделась, взяла сумку, и вышла на улицу.

Спокойно. И на душе, и в мыслях... Это — спокойствие или апатия? Ей грустно или как? Дарина прислушалась к себе, вставляя в уши наушники и выбирая плейлист. Музыка заглушила её размышления, но скоро они взяли верх, и девушка уже не слышала музыку: Фаина, может, и хотела, как лучше, но Дарине её мудрость не нужна. Да, она прожила жизнь, но какую? Муж от неё ушёл через два года после свадьбы — хотел детей, а она не могла. Фая выразила своё горе в помощи студентам — вела курсы, помогала с поступлением, с многих учеников брала минимум за свои занятия, с некоторых вообще денег не брала. Спустя пару лет, благотворительность её утомила, она ушла в работу с головой, скопила небольшой капитал, похоронила родителей, получила щедрое наследство, вложилась в бизнес... Ни шатко, ни валко, она — успешная женщина. Всю жизнь катится по своей дорожке: школа, институт, замужество, работа, предпринимательство... А, если вдуматься, где она приложила усилия? Хоть какие-то? Что сумела превозмочь, преодолеть, где стала сильнее и мудрее — на каком этапе жизни?

В школу бегала — ей родители покупали всё, что нужно: кормили, поили, одевали, и жила она благополучно. В институт поступила на бюджет, жила с родителями, по сути, ничего не изменилось. Замуж вышла — муж обеспечивал, пока она устраивалась на работу. Жили у него, она готовила, стирала, прибирала, как все, и то недолго. Через два года он её вернул родителям, как некондицию, и она снова жила на всём готовом, копила деньги, баловала себя покупками, дарила родителям всякую чепуху... А они, даже выйдя на пенсию, продолжали работать, чтобы обеспечить свою кровиночку. Зачем только, непонятно... Ладно. Похороны оформила, тоже, как все — родители ушли в один год, и заказать гроб — дело не великого ума... Бизнес купила готовый. Документы ей оформила юристка. Пришла она в свой магазин, как в новую квартиру — всё твоё, сиди, работай. Продавцы сами приходят, по объявлению. Где она напрягалась, где думала своей головой? В чём её умудрённость заключается?...

Нет, Фаина Игнатьевна не тот человек, который может научить жизни — её саму жизнь ничему ещё не научила. Она хотела, как лучше... Лучше бы оставила, как хорошо, и не вязалась.

А теперь Дарина ушла. Ей жаль?
Да, жаль. Насиженное, тёплое место. Сейчас надо искать что-то другое. Что, например? Продолжить движение в той же сфере, или попробовать что-то новое?... Надо матери отдавать зарплату уборщицы... Зарплата с общаги как раз подходящего размера. Вот и хорошо. И объясняться не нужно. Кстати, если сейчас пойти домой, будут вопросы, а их хочется избежать. Надо погулять где-то.

Дарина услышала музыку в своих ушах, расслабленно повела плечами, и свернула в сторону сквера. Фонтан ещё не включили, но и без него хорошо. Она ни о чём не думала, бесцельно шагая по тротуару. Мир прекрасен, в любом случае, на её век всегда хватит таких фаин.

В сквере гуляли мамы с колясками, и седой, косматый дед с маленькой, такой же косматой, собачонкой. Дарина улыбнулась, наблюдая за деловитым зверьком, серьёзно поглядывающим на прохожих. День угасал медленно, неохотно. Девушка сфотографировала проклюнувшиеся почки на ветвях каких-то кустов, кажется, сирени, и крохотную полянку мать-и-мачехи. Обойдя сквер кругом, она пересекла его по диагонали, и вышла к магазину. Купила продуктов, положила деньги на карту, и пошла домой. Завтра будет новый день, надо будет уйти из дома, как обычно, вот тогда она и подумает — куда теперь. А сегодня закончилось сегодня, и нечего переживать раньше времени.

<<<;>>>

Погожим утром Дарина вышла из дома в сторону, противоположную своей прежней работе. Мысль о срочном поиске нового места присутствовала фоном в её голове, но не занимала особо — девушка размышляла о другом: почему Фаине важнее знать о Дарье что-то личное, чем работать спокойно? И почему самой Дарье легче уволиться, чем рассказать о своей жизни? Нет ничего криминального в том, что она копит деньги. Да, копит. Потому что сейчас ей, в любом случае, нужна работа — нужнее, чем образование. Конечно, если бы её мать, как все нормальные матери, кормила свою дочь, пока та получает диплом, Дарина и поступила бы. Она не глупее других. Вон, какие тупицы из её класса поступили в разные колледжи... Если уж они смогли, то и ей — сам бог велел... Но если бы Дарина посвятила время учёбе, у неё бы уже были долги за коммуналку, ей нечего было бы есть и носить... На одних лежалых помидорах далеко не уедешь. Получив диплом, Дарина бы пошла работать, наконец, но её зарплаты новичка уже бы ждал целый воз проблем, и она бы считала копейки до аванса, живя впроголодь, не имя средств ни на какой форс-мажор — один страх и неустройство. А теперь, у Дарины нет диплома. Вместе с тем, у неё нет долгов, нет страха перед каждым новым днём, нет паники, при виде порвавшихся кроссовок или пустого холодильника. Даже, если она сейчас заболеет, она сможет купить лекарства, и посидеть дома пару дней. Даже, если мать вдруг умрёт, она сможет справить ей скромные похороны, не одалживаясь в кредитных организациях. В конце концов, диплом не гарантирует ей безбедной жизни, а работа даёт уверенность в сытости и безопасности. Те, у кого эта сытость есть, могут позволить себе учиться, а она, вот, не может. Это не так и плохо. Просто, по-другому...

Но почему бы ей не объяснить этого Фаине, и не работать дальше, в тепле знакомого насквозь, магазина? Почему Дарина так бесится с личных вопросов посторонних людей? Защищается? От чего?

От тупости. Тупая Фаина не примет объяснений, потому что не этого она хочет. Она хочет не понять Дарину, а выразить себя через неё. Она спрашивает, чтобы не выслушать, а высказаться, а Дарье совсем неинтересно слушать её в ответ, потому что она заранее знает, что скажет "умудрённая жизнью" преподавательница. Слишком много их было. И все они твердят одно и то же: Дарина не знает жизни, идёт в неверном направлении, тратит своё время не туда, не так... Они лучше знают. А что они могут знать лучше, если не жили в полной зависимости от гибнущего человека, который тонет сам, и тащит за собой? Если бы Дарина не приносила пресловутую гречку с колбасой, мать бы жила на своей гнилой капусте, и самой девушке не оставалось бы ничего, кроме как жрать эту капусту, вырезая белые куски из темнеющей массы порченных листьев. А это убивет голову больше, чем желудок: сам факт такой голодной безысходности уничтожает личностные качества человека... Если бы Дарина не платила за квартиру, им бы уже обрубили свет и газ. Как может какая-то сраная сытая Фаина быть мудрее по жизни, если от Дарины целиком и полностью зависит её собственная жизнь? Всех к чёрту! Поучать все хотят — все, кто чувствует свою неустроенность, никчёмность, глупость и бесполезность. У человека реально умного и самодостаточного совет ещё выпросить надо, а те, что лезут с советами сами, всего лишь пытаются доказать себе, что чего-то стоят.

Преподаватели на пенсии многие — такие. Их жизнь прошла в повторении одного и того же: каждый год новый класс и старые темы. Их мозги заезжены в одном направлении так сильно, что всё их существо требует разнообразия, чтобы доказать себе, что оно ещё живо. Хороший препод тот, кто не работает больше, чем на одной ставке, и уходит по педстажу сразу. Если, имея свободное, от работы, время, он занят чем-то другим, если развивается где-то в другом месте... Такие и с вопросами не лезут — сам к ним бежишь, просишь, чтобы выслушали... А те, что живут на работе, тупеют от собственной глупости: твердя одно и то же, они не видят, как меняется мир вокруг, основываясь только на той информации, которую им спускают сверху, на педсоветах и курсах. Они изолируются в своей педагогике, страдая от однообразия и отсутствия собственного развития, ведь все их повышения категорий, не более, чем лишняя звёздочка на заезженном уровне в одной и той же игре. А выйди из этой игры, зайди в другую — поменяй Соника на ГТА — совсем другие ощущения и возможности. А они бегут, годами, по одним и тем же рельсам, и состарившись, начинают объяснять тебе, что угонять машины нехорошо, и если ты будешь достаточно упрям, то сможешь, когда-нибудь, запрыгнуть на вагон...

Фаина — хорошая женщина — для своих. Для тех, кто, как она, посвятил свою жизнь одной и той же игре, прошёл её вдоль и поперёк, стал лучшим, выучив читы наизусть. Она может советовать своим, тем, кто только начинает играть в ту же игру, и для них её советы могут быть бесценными. Но Дарина играет в совсем другие игры. Ей, на условном турнике, не нужны советы шахматиста, даже, если он когда-то, сто лет назад, победил в турнире.

Дарина стояла перед маленькой проходной, предворяющей вход на территорию, с арендованными цехами. Список организаций, заселяющих производственные площади, был внушительным. На стенде висели объявления, и одно из них привлекло внимание девушки:
"Требуется рабочий на фасовку и упаковку продукции промышленного производства. Без опыта, ответственного и пунктуального. Без вредных привычек.
Обращаться в цех N8."

Что ж, опыта у неё нет, а ответственности и пунктуальности навалом. Вредные привычки отсутствуют. Почему бы и нет?

Девушка потянула на себя тяжелую железную дверь, и она отворилась удивительно легко, но с пронзительным скрипом. Дедок за маленьким окошком смотрел телевизор. Короткая стрижка, огромные очки, рабочая куртка не по размеру.

— Здравствуйте. Я по объявлению, в восьмой цех.

Дед кивнул: идите.

— Простите, а напраление не подскажете?

Дед махнул рукой в сторону цехов.

— Спасибо, что не послали, Вы очень добры, — съязвила девушка, и вышла на промзону.

Она медленно пошла по широкой дороге, умощённой светлым гравием. На улице мокли маленькие станки: токарный, фрезерный, рейсмус, ленточная и дисковая пилы... Такие миниатюрные, как новенькие игрушки. Может, школьный вариант, для мелкой работы или детских ремесленных мастерских... Так жалко — стоят, ржавеют. Наверно, новому арендатору они не нужны, вот и выставил. Хоть бы продали...

Возле другого цеха стояли полуразобранные автомобили, лежали моторы, крылья, крышки капотов, разных цветов и размеров. За автомобильным цехом были заросли кустов и высокие берёзы и ясени, а за ними бросался в глаза огромный плакат: "Рабочий! В твоих руках будущее завода!"

Девушка посмотрела на другую сторону дороги, и увидела ряд низких бараков, без окон, с широкими запертыми воротами, а за ними возвышалось двухэтажное здание, с цифрой 8 на стене, нарисованной чёрной краской, размером больше окон.
"Какие молодцы! — подумала Дарина, — И не захочешь, а найдёшь."
Ей уже нравилось это место. Первое впечатление было приятным, хотя она ещё даже не дошла до цеха, не знала, чем предстоит заниматься — этот меланхоличный дед и огромная, в полстены, цифра 8, создавали какое-то особое расположение. В девушке проснулось приятное чувство любопытства, и она наслаждалась этим ощущением, не боясь разочароваться. Чтобы ощутить это, стоило прийти сюда.

В первом помещении цеха было темно, по углам лежал всякий хлам, слабо пахло краской или каким-то растворителем, фанерой и сосновой смолой. Дарина пошла дальше, и за тяжёлым брезентовым занавесом нашла второе помещение — просторное, светлое, с огромным сборочным столом посередине. Вдоль стен стояли какие-то станки и машины, как некий конвейер, но разглядывать его было некогда. У стола стояла женщина лет пятидесяти, лицом к дверям, и парень лет двадцати, напротив. Они складывали маленькие квадратные пластмассовые коробочки в лотки, штук по десять, и сдвигали их на край стола, откуда лотки забирал ещё один молодой парень, и ставил их в машину, которая с хлопком закрывалась, поглощая лоток, и выплёвывала его с другой стороны, упакованным в вакуум, на стол-решётку, где их скопилось уже штук тридцать.

— Здравствуйте.

Все замерли, и посмотрели на Дарину. Машина замолчала, и стало слышно радио, играло что-то весёлое. Девушка сделала несколько шагов вперёд.

— Здравствуйте, — повторила она, — Я по объявлению.

— Отлично! Я — Света, это — Саня, а там — Тимофей. Справа от тебя дверь, можешь там оставить свои вещи, и иди к Тимохе, он покажет, что делать.

Дарина бросила сумку в раздевалке, и подошла ко второму парню.

— Как тебя зовут? — спросила Света, обернувшись.

— Дарина. Дарья.

— Тимофей, не заглядывайся — просрём партию... Дарина, будешь складывать упакованные лотки в коробки. Тима, покажи.

Тимофей взял из стопки кусок картона, медленно, демонстративно, сложил коробку, скидал в неё десять упаковок коробочек, закрыл, и с обеих сторон заклеил липкой лентой, ловко пользуясь скотч-пистолетом. Коробку поставил на поддон. Вся компания внимательно следила за его действиями.

— Сложно? — спросила Света.

— Нет. Я научусь.

— Пётр Владимирович тебе что сказал?

— Кто?

— Ну, ты на второй этаж ходила?

— Нет, я сразу здесь зашла.

Все засмеялись, и Света пожала плечами:

— Так тоже можно. Приступай. Посмотрим, на что ты способна.

Первую коробку Дарина собрала быстро, а вот заклеила не сразу: то низ раскроется, то верх перепутается. Тимофей поглядывал на неё, а когда они встретились глазами, сказал:

— Коробки собирать — не людей резать: быстро научишься. Я тоже не сразу освоился.

— Спасибо, — кивнула девушка, и взялась за вторую коробку.

К десятой коробке она наловчилась заклеивать их, не хуже своего учителя. Скоро она уже ловила упакованные лотки с решётки, не позволяя им копиться. Светлана Сергеевна показала ей, как правильно складывать коробки на поддон — разные по размеру коробки, складывают по-разному. Собрав поддон, работу приостановили.

— Пойдём курить, — сказала Света.

— Я не курю.

— Молодец. Всё равно, пойдём. Надо отдыхать от закрытого помещения.

Они вышли на улицу. Саня и Света закурили у входа, а Тима с Дарьей расположились чуть в стороне.

— У нас горит срок на партию этих лотков, — объяснила Светлана Дарине, — Ты к нам очень вовремя пришла. А Петру Владимировичу мы просто скажем, что нашли сотрудника... Если ты, конечно, захочешь остаться.

