Илья и Паша

«…Опечатай мои уста если я захочу повести речь о моих болезнях…»
Из молитвы пожилого человека

В Центр спасения конечностей я попал из – за собственной глупости. Поехали с другом Володей на долгожданную охоту за вяхирями в конце августа. Выезжали из Питера, светило ласковое солнце бабьего лета. Только въехали в Лужский район - заметили перелетающие над полями  большущие стаи птиц. Остановились, вынули бинокли – вяхири! Садятся на валки скошенной пшеницы. Взлетают и летят к опушкам леса. Рассаживаются  в мощные кроны осин. Стали мы предвкушать