— Да, вроде. Пока мне всё нравится.

— Вот и хорошо. Зарплата у нас сдельно-премиальная, хорошие сотрудники получают нормально, а плохих я ем. Вон, мальчики соврать не дадут.

— Да, на прошлой неделе двоих сожрала, — подтвердил Саня, — а на этой ещё никого не было, ты первая.

— Что ж Вы их так всех? — усмехнулась девушка.

— Ты мне не Вы-кай, я не Басилевс, и не фря какая... А как их, дебилов, не жрать, если они дебилы?! Мне нормальные нужны.

— А я — нормальная?

— На первый взгляд, да. Надеюсь, ты меня не разочаруешь. Ладно, пойдём работать. У нас три поддона ещё, время поджимает.

— Давайте, я с вами пособираю, а то нам с Тимофеем ждать приходится.

— Хочешь сказать, мы за вами не успеваем?!

— Ну да.

— Ты ж, моя наблюдательная... Давай и Тимофей с нами пособирает. Потом перейдёте на вакуум.

Каждый собранный палет обклеивался штрих-кодами: на каждую коробку по наклейке.  Сверху обматывали груз плёнкой, лепили сопроводительный лист, и вывозили в зону временного хранения. Оттуда, каждый вечер, машина забирала готовую продукцию. Иногда это было десять поддонов, иногда два — как успеют. Основное производство располагалось в деревне, недалеко от города, но туда ходили большегрузы, раз в месяц, и опустошали огромный ангар — склад готовой продукции — в Москву, Питер, Нижний Новгород, Казань, и другие крупные города и распределительные центры маркетплейсов. А мелочёвку возили сюда, по шесть раз в неделю, на разбитой газели. Здесь сортировали брак, собирали маленькие партии на местный рынок, выполняли частные заказы. Иногда работу делили. В большом цехе делали основную, крупную часть работы, а здесь доделывали. Например, там, на большом станке, плавили из пластиковых листов формы, большие и маленькие — как те коробочки с лотками, и присылали их сюда листами, а уж здесь коробочки распиливали, отсоединяя их друг от друга, и укладывали в лотки по десять штук. А дальше, как обычно — упаковка, маркировка, отгрузка. Или там нарезали детали на лазерном станке, на листах фанеры, и отправляли Свете. Здесь они шлифовали листы, отделяя детали от основы, и сортируя их. Иногда из таких деталей нужно было что-то собрать, прежде, чем упаковывать. Пётр Владимирович вскоре приобрёл заклеечный станок, и теперь не нужно было крутить коробки, порой, довольно тяжёлые, заклеивая их скотчем. Появление этой машины заметно ускорило рабочий процесс.

<<<;>>>

Дарина легко влилась в новую работу. Зарплату начальник пообещал такую же, какая была у неё в магазине, но по факту выходило больше. Дарья была исполнительной и шустрой, Светлана хорошо организовывала работу своей маленькой бригады, а Пётр Владимирович вовремя снабжал их расходниками и материалами, так что выработка заметно выросла, доказывая, что хорошая организация рабочих процессов — основа основ, но, как ни крути, а кадры решают. Парни работали по настроению, а оно тоже организовывалось Светой. Она могла и высмеять, и развеселить, и зарядить волшебного пендуля, поддерживая рабочий настрой. За словом эта женщина в карман не лезла, и по умолчанию занимала вершину местной иерархии: и старше всех, и дольше всех работает, и начальника знает, как родного, Петюшей зовёт.

Как и большинство взрослых людей, оказавшихся в молодом коллективе, Светлана, то и дело, начинала читать "молодым, зелёным" лекции о правде жизни. Молодые и зелёные слушали, чаще всего, молча, иногда только, затевая спор, скуки ради. Тимофей работал на втором этаже, на станке шелкографии, а вниз спускался, только если своей работы не было. Рук не хватало. Пётр Владимирович подавал объявления в "бегущую строку" и "рабочие руки", и люди откликались, но не выдерживали Светиной критики. Бывали случаи, когда даже Дарине хотелось заступиться за новичка, но она молчала. Молчал и Саня, переглядываясь с ней. А спустя совсем короткое время, может, пару часов или дней, и становилось совершенно ясно, что Света была права в своих наездах. Кроме того, Дарья всегда помнила, что ей Света и слова плохого не сказала, хотя она тоже ничего не умела. Женщина всех принимала с одинаковой сдержанной неприязнью, давала задания, показывала, как правильно, и по мере совместной работы, она начинала взъедаться всё больше и больше. Дольше трёх дней не выдерживал никто.

— Эх, ещё бы пару пар нормальных рук, и можно помирать спокойно, — вздыхала Светлана, после бегства очередной своей жертвы.

— Может, она бы освоилась, со временем, — аккуратно замечает Дарина.

— Нет, это бесполезно, — отмахивается женщина, — Понимаешь, можно научить пользоваться машиной, заправлять скотч, менять скобы в степлере... Можно рассказать, как устроена местная логистика, и как заполнять сопроводительные листы... Но научить взрослую бабу аккуратности, успеши, расторопности — невозможно. Научить взрослого мужика складывать коробки ровно, а не как бык поссал, невозможно. Невозможно взрослого человека научить держать язык за зубами и шевелить ручками, а пока ручки шевелятся, ещё головой думать немножко... Это или есть, или нет. И это сразу видно. Вот, по тебе сразу было видно, что у тебя есть и мозги, и скорость. Значит, ты научишься. Ты стараешься делать правильно, скорость придёт, навык появится... А эта хватает — тяп-ляп! — суетится, прыгает, а толку? Она не слышит, что ей говорят, не видит, что ей показывают, и орёт, что ей "так удобно"! Удобно будешь дома делать. Хоть пяткой через ухо, хоть пальцем через жопу, а здесь работать надо — здесь правила есть, инструкции, и они не из пальца высосаны.

— То есть, если человек медлительный, то это безнадёжно?


— Вот, Санька. Он не самый быстрый, мягко говоря, но он и брак никогда не гонит. Мало того, он и не устаёт: все теряют темп к концу рабочего дня, а он — нет. На него легко рассчитывать: прикинула, что он делает, скажем, двадцать коробов за час, значит, за пять часов сто штук сделает, хоть в первой половине смены, хоть под конец. И стоять над ним не надо, и проверять его не надо... А это гораздо лучше, чем налепит какой дебил вдвое больше, и всё переделывать придётся.

— Так тебе скорость нужна или качество?

— И то, и другое. Если скорость есть — это очень хорошо, но когда человек просто суетится и мечется — это непродуктивно и заметно. Качество важнее скорости, но если уж эта курица взяааалаааа, посмотреееела, постаааавила... И сделала три короба за час... То уж не было работника, и это — не работник. И это уже не изменится.

— Так ведь скорость придёт — сама говоришь.

— Если мозги есть. А если дуре три раза сказали: клади справа налево, а она право-лево путает, то уж, извините, мы не в детском саду, чтобы и этому обучать.

Скоро Дарина начала понимать, что Света имела в виду. Она наблюдала за новичками, с гораздо большим любопытством, чем раньше, и замечала то, чего прежде не видела.

Пришла к ним женщина, интеллигентного вида. Очень словоохотливая. Рассказала о своих детях-школьниках, о работе в детском саду музыкальным работником, даже спела "Раз ступенька, два ступенька".

— Распевать на утреннике будешь! — огрызнулась Света, — Ты смотри, как штриходы лепишь — они у тебя вверх ногами, в правом углу!

— Ой, да какая разница!

— Большая! Ты пойди, десяток палет отпикай, когда все наклейки в шахматном порядке!

— Не ты же пикать будешь... Чего орёшь, как на базаре?

— А какая разница? Ты одинаково не слышишь.

— Психичка.

— Певичка.

Молчание продержалось не больше трёх минут.

— Когда уже перерыв? Я привыкла питаться по часам.

— Когда доделаем.

— Так долго?!

— Долго, если трепаться будешь. Ты зачем вторые штриходы лепишь на одни и те же коробки?!

— Не на одни!

— За углом на них уже наклеено.

— Ой, ну я не видела... А кушать надо вовремя. У меня с детства желудок слабый. Я маленькая так болела, так болела... Даже в больнице лежала два раза! Мне очень важно кушать по часам. Так что давайте побыстрее! Пусть нам девочка поможет.

— А бригаду тебе в помощь не нанять?

— Нет, ты чего хамишь?!

— А ты чего никак не заткнёшься?

— Я просто сказала, что надо работать побыстрее!

— Так шевели руками-то!

Ушла. Пришла другая. Деловитая, наблатыканная, с походкой гопницы.

— Ну, чё вы тут делаете? Фигурки-коробочки?... Молодцы какие... Давайте, рассказывайте — чё, куда?

Поработав минут пятнадцать, новенькая вышла покурить. Вернулась, бодро взялась за работу, хмыкая и фыркая, но скоро снова выскочила на перекур. За три часа работы она выходила на улицу раз шесть, не меньше. Света выкипала молчаливым гневом, и Дарина тихо улыбалась, поглядывая на неё.

— Пойдёмте, перекурим, — сказала Светлана Сане и Дарье.

— Ну наконец-то! — помчалась к дверям новенькая.

— Тьфу, ты, хрень! Работник года! Слышь, бодрая?! Иди-ка ты домой.

— Чё не так-то?

— Ничё. Просто иди, с богом...

— Ну и пофиг.

Потом пришёл мужчина, лет тридцати, или чуть старше. Ему Света поручила складывать коробки на поддон, но он, не собрав и одного, предложил Дарине, стоявшей на заклеечной машине, поменяться. Она встала на поддон, но Света возмутилась:

— Коробки по три килограмма! Ты уже устал?

— У меня спина болит. Мне тяжёлое нельзя.

— Мама не разрешает?

— Не... Врачи.

— Если для тебя три килограмма — тяжело, то как ты жить-то собираешься? Пакет молока и два кило картошки — твой предел?

— За раз-то можно... А тут много.

— Тут всегда много. Не можешь, не работай.

— А она, вон, стоит, ничего не делает. Ей можно, а мне нельзя?

— Ну постой, постой... Я посмотрю на тебя.

Парень начал пропускать коробки в заклеечник, но коробки легче не стали, кроме того, их ещё и собирать надо из плоского состояния, и скоро он предложил поменяться с Саней, стоявшем на вакуумнике. Саня оглянулся на Свету, та кивнула, и они поменялись, но продукция начала копиться на входе: он не успевал пропускать её достаточно быстро. Света оговорила новичка, тот начал шевелится быстрее, но не имея навыка, сбил плёнку, и упаковочник погнал брак — продукция оказалась не заклееной. Саня настроил машину, парень начал пропускать лотки, но перепутал кнопки, увеличив скорость, и снова пошёл брак. Света заматерилась, а новичок обиделся, отошёл в сторону, и встал, сложив руки на груди.

— Иди обратно, на поддон! — рявкнула Света.

— Пока Вы не извинитесь, я вообще работать не буду!

— Ох, ты ж, господи! Иди домой!

— Вы с таким гонором никогда не найдёте хорошего сотрудника! Рабочих уважать надо!

— Надо! Если они работают!

— Я и работаю!

— Иди, не строй из себя мученика!

— Я не виноват, что у меня спина больная!

— Да вали ты уже!

Пришла студентка. Флегматичная до апатичности. Куда бы Света её не поставила, девочка была одинаково неспешной. Продукция копилась горой, а ей было всё равно. Коробки она собирала со скоростью замерзающей улитки, и сколько бы Света не шипела на неё, продукция валилась на пол, и приходилось всем бросать всё, и вставать на заклеечник и поддон.

К обеду Светино терпение кончилось:

— Иди-ка ты домой, дорогая, а то я за себя не ручаюсь.

— А деньги?

— Какие?!

— Я полсмены отработала.

— Ты задолжала за эти полсмены производству! Но мы тебя простим, если ты уйдёшь быстро.

— И не стыдно вам людей обманывать?

— А тебе не стыдно работать, спустя рукава?

— Любой труд должен быть оплачен.

— Так то — труд! А у тебя сплошное безделье!

Дарину забавляли все эти люди. В магазине она видела покупателей всего по несколько минут, и ничего о них не знала. А тут, за пару часов, она, кажется, умудрялась узнать человека. Удивительно, как показательна бывает рабочая деятельность. Удивительно и то, как Света считывает этих людей по первым шагам через цех, по манере здороваться, по тому, как они глядят на станки и коробки. Если бы она могла, она бы выгоняла их сразу, через полчаса разговора, и была бы права. Какая проницательная женщина!

Однажды, вместо Тимофея, к ним спустился другой молодой парень, Серёжа. Дарина увидела его мельком, и ей показалось, что у него лицо, как из фильма ужасов: мелкое, с широкой сардонической улыбкой. Где-то что-то похожее было... Она вздрогнула, и обернулась на него. Парень, как парень. Лицо смуглое, черты мелкие, глаза круглые и чёрные, оживляли его, но и отталкивали. В них был какой-то дикий интерес, как у хищника, заметившего дичь: ещё не притаился, не напрягся, позы не сменил, но уже увидел. Молодой человек повернул к ней голову, посмотрел в упор, и серьёзно поздоровался:

— Привет.

— Привет. А Тимофей где?

— Работает. А у меня, пока, работы нет.

— Ясно.

Девушка отошла от него и поёжилась, ей стало очень неуютно рядом с этим человеком.

Забыв, что хотела сделать, Дарина вышла на улицу. Света с Санькой курили, обсуждая план работы.

— Света, а это кто?

— Где?

— Там пришёл... Молодой человек. Странный какой-то...

— Это Серёга, — сообразил Саня, — Он нормальный пацан. Раньше тут работал, после школы, потом в армию ушёл, служил танкистом. Теперь вернулся, снова работает... Он тут всё знает.

— Он себе на уме, — кивнула Света, понимая девушку, — Неразговорчивый, нерасторопный... Но к нам он редко спускается.

— У него такой взгляд...

— Мне кажется, ему в армии мозги свихнули немножко, но работе это не мешает. Ладно, пойдём. Сегодня у нас план небольшой, так что надо прибраться, пока время есть. Сань, разожги бочку — мусор посжигаем.

— А пожарники не набегут?

— А мы огнетушитель рядом поставим.

<<<;>>>

Мать всё чаще встречала Дарину заунывными причитаниями. Она уже не могла перебирать овощи: на базе холодно в любое время года, и её пальцы стали непослушными, а глаза видят всё хуже. Рафик начал ругаться, что она пропускает гниль и плесень. Девушка видела, что мама стареет, становится беспомощной и жалкой — не борется за жизнь, только плачет. Всё, что матери было нужно, Дарина покупала, кроме выпивки, конечно, и гораздо чаще стала покупать вкусняшки для неё — кексы, шоколад, пирожные. Мама ахала, плакала, и ела с откровенным удовольствием. Гости к ней ходить почти перестали: дочь больше не давала ей денег, и они потеряли интерес к их дому. Ирина всё равно выпивала. Ходила по улицам и рынку, собирая бутылки и картон, сдавала, копила, и покупала себе, иногда "побаловаться" бутылку водки. Дарья знала об этом, но делала вид, что не знает — скандалы ей были не нужны. От Инги не было вестей, и мама часто вспоминала, и её, и маленькую, потерянную насовсем, Марусю, и плакала, плакала... Всё ругала себя за неправильную жизнь, за глупость, за недальновидность. Дарину раздражали эти слёзы, но она ничего не могла изменить. Искать сестёр она не собиралась — зачем? Чтобы накинуть проблем себе на плечи? Если мать, в своё время, с ними не справилась, то ей, тем более, всё это ни к чему.

Как говорит Света: главное, не беременеть. Сейчас Дарина, Саня, Тимофей работают и живут, в своё удовольствие. Наслушавшись Светлану, Саня, года полтора назад, начал копить на квартиру. Скопил на первый взнос, оформил ипотеку, и месяц назад начал сдавать эту квартиру за ремонт: жильцы подписали договор на год, без оплаты — только коммуналка, а за счёт проживания они сделают косметический ремонт. Саня приобрёл сантехнику эконом варианта, а жильцы её установили. Он считает, что, если они за год больше вообще ничего не сделают — уже в гору: следующие поклеят обои, повесят гардины... Так и обживётся квартирка, за пару-тройку лет, можно будет сдавать за деньги. Глядишь, ипотеку закроет раньше... А пока, всё равно, живёт у родителей. Главное — не беременеть. А то деньги начнут проедаться семейным бюджетом или алиментами — уж, как повезёт. Дарина тоже прислушивалась к Свете. У неё нет проблем с жильём, но есть другие планы. Здоровье мамы всё хуже, ей нужны лекарства. Потом и похороны понадобятся... Ремонт дома надо будет делать. Может, Дарья и учиться пойдёт. На заочку, платно. Знать бы, на кого учиться, так уже бы пошла, но ещё не придумала, а зря тратить деньги жалко... А забеременеешь, и планам каюк, лет на десять, как минимум. Да ещё Инга, возьмёт, и нарисуется — квартиру разменивать... Нет уж, проблемы надо решать по мере их поступления, и не хватать лишнего.

Через неделю, после ухода Дарьи из магазина, ей позвонила Фаина Игнатьевна, с предложением вернуться. Пообещала поднять зарплату вдвое, если девушка будет работать по шесть дней в неделю, и оформить официально, хотя бы частично, пока ей не исполнится восемнадцать. Дарина внимательно её выслушала, извинилась, и сказав, что уже работает, внесла номер Фаи в чёрный список. "Уходя, уходи", нечего и дёргаться... Она тогда подумала: как странно, ушла неделю назад, а кажется, что на новом месте работает уже полгода. Как легко закрываются старые воспоминания, когда в настоящем всё хорошо и интересно. Надо это ценить.

<<<;>>>

Время шло. Дарина экономила на всём, но старалась следить за питанием: где-то курочка, где-то рыбка, где-то горький шоколад... То и дело вспоминала, что делает гимнастику, уж не по утрам, но по выходным, хотя бы. Хотела отказаться от подъездов, но потом посчитала и поняла, что может жить на аванс и подъездные деньги, а зарплату откладывать. Со скрипом, но хватает. Сделала небольшой ремонт на кухне: покрасила стены и потолок акриловой краской, ободрала и отшлифовала рамы, покрасив их в нежный, чуть зеленоватый, цвет, пол покрыла алкидкой. Шкафы и холодильник обклеила цветной плёнкой, сделав интерьер повеселее. Мать вздыхала, что надо бы плиту новую — у этой уже одна комфорка не работает, да и духовка греет не равномерно, но Дарина огрызалась: выйдешь на пенсию — покупай. На кой ляд тебе духовка? Со смерти отца ничего не пекла, не готовила... Максимум — суп и макароны, и то, пока Ингу не забрали. А потом... Потом готовила Дарина, те же супы и макароны. На большие кулинарные шедевры не было продуктов.

Однажды, к матери завалилась шумная компания, вроде, случайно — кто-то вспомнил адрес квартиры, где можно ночь переночевать и день перекантоваться. И был в этой компании мужик, которого все звали Колотым. Дарине было тогда лет четырнадцать, она ещё только училась смиряться с мамиными гостями и выходками, была всегда настороже, а тут — первый раз ей не хотелось прятаться от незваных визитёров.

Колотый запомнился ей, как человек-праздник: сказочно добрый — в жизни таких не бывает. Папа тоже был добрым, но в нём добро тесно переплеталось с надрывной жалостью, слабостью, стеснением. Глядя на него, понимаешь, почему злые всегда досаждают добрым — они беззащитные. После его смерти, Дарина вспоминала его нежную доброту с раздражением: слабак. Не смог послать к чёрту своих стариков, не смог жить своей жизнью, не смог защитить жену и дочек от дебильных слухов — всё скрывал, всё замалчивал... Пить начал... Да ещё и на работе... Потому что слабый был! Никудышный. Она моментально уверилась тогда, что добрые люди и есть высшая мера зла: они провоцируют своей безропотностью презрительное отношение к себе, и к другим; с их молчания, с их страха обидеть, с их дурацкого терпения, начинаются беды, которые потом не расхлебать. Из-за них и творится зло — из-за их безответности. Вот, огрызнулся бы папа, как положено нормальному мужику, поставил бы своих родителей на место, и не стал бы пить, и не отняли бы у него должность за нарушение, и были бы в семье деньги, и честное имя. Пока был жив, мог бы и тест днк сделать, сам, на отцовство. Тогда бы все утёрлись... А он плакал, пил, и сдох — вот и вся доброта. А ты живи теперь, как хочешь, одна, со свихнувшейся матерью...

А Колотый был другим. Увидев в квартире девочку, он цыкнул на приятелей, чтобы не орали, послал кого-то за тортом и фруктами, извинился перед ней за поздний визит. Мать засеменила за ножами и тарелками — закуски нарезать — колбасу, огурчики; мужчины и женщины открывали свои напитки, звенели рюмками, а Колотый увёл Дарину на кухню, и они там чистили картошку, болтая обо всём. Вернулся гонец, с тортом, двумя кусками сёмги, и связкой бананов. Колотый отослал его в комнату, забрав продукты, и Дарина помогала ему готовить. Он не лез в душу, не читал нотаций, и, впервые со смерти папы, она смогла рассказать, что чувствует. Сама. Это получилось само собой. Он спрашивал, подливая ей сок:

— Можно, я за тобой поухаживаю, юная леди?

Давал простецкие поручения:

— Пока я рыбу нарежу, помой картошку, и расскажи что-нибудь... Твой отец был хорошим человеком?

И она стояла, чувствуя, как тёплая вода стекает с пальцев, и говорила, говорила... О раненой душе отца, о его чрезмерной мягкости, и о своей злости. Честно, даже, если глупо. А Колотый поглядывал на неё с таким живым вниманием, какого Дарина не видела уже очень давно. Она никогда не мыла картошку так долго...

— Ты правильно злишься, — сказал он, когда рыба была запущена в духовку, а они вдвоём резали картошку ломтиками, — Ты права: он — мужик, он должен защищать. В том числе, от своих родителей. Потому что родители желают добра своим детям, но думают, при этом, о себе. Твоя мать сейчас тоже так... Да все они. Вот, твой папа: он хотел оградить вас от глупых слухов, и потому скрывал. Но думал-то он о себе: как поссориться с родителями? Как выдержать обиду жены на своих стариков? Как пройти через скандал, и ничего не потерять? А надо было потерять. Надо было расскандалиться, доказать своё отцовство, заткнуть эту старую грымзу, и любить свою семью по-прежнему. А он хотел и рыбку и съесть, и хвостом не получить по морде. Вот тут он дурак, конечно. Решил жениться — выбрал жену. Выбрал уже, понимаешь? Потом родители прыгают на чашу весов, и он троит... А не должно быть уже весов никаких, ты уже выбрал: тебе бумагу в ЗАГСе выдали, что ты выбрал эту бабу. Всё. Шабаш. Больше никаких сомнений быть не должно.


— А мама со мной не согласна. Говорит: он был добрым, и не мог спорить с родителями.

— Доброту часто путают с трусостью, глупостью, простоватостью, слабостью, и другими соплями... Понимаешь, если он такой добрый, то что ж тебя-то не пожалел? Родителей пожалел, а тебя нет. С ними спорить страшно, а тебя бросить на произвол судьбы — как пальцы обоссать — нечаянно.

— Он меня не бросил, он просто умер, — повторила Дарина аргумент матери.

— Нет, не просто. Он не умер тогда, на работе. Он умирать начал, когда в бутылку полез, прятаться. Он тогда тебя бросил, когда к родителям бегал, слушал их, а потом бухал в своём горе. Не решил проблему. Даже не убежал от неё: мог бы забрать вас всех, и уехать к чёртовой матери, куда-нибудь, из нашего мухосранска в усть-залупенск, подальше от этих сквалыг, но нет! Вот, как только он метаться начал, между тем и этим, между вами и ими, вот тогда он вас всех и бросил. А это не доброта, дорогая моя. Это — трусость, в чистом виде. Посмотри, придурок, в свои документы, и вспомни, что выбор ты уже сделал — свидетельство о браке получил.

— Он и свидетельство о рождении получил, когда-то...

— Нет, не он, а его родители. А он получил твоё свидетельство о рождении. И это тоже задокументированная ответственность.

— Значит, папа был трусом?

— Струсить может каждый. И каждый может остановиться в этой трусости, и всё исправить. Он исправлять ничего не стал. Поэтому, да. Трус.

Дарина молчала. Она почувствовала огромную грусть, даже боль, от такой простоты истины... И ещё почувствовала лёгкость: она права. Она злилась не без причины. Мама всегда говорила, что Дарина сваливает на отца свои проблемы, винит его, чтобы жалеть себя, а теперь девочка поняла, что есть повод жалеть себя, и есть повод злиться на папу, только винить его, теперь, кажется глупым. Он трусливый. Как заяц. Бегал, плутал, и заплутал, наконец. Жалко его. Жалко, что у него не было такого друга, как этот Колотый. Дарина посмотрела на крепкого, сильного мужика, с грубыми чертами лица, с ловкими руками, широкими лоданями, со шрамами на пальцах и запястьях — он наливал себе водку, а ей сок, нарезал бутерброды с полукопчёной колбасой.

— Ешь, давай. И давай выпьем за то, чтобы тебе жизнь не подкинула трусливого мужчину.

Дарина взяла стакан.

— Разве труса можно распознать заранее?

— Вряд ли это легко, но думаю, можно.

— А ты почему пьёшь? У тебя есть семья?

— Нет, я не готов к такой ответственности. Твой папа уже в том хорош, что решился жениться, стать многодетным отцом... Паршиво у него всё получилось, в итоге, но он старался, понимаешь? Иначе и не получится, если не пробовать. Он хоть попробовал. А я тоже трус: я боюсь, что у меня не получится. Мне легко рассуждать о других, сам-то я не обременён.

— А может, ты тоже путаешь доброту с трусостью? Ты не трус — ты добрый. Бояться причинить людям зло, это же не трусость.

— О, как... Спасибо за поддержку, я, прям, человеком себя почувствовал, — засмеялся мужчина.

— Почему ты пьёшь?

— Для компании. Людей держит вместе какая-то деятельность, а человек — животное стадное, ему одному тяжело. Вот я и выбрал самую простую деятельность, которая объединяет меня и моих собутыльников. Отними у нас бутылку, и мы больше не встретимся.

— А тот парень, который в магазин бегал, он же кричал, что ты — его брат по духу.

— Так по пьяному духу и чёрт ему брат... Если я пить брошу, он же кричать будет, что брата потерял.

— Значит, ты для них пьёшь? Чтобы быть с ними?

— Нет, я для себя пью, чтобы быть с ними. Был бы я женат, я бы боготворил беременность жены, чтобы быть с ней. Зарабатывал бы деньги, обеспечивая детей, чтобы быть с ними. Всё делается для того, чтобы с кем-то быть. Бухать проще всего.

— А я учусь, чтобы быть с мамой. Не хочу бросать её, не хочу, чтобы меня в детдом забрали.

— А она пьёт, чтобы быть с кем-то, потому что думает, что ты и так никуда не денешься... А может, наоборот, думает, что тебя всё равно заберут, вот и ищет замену заранее.

— Я её выбираю, а она меня — нет.

— Точно.

— Паршиво. Папа меня не выбрал — выбрал своих ведьмаков, мама меня не выбирает — выбирает бутылку, Инга меня не выбрала — выбрала детдом. Я никому не нужна?

— Выбери себя сама. Это самое сложное. Я уже староват для таких финтов, а ты ещё можешь. Выбери себя. Живи для себя, делай всё, чтобы твоя жизнь стала лучше, учись, работай, балуй... Будь эгоисткой. А потом встретишь того, кто выберет тебя. Он будет лучше твоего отца. И ты его выберешь. И будете жить, душа в душу.

— Почему он будет лучше?

— Потому что к женщине, которая выбрала себя, слабаки не подходят — боятся. Я, вот, боюсь. А к тем, что выбрали бутылку, подойти не страшно, когда бутылка в кармане есть.

Они смеются. Дарина не может насмотреться на этого мужчину: он не красавец, но умные глаза, жёсткая складка, перерезающая высокий лоб, морщинки у глаз и губ, делающие лицо жестоким, так, что улыбка на нём кажется лучиком солнца, проглянувшим сквозь хмурые тучи — выражают его понятным, живым и настоящим, в отличие от любезных, лживых и холёных людей. Его интерес, направленный на разговор, на переживания, на осмысление гораздо теплее, чем оценивающий интерес любого прежнего собеседника Дарины: когда оценивают достаток и благополучие инспекторы, фигуру и внешность — мамины гости, одежду и опрятность — учителя и прохожие. Она любуется Жизнью в его лице, видит мудрость этой жизни — честную, уязвимую, натоящую. Дарина хотела бы такого отца. Или друга. Она могла бы влюбиться в Колотого. Могла бы... Потом они сидели за столом, со всеми, ели запечёную картошку, рыбу и нарезки. Гости пили водку, а Дарина — сок. Кто-то плеснул ей в сок водки, и Колотый заметил, а она — нет. Он выплеснул содержимое стакана прямо на пол, и вывел шутника за шею из квартиры. Послышалась короткая возня, возгласы того мужчины, и Колотый вернулся один. За столом притихли. Дарина сообразила, что случилось, по шепотку матери и ещё одной женщины. Они, кажется, оправдывали поступок того мужика, типа: а что такого, пусть девочка развеселится... Девочка же выскочила из-за стола и убежала в комнату.

И здесь никакой защиты от матери. Она выбирает не её, а бутылку. Дочь не может решить проблему, а бутылка может развеселить дочь... А Колотый? Неужели он думает, что она бы не заметила водки в соке? Или он считает, что она бы стала это пить?! Кем он её считает?!

Только что, разговаривая с ним на кухне, она уверила себя, что он её понимает, видит, слышит... А тут, он выбивает из её рук стакан, словно никогда с ней не говорил: заступился, как за дурочку, которую опаивают. Или которая спивается? Может, он решил, что она видела, как ей подлили водки в сок, и решил, что она приняла это? Ни хрена он не понял... Такой же алкаш, как все они, только с тщестлавием.

Ночью, когда гости дрыхли, где попало, Колотый внушал Ирине, за столом:

— Ты же губишь последнюю надежду! Девчонка из кожи лезет, чтобы тебя, дуру, не бросить, а ты и пальцем не шевелишь, чтобы создать для неё условия!

— Я работаю! И раз уж её оставили, значит, не так уж плохи её условия!

— Её оставили из жалости, чтобы в тебе человек проснулся! Должна же быть какая-то ответственность у тебя, ты же — мать, а не просто соседка!

— Тебе легко говорить! Мотаешься, как перекати-поле, живёшь для себя одного!

— А ты не для себя живёшь?

— Для себя! Первый раз, может, для себя! Всю жизнь положила на семью, а где она?! В могиле, да в приюте... Я просила пристроить Марусю, чтобы не беспризорные, а мне что? Мне — фигушки! Кто мне помог? Ты помог? Государство это, проклятущее? Крысы эти, конторские? А? Или род-ствен-нички драгоценные? Иди к чёрту, не учи меня жить. Налей, лучше.

Колотый звякает рюмками. Дарина лежит в тишине. Инга приезжала и звала к себе, в детдом. Там не ждёшь, не ввалится ли к тебе в комнату какой-то пьяный упырь, якобы, в поисках туалета... Там спокойно. А Дарина, на всякий случай, держит на полу кусок кирпича, а под подушкой нож. Ни разу не пригодились — мать влетает на крик дочери, и лупит незваного гостя — только клочья летят... Дарина невольно улыбается, вспоминая последнюю подобную потасовку. Там и другие гости подтянулись... Ох, и выпроводили мужика... Весь подъезд слышал, как он по лестнице кубарем спускался. А если бы мать не вмешалась, эти гости жались бы тихонько по углам, и ждали своей очереди. Это уж точно: Дарина видела передачи в интернете о таких детях, изъятых из семей. С ними делали ужасные вещи, потому что матерям было наплевать, или даже нравилось такое. А её, до сих пор, никто пальцем не тронул — мать не даёт. Всё-таки, она её любит. Всё-таки, маме не всё равно. Она просто устала очень, психологически. Об этом Дарина тоже видела передачи. Да и сама она, вон, говорит: всю жизнь на семью положила, и что?... Такая несправедливость... Жалко её. Она ведь ещё не старая, но уже и не молодяшка. Если бы папа тогда встал на их сторону, всё было бы иначе. Даже, если бы он и умер потом, они бы остались с честным именем. Да и не пил бы он. А значит, и умер бы без преступления. Тогда за него бы дали хорошие выплаты. Мама бы наняла няню для Маруси, хоть на один месяц, и устроилась бы на работу, и вышла бы из этого пике. А тут: и смерть мужа, и злословие, и презрение, и Маруську девать некуда, и самой некуда деваться, и похороны, и школа... А потом Инга начала всякие глупости делать, а когда мама стала ругаться и взывать к её совести, та фыркнула: а у самой-то совесть есть? И понеслось говно по трубам... Мать Инге:

— Идиотка!

А Инга ей:

— Проститутка!

Мать в слёзы:

— Да твой отец сейчас в гробу перевернулся!

— А ты знаешь, кто мой отец? А то никто не знает!

И мама бросилась её лупить, швырять по комнате.

И всё. С той ссоры всё пошло-поехало, вкривь и вкось. Инга начала пить, курить, и посылать мать по известному адресу, а мама начала пить и плакать.

Так, до сих пор, пьёт и плачет. Вот уж сколько лет. Уж и Колотый-то, поди, помер. Дарина его больше ни разу не видела, да и забыла уже про него, тут вспомнила, из-за разговоров о плите. Последнее, что в этой плите запекали — та самая сёмга с картошкой.

А ещё она вспомнила о том разговоре на кухне, когда увидела подкаст какого-то блогера, на тему, что все мы живём для себя. И даже, когда мы делаем какие-то добрые дела, мы их делаем для себя, в первую очередь. Например, ты подаёшь нищему мелочь не потому, что нищему так лучше, а потому что сам боишься оказаться на его месте, и таким образом, как бы, улучшаешь карму, исполняешь заветную Христову десятину. Или просто хочешь, чтобы совесть твоя была в равновесии, и не мешала тебе жрать твой фастфуд. Дарина много думала об этом. Как тогда Колотый сказал про папу: он беспокоился о вас, а думал-то о себе. Дарина начала размышлять о поступках окружающих, и всё чаще находила подтверждение — все люди эгоисты, так или иначе. Просто кто-то получает своё благим путём — вкалывая, заключая те или иные союзы, вступая в социальные симбиозы, стремясь к компромиссу, который устроит всех, а другие добиваются своего любой ценой, не заботясь о тех, кто оказался поблизости, а только используя их. То есть, подход разный, а суть одна. И это легко увидеть в решениях и поступках каждого, отдельно взятого, со стороны, но найти свою выгоду, в собственных решениях, она зачастую не могла.

Вот, взять Фаину. Она — одинокая баба, постклимактерического возраста, с деньгами, магазином, и пустотой, в области социальной принадлежности. Кстати, хорошая формулировка: социальная принадлежность — ясно показывает ту самую стадность человека, что он, в норме, должен принадлежать социуму. Дарина, пока, принадлежит матери, которой у Фаины уже нет. Дарина принадлежит производству, которого у Фаины тоже нет: она владелица магазина, а не его часть. Она — большее, а Дарина, когда работала у неё, была меньшим. И Дарина, как бы, принадлежала ей, как часть магазина, по крайней мере, её рабочее время принадлежало Фаине. И Фаина захотела заткнуть свою социальную пустоту уже, как бы, принадлежащей ей девушкой: стала лезть в её личную жизнь, диктовать свои догмы, спасать от собственной юности и неразумности... Хотя, как можно спасти юного от юности? Бред же. Старого от старости тоже не спасёшь. Тем не менее. Её выгода понятна: ей пусто, грустно, одиноко, и если она возьмёт на попечение сиротку, то не будет чувствовать эту пустоту. Дарина могла бы ей подыграть. Имея деньги, бизнес и квартиру, Фаина могла бы даже сделать её наследницей, ведь своих у неё нет. Логично было бы поиметь с несчастной пустой женщины свою выгоду, а Дарина не захотела — ей дороже её свобода. Деньги у неё самой есть, жильё есть, и пустота не гложет, а нотаций и соплей хватит и с маминой стороны. Добрым делом было бы посвятить Фаину в какие-то свои дела, не все, конечно, дать ей ощутить свою значимость, но на такой подвиг девушка не способна. Почему? Потому что не видит в этом своей выгоды? Не видит, это точно. Да и Фаина ей не нравится. Была бы на её месте Светлана, Дарина бы, может, и заинтересовалась подобным союзом, но Светлана ей потому и нравится, что не пытается взять над ней негласную опеку. Светлана просто есть, и работает свою работу, и не лезет под кожу. Резкая, хамовитая, она видится честной: ни перед кем не заискивает, никого не гнобит — ровная. Резкая, но со всеми одинаково. Даже на Петюшу своего может наорать, если он реально не прав, хотя, в целом, уважает его, бережёт... И уже этим она социально активна: рулит рабочими процессами, участвует в жизни начальника и сотрудников. Разве Фаина не того же добивается? Но Фаина отталкивает, потому что добивается, а Света притягивает, потому что просто живёт. Как будто социальная принадлежность — это не статус, который можно заслужить или купить, а процесс, в котором люди участвуют. И Фаина видится здесь тем ребёнком, которого дети не берут в свою игру. Колотый говорил, что совместная деятельность объединяет людей... Света работает, и с ней приятно работать: она не тратит время зря, стремится к продуктивности, толкает на производственные подвиги. А Фаина сидит в своём кабинете. Она не вовлечена в деятельность своих сотрудников. В первые три дня пальцем потыкала: это так, это сюда, а такого я не потерплю — и всё, нет её. Нет продуктивности. Продуктивность продавца от покупателя зависит, и если нет покупателей, то что сделаешь — зазывать побежишь, на улицу? План, получается, от тебя не зависит: выполнила — повезло, не выполнила — не удивилась. И Фаина тут, как бы, ни при чём. Нет с ней никакой совместной деятельности. В этом и есть причина её пустоты, и никакие дарины её не заткнут своими сплетнями. Делать надо что-то. В компании кого-то что-то делать вместе, чтобы стать частью какого-то сообщества. Или организовать какое-то сообщество. Тогда и пустота заполнится деятельностью, и жизнь оживёт — господи, какое масло масляное — но ведь так и есть.

А у Дарины какая деятельность? Они с матерью выживают в этом мире, поддерживая друг друга, или, честнее сказать — мать держится за дочь и ползёт по жизни, а дочь катится паровозиком. И покатись она в сторону синей ямы, мама туда, с удовольствием, провалится. А катится она в гору — мама жалуется, что ей тяжело, и когда ей становится совсем тяжело, она отцепляется от дочери, и пьёт, сама с собой, или с каким собутыльником. Если Дарина взлетит — переедет, начнёт собственную жизнь — мать покатится в свою синюю яму сама. А пока дочь рядом, она ещё выбирается, время от времени, цепляется, и плетётся следом: моет окна и пол, встречает поверку счётчиков, читает журнал "Сто советов для здоровья", смотрит новости по телевизору, и пересказывает их Дарине, когда та приходит домой. А потом устаёт, и опять проваливается в синь, причитая, рыдая, страдая, уливаясь пьяными слезами о неправильном прошлом. И каждый её новый день скоро превращается в часть этого неправильного прошлого.

На работе Дарина очень деятельная. Работать легко — гораздо легче, чем учиться в школе. В рабочих процессах всё гораздо понятнее, чем в контурных картах, здесь даже синусы угла обретают, наконец-то, смысл и видимую форму.
Условно говоря, в школе ты изучаешь направление ветра и расположение органов, а на работе ты чувствуешь ветер и препарируешь живое тело. В школе ошибка грозит двойкой и нудной лекцией, а на работе ты держишь ошибку в своих руках, исправляешь своими силами, и люди работают с тобой рядом, исправляя твою ошибку с тобой вместе. Очень доходчиво. Особенно, когда на тебя даже не натявкали, а переделка заняла не один час. Здесь ты учишься не ошибаться, не потому, что это правильно, а потому что это бесценно. Каждая ошибка живёт в твоей памяти, как опыт, как новое знание, новый навык, как часть нового тебя — специалиста. И её не выбросишь, как не выбросишь свою руку, даже если она болит. Нет, Дарина не ощущает социальной пустоты: она часть огромного коллектива, гораздо большего, чем производство, на котором она работает, большее, чем те подъезды, которые она моет: она — часть всех трудящихся. Пафосно? По совковому? Может быть. Но Совок создал то, что растеряли уже все страны бывшего союза, и ни одна не смогла создать того же. Так что, что-то в этом есть. По крайней мере, когда кто-то рассказывает о своём случае, на своём производстве, Дарина понимает его, даже когда то производство никак не связано с её деятельностью. Как любая мать поймёт другую мать, как маленькие дети, встретившись впервые, находят общий язык, как собачник понимает собачника с полуслова, а фермер — фермера. Это ли не принадлежность? Ту же Фаину поймут лишь те, кто занимается предпринимательством, но чем больше их предприятие, тем меньше поймёт она сама. А она совсем не вращается в кругах бизнесменов, её подруги — домохозяйки, медики, педагоги. Они, конечно, выслушают её, но чувства единения не подарят. Как не подарят ей чувство общности мамаши, рассказывающие о своих детишках, а теперь уже и бабушки, поглощённые заботами внуков.

Прибираясь в подъездах, Дарина невольно становится частью чьей-то жизни. В пятиэтажке живут бабули, которые выходят с ней поздороваться, и всегда благодарят за чистоту. Сначала они выглядывали из своих квартир робко, извиняясь, или встречали у подъезда. Потом стали радостно распахивать свои двери и приглашать на чай. Ещё позже в ход пошли угощения, типа пары конфет или яблока, а с прошлого года они начали делиться с ней своими запасами: кабачками, огурцами, помидорами, а всё лето кормили ягодами. Смородины надавали столько, что даже мама Ирина очнулась от своей пьянки и взялась варить варенье. Бабули чертовски милые, доброжелательные, и их три штуки: две в первом подъезде, одна во втором. В гости к ним Дарина так ни разу и не зашла: не дай бог, какая деменция — заявит, что у неё сто тыщ пропало, и серебряные ложечки, и не отлаешься, но угощения научилась принимать. Раньше это давалось тяжело и ужасно раздражало, но бабки были такими робкими, едва ли не умоляющими, что хамить им было чистым преступлением, а потом привыкла. И бабульки привыкли. Перестали стесняться и робеть. Даже шутить начали. Ожили. Так приятно, когда при виде тебя кто-то оживает и лучится радостью. Дарина научилась варить яблочный джем, вишнёвый компот, а уж шарлотка у неё получается лучше, чем в кулинарии — она даже к духовке приноровилась. Когда бабушки снабдили её яблоками в первый раз, она принесла им по шарлотке — каждой, на следующей неделе. Ещё через неделю они завалили её яблоками, потому что не знали друг о друге, и каждая выдала по два пакета, со словами: как-нибудь унесёшь. Выбросить было жалко. Пришлось оставить четыре пакета в инвентарной, и вернуться за ними на следующий день с сумкой на колёсиках. Теперь уж они между собой договариваются, и никогда Дарина не уходит с пустыми руками: зимой варенье, варежки, травяной сбор на чай, мёд, орехи... Весной — картошка, лук, морковь и свёкла. Летом ягоды, помидоры и огурцы, а осенью кабачки, яблоки и та же картошка. Девушку всегда удивляла щедрость чужих людей, которые весь сезон впахивают на своих участках, имея родню, охотчую до их урожая, но общаясь с ними, она поняла: им очень важен порядок в доме. Сами они не могут поддерживать чистоту в подъезде, а прежние уборщицы не отличались старанием. Они ценят её труд, зная, что может быть, если Дарина уйдёт, и понимают, что вероятность её ухода довольно высока, с учётом низкой зарплаты и больших возможностей молодой сотрудницы, вот и выражают ей свою признательность. Не столько, чтобы удержать, сколько напомнить — ты не просто моешь пол, ты сохраняешь порядок, который нам важен. Это их социальная вовлечённость: мы видим тебя, нам важно то, что ты делаешь. И это тоже дарит чувство общности — ты не просто подмела лестницу, ты подарила ощущение стабильности, порядка, а значит, и безопасности, людям, нуждающимся в этом. А есть, в этом же доме, одна старая грымза, которой всё не ладно. Она тоже иногда выходила на лестницу, поглядеть, как Дарина прибирается, и въедалась в мозг, как кислота:

— А чего это ты, такая молодая, подъезды моешь? Судимая, что ли? Не берут никуда? А не наркоманка ли ты?

— Не. Проститутка. А полы мою для поддержания физической формы. Не хочу оплыть, как Вы, на старости.

— Ах, ты хамло...

— Я-то? Да... Я ужасное хамло. Иногда, как накатит, хамлю и хамлю, и не могу остановиться. Да. Даже с работы два раза выгоняли.

— Это из проституток-то?

— Ага. Там же клиентам хамить нельзя, а я такая скотина... Я ведь и врезать могу. Тряпкой по морде, например. У меня и справка есть, что судить нельзя — лечить только. А как у нас лечат? Две недели в дурке — и вали, куда хочешь, до следующего припадка... Вы сами-то, в поликлинику часто ходите?

— Да иди ты! Малахольная!

Эта карга ещё пару раз писала жалобы на плохую уборку и невменяемость уборщицы, но опрос соседей не подтвердил подобных фактов, а потому реакции не было, и бабка угомонилась. Только на Троицу, она шуршала у своих дверей внутри квартиры, слушая, как Дарина моет пол, и когда она прибралась на её площадке, и пошла спускаться дальше, бабка выскочила из квартиры, и обильно обрызгала и площадку, и Дарину, и лестницу, святой водой, с какими-то причитаниями про "Ангеле Божий, Хранитель Святый". Через неделю она стояла у подъезда, ожидая, придёт ли Дарья в этот раз, и девушка, приметив женщину ещё издали, побежала к ней, размахивая руками и крича:

— Спасибо, избавительница! Изгнала бесов из меня! Да наречётся лестница подъезда твоего лестницей Иакова! Да примет тебя Бог Израилев!

Бабка метнулась в подъезд, со скоростью испуганной мыши, и больше Дарина её лично не встречала.

Иногда деятельность не предполагает наличия других людей в своём процессе, но люди вовлекаются в смежные процессы, около этой деятельности. Вроде, не совместно, но активно, получается. И всё же, не во всех своих решениях Дарина видела какую-то выгоду.

Вот эти бабки с кабачками. Разве Дарина моет подъезд из-за них? Нет. Но старается. Потому что знает, что её работу видят. Перила помыла, а бабульки через неделю радуются: как хорошо, посветлело будто! А то противно было взяться за них, за перила-то. Вот, и как не стараться? А выгода в чём? В совести? В бабкиных радостях? В кабачках со смородиной?

Или взять мать. Дарина ей покупает вкусняшки, одежду, обувь — не бренды, не часто, но всё же. А могла бы ограничиться базовыми продуктами. Зачем она это делает "для себя"? Вот только не надо про "этожмать" — чушь всё это. Если не купить, то что? Совесть заест? Качество жизни упадёт? Мир почернеет?

Других, вроде, видно, а себя разгадать не получается. А хочется принимать решения взвешенно. Опять тут мама рыдала, что надо хоть узнать, как Инга живёт, поди, замуж вышла, поди, и внуки уже есть... А Дарина слушает, и думает: ну, найдёшь, и что? Матери, предположим, радость... Хотя, какая радость — Инга её признать не захочет. Кабы мама пить бросила, на работу устроилась, человеком стала, тогда бы, может, и пообщалась ещё. А она, как увидит пропитое лицо, сразу убежит. Ещё и наговорит всякого. Маме станет лучше от этого? Вряд ли. А Дарине? Что ей даст общение с сестрой? Инга точно так же полезет со своими вопросами, нравоучениями, бедами, или что там у неё... И куда Дарина с таким "богатством"? Сейчас ей спокойно — вот её выгода. А все эти душещипательные сопли про родную кровь, в которую не плюют — это папашам-алиментщикам затирайте, хотя им тоже по фигу. Нет ей пользы от общения с сестрой, а пользу от её отсутствия она оценила, и терять не хочет. Маме надо, пусть сама ищет. Через соцсети не может, так через ментов и опеку это, наверно, тоже возможно. Она ведь даже не узнала ни разу, не сходила, не спросила... Только ноет. Ей не дочь нужна, а причина для стенаний.

Зачем? В чём её выгода "для себя"?
А чтобы оправдать свою жизнь: не виноватая я, всё само так сложилось — муж сам помер, детей опека сама отобрала, здоровье само пошло крахом, с работы выгнал злой Рафик, и никому-то я не нужна... А то, что Дарина возле неё все эти годы скачет, она во внимание не берёт. Страдает по потерянным, а та, что есть, есть — чего по ней страдать? На любой аргумент у мамы есть своя песня с припевом: да разве ж я не старалась, да разве ж я не работала, да я всё на семью положила, а где теперь та семья — в приюте да могиле... Хоть балладу пиши с её завываний. Другая бы пахала, как пчёлка, помогала бы Дарине и деньгами, и трудом, и Марусю бы забрали... Но нет, опека виновата. Пойти, напиться — больше ничего тут не поделаешь.

<<<;>>>

Глава 3

Пётр Владимирович сделал пристрой, докупил машин, набрал людей на работу. Это было непросто, но всё же, он справился, и даже Светин гонор не распугал всех.

Дарина получила звание бригадира отдела отгрузки, и Пётр выразил надежду увидеть девушку в должности мастера, а может, и выше, если она получит соответствующее образование. Дарья поступила на технолога, попутно отучившись на курсах по производственному менеджменту, сдав зачёты по логистике, упаковочным материалам, маркировкам непродовольственной и промышленной продукции, и чтению штрихкодов. Курсы предназначались для специалистов, но при поступлении об образовании не спрашивали, так что она умудрилась за полгода стать лучшей на курсе. Информация была актуальной, подавалась сжато, и обучение получилось очень продуктивным. Она узнала много нового и об условиях присвоения разных классов пожарной безопасности производственным помещениям, и о сопутствующих технологическим процессам, документах — о сопроводительных и отгрузочных листах, о путевых листах, о накладных и журналах учёта, и о требованиях контроля качества к упаковочным материалам. Поступая на технолога, она уже понимала, о чём пойдёт речь, и зачем ей это нужно. На время сессий её замещал Саша.

Однажды, Дарина заехала на работу, проверить, как идут дела, и из-за дверей внутреннего помещения, ей навстречу, вышел Серёжа. Он с готовностью вежливо улыбнулся, глядя девушке прямо в глаза, и тихо сказал:

— Привет. С повышением.

— Спасибо, — машинально ответила Дарина, обходя юношу стороной, и чувствуя холод животного страха. Она вспомнила, кого он ей напоминает: вымышленный персонаж, Джефф-убийца — один в один! Эти пустые, но внимательные, глаза и сардоническая улыбка, которая с ними совершенно не вяжется... Убедившись, что Серёжа остался в соседнем помещении, Дарина выдохнула, передёрнув плечами. Симпатичный парень, но до чего же жуткий тип! А сам он, наверно, и не подозревает, какой нагоняет на неё ужас...

Светлана была назначена мастером упаковочного цеха. Как раз перед назначением, она ушла на больничный, сказала — планово, но была явно не в духе. А вернулась через две недели, цветущая, как летний сад. Оказалось, что у неё диагностировали рак почки, двенадцать лет назад, и теперь она регулярно проходит чекап по этому делу. Когда лечилась после операции, лучевая терапия плохо отразилась на позвоночнике, Светлану стали беспокоить боли в пояснице. Ей вшили пластину, но под ней, ниже по позвоночному столбу, образовалась межпозвоночная грыжа. Говорят, высок риск, что она преобразуется в злокачественное образование, не говоря уже о том, что каждый день женщина с трудом встаёт с постели, и со слезами вечером ложится. Узнав, что всё хорошо, все, конечно, обрадовались, а Тимофей, перед обедом, сгонял в магазин за тортиком. Это очень растрогало Свету, и суровая хамка вытерла скупую слезу, обняв парня до хруста в костях.

А Дарина всё думала потом — все те люди, которым коробки тяжело было на поддон ставить... Все ли они знают, что такое боль в спине, так же, как Светлана? Почему один работает, как здоровый, хотя дышит на ладан, а другой ведёт себя, как калека, хотя вполне себе конь? В чём Светина выгода, работать за троих? В том, чтобы доказать себе, что она ещё может. Ведь, со временем, она начнёт терять свои возможности, и ей нужно много возможностей, чтобы было, что терять. А то ляжешь, и всё. Когда итак-то ни хрена не мог, а и это потерял — считай, сразу труп... Какая же она, всё-таки, потрясающая, эта Света! Вот бы маме хоть полкило того нечеловеческого желания жить, как у неё, так она бы горы свернула, и ведьмаков, заодно... Дано не каждому... Только, кем это даётся? По какому райдеру?

Ирина словно заметила дочь, когда та окончила курсы и готовилась к очередным экзаменам в колледже. Начала спрашивать о делах, восхищалась карьерным ростом девушки, сетовала, что она слишком ответственная — карьеру выбрала, а не семью. Стала благодарить Дарину за отсутствие долгов, за хлеб на столе:

— Всё ведь ты, всё ты — я бы без тебя давно окочурилась... Слава богу, что ты у меня есть.

"Слава-то богу, а мне спасибо", — думала Дарина, слушая мамины вздохи. Её так же раздражала мать, и она по-прежнему огрызалась на неё, но уже, как-то, без лишних эмоций, по привычке. А Ирина не пила. Прибралась, разобрала свои вещи, выбросила всё лишнее. В гостиной реально стало просторнее и светлее.

— Давай покрасим стены в туалете и ванной — вон, как на кухне стало хорошо!

— На кухне уже снова красить пора, одумалась...

— А и покрасим! Только, сначала, в туалете. А то там больно мрачно.

— Тебе молиться там, в туалете-то? Мрачно ей... Не коронный зал. Мне некогда сейчас с ремонтом возиться — я учусь и работаю.

— А я сама покрашу. Ты только краску купи. И кисточку. Или валик. Мне всё равно делать нечего.

— Ну-ну. Ладно. Куплю.

И мать реально покрасила санузел. Светло голубые стены и белый потолок шокировали Дарину, когда она вернулась с суток. Мать спала на диване, с перемазанными руками и каплями краски на лице — умаялась. Такой объём за раз, и это после долгого бездействия!

Дарина стояла в дверях комнаты и смотрела на эту, не по годам, старую, женщину. Жалость, нежность и привычное раздражение, смешивались в один тяжёлый ком, в области сердца. Мама, мама... Что с тобой? Не помирать ли собралась, с такой безудержной активностью? Не к добру это...

Но в следующий выходной Дарина купила краску для пола, барьерную ленту для ванны и раковины, новый ёршик и держатель для мочалок. Мать обрадовалась, как ребёнок.

— А цвет какой? — спрашивала она, щупая банку негнущимися узловатыми пальцами, — Пол светленький будет?

В её голосе было столько надежды, что Дарина засмеялась:

— Вон, на крышке пятнышко. Кремовое, видишь?

— Вот такой?! Ой, как здорово! Я сегодня же покрашу!

— Она сохнет долго, имей в виду.

— Ладно... А можно, я ещё низ у стен покрашу тоже? Чтобы пол мыть удобнее было... Я видела, так делают...

— Мам, можешь хоть двери ей покрасить, кто с тебя спросит?

— Ну, вдруг...

Покрасила и пол. И ленту поклеила, почти ровно. И испекла пирог с вареньем. Кривенький, с одного боку пригоревший — давно ничего не пекла, да и духовка, она права, греет неравномерно.

Тревога росла в душе Дарины. Вроде, всё хорошо — живи и радуйся, а не тут-то было. Мать стала другой, а это неспроста. Что-то происходит, что-то такое, о чём Дарина не подозревает. Если вдуматься, то становится очень страшно, поэтому лучше не думать.

Однажды девушка пришла домой с суток, и увидела распахнутую настежь входную дверь. Колени дрогнули, но она, с каменным лицом, уверенно вошла в квартиру. Сизый дым окутывал гостиную. В коридоре, распластавшись, лежала какая-та баба непонятного возраста, но явно низкой социальной ответственности.

На кухне, под столом, спал молодой мордастый мужик, в позе эмбриона. В гостиной мать сидела за столом, с очень старой на вид, женщиной, и что-то ей объясняла, давясь рыданиями, а та слушала, шамкая беззубым ртом, и глядя перед собой остекленевшими глазами. Опять. Да твою же, за ногу... Дарина прошла в свою комнату и заперлась на шпингалет. Мать её даже не заметила.

Кутёж продолжался две недели. И днём, и ночью, кто-то ломился то в квартиру, то, наоборот, пытаясь выйти... Холодильник сгорел — его оставили открытым. Ванну, с её обновлёнными светлыми стенами, заблевали, в туалете не просыхала лужа на полу, в кухне жужжали мухи. Дарина, уходя, запирала комнату на навесной замок, хотя знала, что это слабая защита, больше психологическая. Возвращаться, естественно, не хотелось, но и пойти некуда, кроме работы, где она и проводила всё возможное время. А потом Ирина умерла.

Никто из её пьяных гостей не понял, что случилось — с ней разговаривал какой-то мужик, когда Дарина пришла, и потрогала тело: окоченевшее. Она вызвала полицию и врача из поликлиники. Позже вскрытие показало алкогольную интоксикацию — мама спилась. Теперь уже официально.

Когда тело увезли в морг, у Дарины не хватило сил даже смотреть на то, что творилось вокруг, и она вызвала службу клининга, не торгуясь, и не требуя особого усердия. Сама уехала на работу, писать заявление на похороны. Ей дали три дня — официально, но Пётр Владимирович сказал, что, если дней понадобится больше, он поймёт, и не торопит. Два из трёх дней девушка провела на ходу — за справкой из морга, в ритуал — заказывать гроб, потом на кладбище, к смотрителю: маму решила хоронить на новом месте, не с отцом — у него там родня лежит, ещё заартачатся его ведьмаки, скандалить будут... А у мамы родных здесь нет, она из области, бабушка с дедушкой похоронены за сотню километров отсюда. Потом ей перезвонили из ритуальных услуг, и уточнили — действительно ли она не заказала поминки, или с ней менеджер не обсудила этого вопроса?

— Поминки?

— Конечно. Вы можете заказать у нас поминальный столик на само кладбище: мы предоставляем в аренду складной стол и термопот с горячим чаем. Так же, мы для Вас закажем пирожки-поминки: очень маленькие пирожки и ватрушки, чуть больше церковной просвирки, если Вы понимаете, о чём я. Чисто символически — выпили, закусили, помянули. Есть сладкие, есть с картошкой, грибами, рыбой, мясом. Ватрушки, конечно. Есть очень удобные наборы, где всего по чуть-чуть: на три или четыре вида, по шесть штучек — маленькие наборы, и большой — в нём восемь видов выпечки, по восемь штучек, на большую группу скорбящих. Если же на кладбище много народу не поедет, Вы можете взять один или два маленьких набора. Ну, и конечно, мы можем предложить Вам замечательное уютное кафе, с полным сопровождением, разнообразным меню, и траурными официантами, если Вы хотите провести поминальное мероприятие официально. Что Вам предложить?

Дарина слушала краем уха, размышляя о том, что из всех, кого она видела у себя дома, за все годы, она могла бы позвать на похороны матери только Колотого, да ту старуху, шамкающую, со стеклянным взором. А из прочих знакомых на ум приходит только Фаина. Получается, мать и похоронить некому? И помянуть не с кем?

— Я перезвоню Вам чуть позже, по данному вопросу. Давайте, завтра. В одиннадцать утра. Можно?

— Конечно! Мы готовы обсудить с Вами Ваше горе в любой момент! Позвольте уточнить: менеджер не спрашивала Вас об организации поминок?

— Спрашивала, — пожалела девочку Дарина, — Но я не ответила ей. Как и Вам. Простите, голова идёт кругом...

— Спасибо Вам за информацию. Не переживайте о нас — мы о Вас позаботимся!

— Спасибо. До свидания.

Дарина набрала номер, который не набирала несколько лет.

— Вера? Привет. У меня мама умерла. Я подумала, твоя мама захочет знать об этом.

<<<;>>>

Когда Дарья вернулась домой, у подъезда её ждала Софья Альбертовна. Она молча схватила Дарину, заключив её в крепкие объятия, и это было так неожиданно, и так искренне, что девушка сломалась. Она рыдала, уткнувшись в плечо женщины, вдыхая знакомый запах её любимых духов и корицы, и снова чувствовала себя маленькой. Она не помнила потом, как Софья увела её к себе, как они с Верой раздели её, усадили на диван... Дарина жалась к чужой тётке, чувствуя всю разрушающую пустоту своей утраты: к маме так уже не прижмёшься, и этого не исправить. А самое горькое, что к ней и не хотелось прижиматься все последние годы. Сейчас хочется, но не к той, что умерла теперь, а к той, которой давно уже нет — смешливой, внимательной, сильной... И оказывается, Дарина все эти годы ждала её. Ждала, что она вернётся в это отёкшее проспиртованное тело, в эти заплывшие глаза, в этот едкий смешок, выражающий больше, чем может выразить слово. Ведь она сквозила в чертах маминого лица, в интонациях, в манере двигаться и курить в форточку. Она была где-то там, внутри этой пьющей, ноющей, вечно ждущей какого-то чуда, женщины... Была. Но так и не вернулась. А теперь всё потеряно, теперь её нет, даже в силуэте у окна, даже в тени захламлённого коридора. Осталась только память, обрушившаяся на девчонку так сильно, что она не могла различить даже маминого лица. И разделить эту память ей больше не с кем, только с Софьей и Верой, которые ещё помнят её мать такой, какую любить было легко.

Стемнело. София сидела не двигаясь, обнимая притихшую Дарину за плечи. Она вспоминала Ирину, уже покойницу, и её дочь, тогда ещё тихую и покладистую на вид. Характерец у неё мамин — упрямый, железный. Вот только Иркин где-то проржавел... Сколько звала её к себе на работу, сколько знакомила с хорошими парнями — ничего не надо стало, кроме Рафика, с его капустой. А Рафик и рад — бутылку палёной водки выставит, и платит за полсмены, не за целую. А норму драл, как с молодой да бойкой. И она ведь справлялась. За полдня выдавала полторы нормы, а он копейки платил... Ирке было всё равно. Пить дома ей было стыдно. Тогда ещё было стыдно. А потом и стыд потеряла... А какая была женщина, боже мой! Красивая, озорная, подвижная, шустрая! Все на неё головы сворачивали, а она только мужа своего и видела. Она же, даже после его смерти, из кафе ушла, где посуду мыла, только из-за того, что к ней какой-то упырь женихаться начал, да так навязчиво, что она решила сбежать. А Рафик не вязался. И других гонял: моя женщина. Нашёл слабое место у разбитой, несчастной бабы — защитил от похоти, и всё — она и пахала на него, и благодарила, пока всё здоровье там не оставила! Всё говорила, что он ей отца заменяет... Как же много готова отдать женщина за нормального отца! А где их взять? Мужики, сволочи, даже дружить не умеют, у всех одно на уме. Обезьяны озабоченные!

Это потом уж Ирка нашла что-то такое... Мужик — не мужик, а приходил только, когда Даринка из дома уходила. Ещё, бывало, караулил у подъезда, чтоб ушла. Только это недолго продолжалось. Он в мужья запросился, а Ирка испугалась. Её уже затянуло это пьяное болото. Ей этот плюгавый мужичонка, наверно, был послан свыше, как последний шанс одуматься, потому что, как он ушёл, так она и покатилась по наклонной. Дашке тогда было... Да лет четырнадцать, может, было, или тринадцать. Всего-то пара лет тогда прошла, с тех пор, как Ингу забрали. Кошмар. Правда ведь... Это так быстро она скатилась?! А Дарина замкнулась, с Веркой общаться перестала. Вера обижалась на неё, но Софья убедила простить: неизвестно, как жизнь сложится. Может, придёт время, и Дарье будет больше некуда пойти. А может, и сама Верка, кроме Дарины, никого не найдёт. Вера тогда позвонила подружке, и сказала: если что, обращайся, я буду ждать, когда тебе понадоблюсь. Дарина, вроде, даже не ответила ничего, просто трубку бросила. А теперь, вон, как вышло... И пореветь не с кем, дожили. Ох, Ирка. Сгубила своих девок, и себя не уберегла.

В одиннадцать часов утра Дарина позвонила в ритуальные услуги и заказала большой набор поминальной выпечки, и термопот со столом. В двенадцать сходила в магазин за бутылкой водки и бутылкой красного вина. Подумав, купила себе сок. Ещё взяла готовой колбасной нарезки в вакуумной упаковке, пачку салфеток и набор одноразовых стаканчиков. В два часа ей позвонили из морга, попросили подъехать за заключением и подписать документы. В семь она завалилась спать. Проснулась в четыре часа утра, и разревелась, едва открыв глаза. Мама... Господи, мама!

Возле морга, на прощание с телом, собралось неожиданно много народу. Дарина почти никого не знала, но все они выражали ей сочувствие, совали ей деньги в руки, и клали в гроб цветы. Обстоятельства не требовали от Дарины особых реакций, она просто стояла, глядя на совершенно незнакомую бабушку, в белоснежном платочке — мама никогда не была такой при жизни. Выразив свои соболезнования, люди извинялись за то, что не могут сопроводить Ирину в последний путь, и уходили. Толпа редела. Карман Дарьиной куртки топорщился от скульканных купюр, натолканных, как попало. В конце концов, возле гроба осталась она, Софья с Верой, две женщины, которые представились, но Дарина не запомнила ни имён, ни степени знакомства их с мамой, мужчина с бородой, сунувший Дарине крупную купюру, отчитавшись:

— Я — Роман. Просто Роман, не нужно отчества, и прочих почестей. Я вношу свою лепту в организацию похорон уважаемой женщины, отказавшей мне когда-то в предложении руки и сердца. Я не держу на неё зла, моя жизнь сложилась удачно, но скорблю вместе с Вами. Я помню её такой, какой Вы её и не видели... Вы похожи на мать. И это комплимент.

— Спасибо.

И ещё один мужина, что подошёл не сразу, но и уходить не спешил. Дарина посмотрела на него, наконец, и внутренне ахнула — Колотый. Он заметил её взгляд, смутился, подошёл.

— Я бы хотел проводить Ирину в последний путь, — сказал он, расчесав своей широкой пятернёй длинные волнистые волосы, ото лба к затылку, — Если ты не против.

— Нет, конечно. Как ты узнал?

— Сонечка позвонила. Мы же учились вместе: Ирка, я и Соня. Ты не знала?

— Откуда?! Конечно, нет. Мне никто об этом не рассказывал.

— Мы можем ехать? — спросил водитель микроавтобуса.

— Да, можем.

— Тогда, садитесь, пожалуйста. Вася, заноси!

<<<;>>>

На кладбище гроб долго не держали, опустили в могилу, каждый бросил по горстке земли, и молодые бодрые могильщики взялись закапывать зияющую яму. Дарина поймала себя на мысли, что работающие физически парни выглядят очень красиво. На работе, среди цехов, она тоже любовалась грузчиками и дворниками, но там это более уместно, а здесь стало неловко.

— Ирка была хорошей женщиной, — сказал Колотый, раскрывая коробку с пирожками, доставая бутылку водки.

— Я должна что-то дать водителю или этим ребятам? — спросила Дарина. Её бутылки уже стояли на столе. Надо ли дать водителю бутылку водки, как давали раньше — девушка слышала такие рассказы — она не знала: тогда был сухой закон, и водка была валютой, а теперь это просто товар, доступный каждому. Тоже неловко... А вдруг он не пьёт? Или, хуже того, в завязке? Или надо дать денег? Но его услуги, как и работа могильщиков, уже оплачена...

— Нет, не беспокойся. Мы сами, — успокоила её Софья, и сунула Вере в руки контейнер с блинами и рыбным пирогом на одноразовой тарелке, — Вер, отдай водителю. И чай ему налей, отнеси в стакане.

Вера послушно налила чай из термопота, и сходила до машины. Водитель вежливо принял угощение, чем очень облегчил задачу девушке — хоть выбрось потом, только, ради бога, не отказывайся! Но он, помедлив, открыл контейнер, и начал есть блины с чаем. Дарина не видела его толком, только силуэт в кабине, напротив света, но ел он хорошо, аппетитно — видимо, вкусно. У Софьи рука кулинара — мама всегда хвалила её еду... Это было так давно.

Ещё два контейнера София Альбертовна отложила для парней с лопатами, и два выставила на стол, составив тарелки с пирогами с блинов, рядышком. Столик, складной и не высокий, был довольно широким, вместительным.

— Как удобно, — кивнула на него Вера, наливая чай одной из женщин.

— Да, хорошо придумали. И недорого, и удобно, и так нужно, в этот момент.

— Ирка бы оценила. Она любила удобство, — снова подал голос Колотый.

— Да, в юности она не стремилась к комфорту — она создавала его, — заметил Роман.

— Ещё в школьные годы, ей поручали украшать залы и классы — у неё был вкус, — согласилась София.

— Она любила жизнь. Помню, у нас был выезд на природу, в День Здоровья, в старших классах... Помнишь, Сонь? — Колотый улыбался, и его улыбка озаряла его грубое, но аристократическое лицо.

Дарина думала, что он мог стать кумиром миллионов: артистом, музыкантом или певцом... Что-то в нём было такое. Словно молодого князя по этапу отправили в Сибирь, и он вернулся, пройдя тяжелейший путь, на грани смерти, что отразилось грубыми морщинами на его лице, но сохранив породистую элегантность. В советское время, говорят, таких было много. Он, наверно, чей-то потомок...

Софья улыбнулась ему в ответ:

— Это, когда ты руку сломал?

— Да-да, именно. Девочки, Роман — вы эту историю, уверен, не слышали. Значит, был у нас выезд на природу. Бегали там по полянам, собирали в лесу ветки, на дрова, даже палатки ставили. И был там конкурс, один из многих: кто быстрее залезет на сосну? А сосны гладкие, как мачты, до первых веток метра четыре, не меньше. Снаряжения нет: зря, что ли, физкультурой занимаетесь? Лезьте за счёт своих физических сил. Кто-то попробовал, и сразу сдался, кто-то взялся эти сосны штурмовать — по несколько попыток, и в кедах, и в кроссах, и босиком... А холодновато уже было. Кто-то, значит, болеет за спортсменов, а кто-то готовит дровишки для костра. Шумно, весело, атмосфера накаляется... А я же до школы жил у деда, там кедры, на кедрах шишки — главный сезонный промысел. Ну, я смотрел, как все пыжатся, смотрел, и такой меня взял азарт! Полезли мы на сосны: на одну, значит, я, а на вторую, высмеявший всех прочих ловкачей, наш физрук. Что началось! Ребята за меня болеют единогласно, орут: мол, утри ему нос! А физруку тщеславие мошну щекотит — нельзя уступить пацану на глазах всей старшей школы. И мы с ним рванули наперегонки. Он до первых сучков дошёл со мной вровень, а там я его обогнал. Он первую ветку достал, и вниз, а я, дурак, выше взлетел, и как белка по стволу! Влез на толстый сук, стою, смотрю вниз, а кругом лес такой, в стороне озеро — красотища! А внизу клопы скачут, лапками машут — это, значит, наша старшая школа по поляне прыгает, меня, как победителя, приветствует... А высоко-то как, мать-ети... А я ж давно по деревьям не лазил. То было до школы, а тут — выпускной класс, или где-то поблизости. Мелкий был, о яицах не думал — проще было, почему-то. Смелее был. А тут стою, смотрю: спускаться надо, а там сучков и задоринок, по пути — как шпал на рельсах. Скатишься чуток — и ты уже не мальчик, а ещё раз не повезёт, так уже и не девочка... Короче, полз, и первый раз в жизни, молился. Кому, не помню, но кто-то, видать, всё-таки услышал, сжалился. Ляжки ободрал, локти ободрал, даже рожу о кору расцарапал, а самое ценное не пострадало. И вот, в двух метрах от земли, терпение моё кончилось, и я спрыгнул вниз. И то ли, перетрусил, то ли нога затекла, а подогнулось у меня колено, и я, приземлившись на какую-то кочку, скатился с неё, да на руку. Слышу "хрусть", в глазах темно, а зрители уже давно палатку ставят — устали ждать, пока я слезу, и никому до меня дела нет. Ну, я встал, сопли утёр, и пошёл к костру. А там гитары, песни, чай горячий, физрук, злобно зыркающий в мою сторону, и классуха: Костенька, сыграй нам на гитаре! Я ж в музыкалке учился, на школьных концертах выступал... Сказать про руку? Физрук со свету сживёт, а мне с ним ещё до конца года учиться, как минимум. Отказаться играть? Объяснений затребуют. Я к Ирке — она тоже музыкантша — помоги, говорю. Стемнало. Сели мы в кустах, я — ближе к костру, она — за мной. Я струны перебираю, а её рука на грифе, по аккордам гуляет. Сыграли песню, вторую... Она мне из-за спины шипит: жопа затекла, рука отваливается, делай что-нибудь! Честь честью, а долго мы не протянем! Я и говорю, а давайте, нам девочки частушки попоют! И бацаю под частушки. Ладно, у нас были девчонки заводные: в пляс пошли, вокруг костра, запели — и про физрука, и про математику... Тут ещё гитары подключились — уж под частушки-то есть умельцы, и на двух аккордах сыграют, я, соответственно, Ирку отпустил, что-то тренькаю, в общем гуле теряюсь... Только, вот, частушки кончатся, а гитара — нет, а рука-то болит... Как-то надо этот балаган закончить, и не спалиться. Тут уж я начал шипеть, что не вывожу, и опять Ирка выручила: пошла в пляс, девчонок растолкала, и как понесла частушки про Семёновну... А у нас классуха — Семёновна была. Она на первые две частушки опешила, на следующей паре покраснела, а потом каааак завоет заводской сиреной: хватит плясок, быстро спать! Мы по палаткам разбежались. А классная с физруком всю ночь у костра дежурили, чтобы мальчики к девочкам не лазили, ну, и наоборот. А мальчики с девочками палатки сами ставили, не дураки же: с заднего угла у всех палаток выход запасной, и под покровом чёрной ночи, желающие — шасть в кусты, и в сторону...

— Как мы тогда здорово гуляли! — вздыхает Софья, — С тобой, с Ирой, с Митькой-губошлёпом, и Яной-плюшкой... До самого озера дошли. А там такая красота!

— Как вас комары не сожрали? — спрашивает Вера.

— Так ведь осень уже. В тот год первые заморозки уже в августе были, так что, ко Дню Здоровья все комары вымерзли.

— А у вас, у всех, клички были? — Дарина представила свою мать молодой, как она сама, и это было немного странно: всю свою жизнь с ней прожила, а не знала, что мать — любительница частушек, и на гитаре играла, — И у мамы?

— Я была, конечно, Сонька-золотая ручка, а Ирка была Козой.

Дарина расхохоталась:

— Почему?!

— Она козу нашла, когда мы с мальчишками у аэропорта тусили. Нам это животное было глубоко до фонаря, а она бегала по всей местной деревне, искала владельцев. А коза сопротивлялась. Мы со стороны наблюдаем, как Ирка по улице бегает, от дома к дому, и то коза ей поддаст, то Ирка её лупит, а то они друг на друга орут, противными голосами... Цирк, да и только! Смеху было! Мы потом всем про Ирку с козой рассказывали, весь район ржал. Вот, и получилось: Ирка с козой, да Ирка с козой... Ирка-коза.

— Так она ведь ещё в ансамбль народного танца ходила. Так плясала задорно... Почему-то, прозвище ей очень шло.

— А ты почему "колотый"?

— Фамилия у меня — Сахар. Ну какой? Не развесной же...

— А мы работали вместе, — Роман огладил бороду и вздохнул, — У нас начальник был такой хороший, мировой... А на него поклёп возвели, и увольнять собрались. И все обсуждали в кулуарах и курилках, что это не справедливо, и что все знают, кто под него копает, и всё такое. Обсуждали все, но никто ничего не делал. А она молоденькая была совсем, а так возмутилась! Понаписала писем всем начальникам, ездила, жалобы подавала, бегала, подписи собирала. Конечно, её все поддержали, и мы, всем коллективом, отстояли доброе имя начальника... Он там потом до самой пенсии работал... Но если бы она не потянула это всё, никто бы ведь не вписался. Так бы и кивали на несправедливость и продажные органы... Всем жалко, но все сидят. А она начала суету, и всех на уши поставила. Я тогда всё про это думал, и решил на ней жениться... А не вышло. У неё уже был жених, отец Ваш, Дарина.

— Спасибо, что рассказали. Я не знала.

— Она много хорошего сделала. Костя прав: она любила жизнь, — подняла стаканчик одна из женщин. Дарина заметила, что в стаканчике у неё сок. Не зря взяла большую коробку, не все пьют на кладбище алкоголь...

Когда садились в автобус, Софья тронула Дарину за локоть:

— А Инга не приехала?

Дарина растерялась.

— Я не общаюсь с ней, не знаю, где она.

— Так она не знает?!

— Думаю, нет.

— Дарина, надо как-то сообщить!

— Да, надо.

Дома Дарина разбирала деньги из кармана. Это так трогательно: кто-то положил совсем крохотную сумму, сколько смог, а кто-то дал довольно много... А ведь никто из этих людей не общался с мамой многие годы. Не каждый узнал в благообразной старушке во гробу ту женщину, с которой был знаком, когда-то. И всех их собрала София Игнатьевна, Дарина и не знает, кому бы и звонить, если что. Вот она и самостоятельная, и зарабатывает, и учится на свои деньги, и родителей у неё теперь нет, и одна она, на белом свете, а всё равно, в этой беде нашлась взрослая женщина, всё устроившая, как надо. Документы — что в них сложного? — везде спроси, везде пошлют, ты только бегай, да печати проверяй, чтоб не забыли, ну и плати: тут пошлина, там прайс, здесь наличка... А вот это всё: оповестить, собрать, подумать заранее... Приготовила же она блины с пирогами для рабочих. Дарина не догадалась. Подруг маминых собрала. Костю нашла. А оно ей надо? Для себя, в частности?

Дарина вспомнила, с каким удовольствием парни-могильщики забрали блины, разглядывая их сквозь стенки контейнера, по пути от могилы, и вздохнула. Как бы она додумалась? А ведь это очевидно: работают люди, на улице, с самого утра, никто их там, на кладбище, не кормит. Ближайшая столовая в трёх километрах, по трассе. Чтобы они с собой не носили, всё равно мало: взрослые мужики, рабочие... Нет, всё-таки, Дарине не хватает опыта. Всё-таки, она ещё не та взрослая, которая может решить любую проблему правильно. А пора бы уже становиться такой: больше некому, она одна. Спасибо ей, Сонечке... Без неё бы Дарья не справилась.

Девушка осмотрелась, встала, прошлась по квартире... Уборщицы помыли посуду, и оставили форму для выпечки на столе, на полотенце — забыли убрать, или не успели. Дарина взяла эту форму, и вспомнила первый за много лет, и теперь уж, последний, мамин пирог с вареньем — кривенький, пригоревший, вкусный. Она вдруг представила, как волновалась эта женщина, доставая его из духовки, как старалась, как расстроилась, что пригорел... Слёзы сами хлынули из глаз девушки. Теперь всё обрело большое значение: смерть раскрашивает жизнь с особым вкусом.

<<<;>>>

На пороге опеки и попечительства, Дарина столкнулась с женщиной в форме. Та, блеснув очками, остановилась:

— Перевозчикова?

— Да. Мы знакомы?

— Узнаю породу. Как зовут?

— Дарина.

— А, из младших, точно... Средняя, кажется. Вас ведь трое было?

— Да.

Они отошли к перилам широкого крыльца.

— Ну и как ты? Как мать? Я вела вашу семью, в ПДН.

— А, инспектор...

— Да. Виктория Владимировна.

— Мама умерла, недавно. Я хочу сообщить об этом Инге, но не знаю, где она. Пришла сюда, думаю, помогут... Они же отслеживают судьбу детдомовцев, да?

— Да, первые годы, обязательно. А в соцсетях ты её не искала?

— Нет. Пусть отправят письмо. Они. Я не хочу обозначать себя в этом диалоге.

— Не желаешь с ней общаться? А наследство? У неё же доля. Она же не выписалась из квартиры?

— О наследстве — ей не ко мне, а к нотариусу.

— Тоже верно. Но на тебя же сейчас насядут. Раз пришла — на телефон детдома, и звони, узнавай.

— Как же мне лучше поступить?

— Пойдём.

Они вошли в вестибюль, и Виктория подвела Дарину к стенду информации.

— Вот. Где? Ага. Телефон есть? Фотографируй: вот по этому адресу отправишь запрос. Пишешь: я, такая-сякая, прошу уведомить — и все данные по сестре, какие знаешь — о смерти нашей матери, такой-то. По делу о наследстве прошу обращаться к нотариусу такому-то, и укажешь, где открыла дело о наследстве.

— Я ещё не открыла.

— Иди, открывай. У тебя полгода всего. И у Инги тоже. Не стоит долго чесаться, могут понадобиться какие-то справки, на них уйдёт время, пошлины там не дешёвые, тоже надо время — денег раздобыть...

— Деньги у меня есть. А какие справки?

— А придёшь к нотариусу, и она тебе всё скажет.

— А куда идти?

— А куда угодно. Где тебе ближе, удобнее... Не раз ещё вернёшься. Цены у них разные, допуслуги некоторые навязывают, а в них нет никакой нужды, так что ищи — сейчас выбор большой.

— Спасибо Вам большое. Я так растеряна, не знаю, за что взяться. Надо было раньше сестре сообщить, а теперь уже как-то стыдно. И стыдно, что даже теперь сообщать не хочется.

— Не трогай кучу, так?

— Да, что-то в этом роде.

— Думай о себе, в первую очередь. Так что, сначала к нотариусу. Первым делом. Мать уже закопали, теперь уж никто никуда не опаздывает, правильно? Вот и не расстраивайся. Иди к нотариусу, со всеми документами на жильё, со свидетельствами: о рождении, смерти, с паспортом... Всё бери, лишнее не мешает — хуже, когда нет. Она тебе даст квиточек на пошлину, список документов, которые нужны ещё, в твоём случае. Ты её данные запишешь, и укажешь в своём запросе в опеку. А опека уж свяжется и с детдомом, и с нотариусом, и с Ингой, и всё само закрутится. А ты, пока, документы собирай и переваривай то, что тебе нотариус скажет. Полгода есть, так что, всё успеется, и за эти шесть месяцев утрясётся. Не переживай. Все через это проходят... Квитанции на мать приходят?

— Да.

— Надо будет ещё в миграционную службу заявление писать, чтобы мать выписать по причине смерти. Потом идти к коммунальщикам, чтобы внесли изменения. Так что, ещё набегаешься. Запиши мой номер. Лишний раз не звони, но если уж помощь нужна, или совет, или консультация — не бойся, я помогу.

— Спасибо.

— Давай. Не вешай нос: всё зависит от тебя, и немножко, от законов, с которыми тебе предстоит познакомиться. Ты работаешь?

— Да.

— Ну, это главное. Это самое главное. Молодец! Давай, я побежала, и ты побегай, у тебя дел ещё много. Звони, не реви, всё хорошо будет!

— До свидания.

— До свидания, Дарина.

Девушка проводила взглядом инспектора, и медленно пошла прочь, в сторону дома. Она вспомнила эту женщину. Виктория приходила к ним по делу Инги, и потом, раза два или три. Хорошая она. Всегда шутила. Не фыркала на грязный пол или посуду, словно понимала, что это может быть неудачным моментом, не придиралась лишний раз. Не то, что опека... Оттуда приходили женщины строгие, вообще без юмора — ни тени улыбки, даже из вежливости. Выспрашивали всё, что надо и не надо... От их визитов всегда оставался осадок какой-то неустроенности, неуверенности, гадкости. А после ухода Виктории, наоборот, казалось, что всё лучшее ещё впереди, да и сейчас всё не так уж и плохо. А она не изменилась почти, хотя ведь, столько лет прошло...

<<<;>>>

Глава 4

На производство, в числе прочих, приняли двух пенсионеров, приметных тем, что Света сразу отнеслась к ним положительно. Старика, Антона Михалыча, она направила на заклеечный станок, но он упёрся:

— Вы тут все молодые, ловкие — вам машины по плечу. А я, пока, так... Принеси, подай. Погрузить могу, прибрать. А машины ваши — попозже, сперва осмотрюсь.

— Ну, тогда иди на поддон. Осматривайся.

Женщина же, Алефтина Андреевна, как-то сразу оказалась на сборке, показав там хорошую успешь и ловкость.

При расширении производства, Михалыч достался Дарине: он отлично ориентировался на складе, сам мог организовать своё время между отгрузками, не допуская завалов, и постоянно поддерживая порядок на ввереной территории. У него была отменная память и отличное зрение, он не гнушался никакой работы, и всегда был серьёзным, но приветливым. С Алефтиной они встречались только на обеденных перерывах, и если случалось, что работы нет. Она тоже была смирной, спокойной, и казалась умной женщиной. Дарина не упускала случая поговорить с ней, а уж с Антоном Михалычем она часто вела беседы, как о работе, так и на разные отвлечённые темы.

Старик давал дельные советы даже о ведении бумаг:

— Дарина Николаевна, а если мы перемещение будем закрывать шестью позициями, то последнюю, тридцатую, ты оформишь за пять минут, и уходить будешь с нами. Зачем ждать, а потом сидеть дольше? По ходу пьесы быстрее будет.

— Разве мы можем укладываться идеально, в пять отгрузок? Машина, бывает, и в шесть приходит.

— Приходит. По вторникам. Потому что его тянут на фанерном складе. На фанерный склад мы повлиять не можем, но можем его на среду перенести, первой машиной. Тогда всё сложится.

— А водитель согласится?

— Да, он был бы очень рад! У него в среду первый заезд с базы на лакокраску, в двенадцать приходит — ни то, ни сё: там обед. А он бы начинал маршрут с нас, и на базу бы приезжал в одиннадцать. В час, полвторого, на лакокраске бы был, и стоять нигде не надо.

— Всё ты знаешь, Антон Михалыч.

— А как? Живые люди, как не поговорить...

— Говорят все, а выводы делать дано не каждому.

— Вот и делай выводы, Дарина Николаевна.

Девушка проверяет бумаги, расписание, и соглашается с сотрудником. А Михалыч метёт разгрузочную площадку и дымит папиросой, хоть так делать и нельзя.

Однажды, на перерыве, Светлана снова поучала молодёжь:

— Вы думаете, всё у вас впереди, а спохватишься, и будешь локти кусать. Вон, Санька — ипотеку оформил, всё в неё вкладывает, и пока вы носы воротите, он уже через пять лет её закроет. А заехать может, хоть сейчас. А квартиры-то как подорожали?! Если дальше так пойдёт, его хата в цене в два раза вырастет!

— Ну и продаст он её, а всё равно уже две не купит!

— Он и не продаст! Суть в том, что уже и не купит! Вы одного возраста, а у него уже хата своя. А ты через пять лет женишься, где крышу над головой возьмёшь, а? То-то! А у него уже есть!

— Ну так ему просто повезло! И потом, цены всегда плавают. Сейчас подорожали квартиры, потом упадут. И ничего такого в этом нет.

— Эх, зелёнка! Такого, может, и ничего, а наперёд думать надо. Ты по клубам сколько просаживаешь? А ты на снаряжение сколько тратишь? А в итоге что? Ладно бы, спортсмен какой был, медали бы заслуживал... А то так, баловство!

— А толку от медалей? Куда с ними потом, в тренеры? Там таких медалистов, как муравьёв в муравейнике.

— От избытка надо с жиру беситься, а не на последние кровные!

— А когда ещё по клубам ходить и спортом заниматься?! На пенсии, что ли?! Когда, как не сейчас?

— О себе надо думать продуктивно. Ладно, спорт ещё, может, и можно считать инвестицией в собственное здоровье... А без клубов можно жизнь прожить, и не скучать.

— Жить надо сегодняшним днём. Может, меня завтра машина собьёт, или метеорит на Землю грохнется, и на хрена мне тогда ипотека?

— А клубы тебе тогда на хрена?

— Ну сейчас мне гораздо веселее по клубам зависать, чем ипотеку платить! А так-то, ни то, ни другое не пригодится, если я ласты склею.

— А если не склеишь, тогда что?

— Женюсь на богатой!

— А может, Света, оно и правильно, — говорит Алефтина, — когда ещё жить для себя, как не в юности, когда совесть ещё не грызёт, когда тебе ещё никто не нужен...

— А в старости кто-то нужен? Чтоб стакан воды принести? — язвит молодёжь.

— Нет, за стаканом я, слава богу, сама дойду, — Аля помолчала, явно жалея, что вообще вступила в эту дискуссию, — Просто, с годами, накапливается груз на душе, вместе с имуществом. Для кого это всё? В юности — для себя, а в старости? Кому отдашь машину, квартиру, снаряжение своё, когда сам занеможешь всем этим пользоваться?

— Продам.

— А деньги куда? На клубы? — грустно шутит женщина, и ребята хохочут.

Дарина слушает разговор, и понимает, что есть у Али такие мысли, которые она хочет услышать. Почему-то ей важно, чтобы она договорила, но Алефтина улыбается, и молчит. Обед кончился, все расходятся по своим местам, а девушка всё думает о словах сотрудницы.

На следующий день она встречает женщину на остановке, и они вместе идут в цех.

— Вы вчера так сказали: груз копится, вместе с имуществом... Совесть грызёт...

Дарина не знала, как сформулировать свой вопрос, но собеседница, помолчав немного, сама ответила.

— Я ведь тоже рассуждала, как Света: жить надо для себя. Надо всё успеть, пока есть силы, молодость, энтузиазм... Я выросла в многодетной семье, была одной из старших, мелкие всегда на нас висели. И, вроде, привыкнуть надо, а я всё завидовала тем, кому не надо делить свою шоколадку на мелкие кубики, чтобы каждому досталось. Я не говорила об этом ни с кем, наоборот: у нас было принято радоваться, что детей много, и мы дружные... А в душе сидела тоска о собственной комнате, о своей кружке, которая стоит там, где я её поставлю...

Помолчав ещё, Алефтина, смутившись, взглянула в глаза девушки, как в самое сердце:

— Мелочно, да? Я вижу, ты не осуждаешь, тебе интересно... Мне тоже было интересно: каково это — жить без детских воплей, ходить по пустому коридору, не завешенному вечными простынями и колготками, ходить гулять без довеска, в виде пары карапузов, которые "заодно"... Я школу закончила экстерном, поступила в четырнадцать лет в техникум, и съехала в общагу, ссылаясь на невозможность учиться в детском саду. Я не просто грызла гранит науки, я крошила его, как мел. Выучилась, вышку окончила, поступила на хорошую должность, оформила ипотеку, пахала, как проклятая — полы мыла ещё тогда, в общаге, и полжизни я меняла каблуки на кеды и шла драить унитазы, после смены, отработанной в собственном кабинете. Я купила две квартиры, чтобы одну сдавать, а во второй жить. Я не могла построить нормальные отношения с кем-то, потому что ни один начальник не шёл, после работы, разгружать ящики, а потому казался мне лодырем и нахлебником, и ни один рабочий не стремился к карьерному росту, а потому был для меня слишком мелким, слишком слабым или глупым. Мне нужен был ровня, а таких я не встречала. В тридцать, с небольшим, лет я оказалась на вершине успеха: высокая должность, сочная зарплата, две квартиры, машина, брендовая одежда, дорогая обувь — и всего этого я добилась сама. Я гордилась собой. Ещё молодая, но уже такая вся — вау! — я ходила на различные мероприятия, ездила на курорты... С семьёй я не общалась — утянут в своё болото. Моя родня — чёрная дыра в бюджете, только свистни, и обнищаешь сразу же. Нет, я хотела жить для себя, и жить я хотела красиво... Только, знаешь... Мне надоело это всё. Лет через десять я начала искать возможность роста, но в той сфере, где я была, я достигла потолка, а начинать с нуля... И отказаться от того, что имею? Страшно. Менять всё — страшно, а жить так — скучно. Я искала для себя хобби, новые интересы, пробовала влюбиться, ходила по врачам... У меня случился ранний климакс — рожать надо было раньше. Я жила так, что кружка, до сих пор, стоит так, как я её поставлю, и в квартире не звучит ни один несанкционированный шум, но это всё давило, с некоторых пор. Давит груз имущества, которое уйдёт в наследство многочисленным племянникам, но не пригодится уже мне. Давит совесть за мать, которая искала, чем накормить свою ораву в новый год, когда я покупала вторую квартиру. Старшие тогда все разъехались, маме почти никто не помогал, папа работал один, они перестилали крышу, и влезли в долги... Сейчас родителей уже нет, да это и не важно: ничто не вернёт тот их голодный праздник, когда я не вспомнила о них. И они делили пару мандаринок, по дольке каждому, и традиционно радовались, что они все вместе...

— А Ваши братья, сёстры? Они общаются между собой?

— Да, они очень дружны. Я приезжала на похороны мамы, потом папы, на рождение тройни у старшего брата — целый сходняк устроили, и пригласили меня, но я — отрезанный ломоть, и это чувствуется. Я ушла тогда, в четырнадцать, с твёрдым намерением уйти навсегда, и у меня получилось. Они всю жизнь поддерживают связь, все племянники знакомы между собой, а я никого не знаю. Они чужие для меня. Эта глава давно закрыта.

— И что же, одиночество привело Вас к нам, на производство?

— Нет, на производство меня привели пенсия и скука. А своё одиночество я разделила с православным сообществом "Милосердие". Продала обе квартиры, чтобы выкупить две трёшки на первом этаже, у речного порта, и отписала их "Милосердию". Теперь там, в одной комнате, живу я, а в остальных живут люди, попавшие в трудную жизненную ситуацию. Бездомные, после операций, потерявшие память, пока ищут их родных, люди, оставшиеся без документов, пока им их восстанавливают, оформляют пенсии, ищут постоянный приют... Люди приходят и уходят, а я слежу за порядком, слушаю их истории, и молюсь по полночи. Тяжело. Вот сейчас — сейчас мне, скоро, семьдесят лет. Впереди — могила, позади — работа, и ничего же больше, ничего... Ничего и не будет. Ни спорта, ни клубов, ни детей, ни разводов. Вот я и думаю, пока время есть, надо бы посвятить его кому-то ещё. Даже, если этот кто-то потом уйдёт, умрёт, потеряется — он был. А у меня, даже для отчётности, предъявить некого. Ни одной кошки не подобрала — некогда, работа...

— Но сейчас Вы помогаете людям!

— Сейчас я прибилась к милосердным людям, отдав им то, что мне уже не нужно — давай будем честными! Я отдала им свои две квартиры, ведь я не унесу их на тот свет. Я трачу пенсию на продукты для себя и бездомных, ведь мы с ними не различимы, по сути. Я работаю, потому что боюсь потерять и это. Пока могу, я хочу что-то делать. Я хочу стараться, получать похвалу или нагоняи, говорить и слушать — жить, понимаешь? Пока могу.

Дарина долго думала над словами этой женщины, несколько дней, а потом пригласила Алефтину в гости, чтобы поговорить. И Аля говорила. Говорила обо всём: о людях, потерявших всё, о чудесах, когда потерянных находят, а больные получают шанс; о чувствах, которые рождаются в душе, при виде немощи и силы, и о том, какие они разные у людей — и немощь, и сила; о детях и родителях, о совести и вере, о глупости и о том, как легко человек запутывается в паутине собственной хитрости. Дарине казалось, что эти разговоры проясняют всё, что происходит и происходило когда-то, в том числе, в её собственной душе. Она не хотела расставаться с Алефтиной, прикипая к ней всё больше, но и не держала её, словно мудрея с каждым прощанием.

Аля — не мать, которая "само собой", и она может быть строже и черствей, может уйти и не вернуться, но добрая, мягкая, честная — она приходила снова. Они вместе пекли что-то, варили пельмени, пили чай с пирожными. Однажды, она пригласила Дарину к себе, и девушка попала в мир надежды, где брошенные и забытые люди находят приют и внимание, и получают ещё один шанс.

А потом был звонок:

— Дарина Николаевна? Органы опеки и попечительства беспокоят...

<<<;>>>

Глава 4

— Мама, смотри, как я могу! — Дарина оглядывается на турник, где вниз головой висит девчонка, лет пяти.

— Молодец, Ксюша! Будь осторожна!

— Я тоже так могу! — бросив совок в песочницу, бежит к турнику мальчик чуть помладше, — Я тоже могу!

— Иди сюда, я тебе помогу! — обнимает Ксюша братика, подсаживая на перкладину.

Дарина подходит к ним, и страхует мальчишку. Он повисает головой вниз и радостно визжит.

— Дети, пойдём домой? Завтра мы идём к бабушке Але.

— А почему не сегодня?

— Потому что надо покушать и поспать.

— А я не хочу спать!

— А бабушка Аля хочет. Разве ты не дашь ей поспать? Ей нужен сон, иначе она может заболеть.

— Ладно! Пусть спит.

— А мы покушаем... Жареную картошку с котлетками!

— Да! Пойдём домой! Пойдём!

Уложив спать маленького Артёма, Дарина садится на кровать Ксюши.

— А ты чего не спишь? Я же видела, у тебя из-под одеяла глазки блестели.

Девочка сбрасывает одеяло и громким шёпотом спрашивает:

— А ты когда нас обратно сдашь?

— Никогда. Вы — мои, и я вас никому не отдам.

— Мама так же говорила, а потом нас забрали, и всё.

— Ваша мама болела, Ксюша. Она так сильно не хотела вас отдавать— ты и не представляешь! Но она болела так тяжело, что вас забрали, чтобы её лечить. А она не слушалась докторов, капризничала, и вылечить её не смогли.

— Она сбежала из больницы.

— Да.

— И умерла.

— Да.

— А она сбежала, чтобы нас забрать?

— Нет. Она не могла вас забрать. Она просто сбежала, потому что боялась уколов.

— Но уколы только немножко больно!

— Да. Потому что ты — смелая девочка. И ничего не боишься.

— А ты точно нас обратно не отдашь? Даже за платье?

— За какое платье?

— Которое я порвала. Девочки сказали, что ты теперь меня точно обратно сдашь.

— Нет. Я куплю тебе новое платье. Это будет гораздо лучше, правда? Не сдать тебя обратно, а купить новое платье.

— А кого ты больше любишь — меня или Артёма?

— Я люблю вас обоих. Тебя люблю, как принцессу, а его люблю, как принца. А ты меня любишь?

— Да! Ты теперь моя мама!

— Тогда, спи! А завтра будет новый хороший день, и мы будем вместе! И пойдём к бабушке Але, и будем смотреть на пароход.

— И это не кончится?

— Нет. Это изменится, потом, когда-нибудь... Но не кончится. Спи, Ксюнька. Я тебя люблю, и не верну обратно.

Девочка повернулась на бок, и послушно закрыла глаза. Дарина вышла на кухню, включила чайник, и встала у окна.

Она взяла этих детей для себя: это всё, что осталось от её семьи. Родит ли она сама? Выйдет ли замуж? Побывает ли на море? Жить надо сегодняшним днём. И именно сегодня эти дети остались одни, в стенах приюта, среди сотни таких же одиноких малышей. Дарина не поможет всем, но она не оставит своих. Мама не справилась. Инга не справилась. Маруся теперь принадлежит другой семье, и её дело засекречено для бывших родственников. А Дарине дан шанс: справишься ли ты там, где не смогли другие? Справится. Она не одна — везде есть хорошие люди. Она не сама — ей помогают, её поддерживают, её понимают. Завтра бабушка Аля расскажет им про пароход — экспонат речного музея, а послезавтра они с ребятами с работы пойдут в скейтпарк: Артём ещё боится, а Ксюшка уже вовсю гоняет на собственной доске... Впереди их первый общий новый год, Вера придёт, со своими близнецами, с мужем и мамой Соней, а бабушка Аля будет дарить подарки названным внукам... У неё их теперь много.
И кошка есть, Муся. И смысл жить для себя.        *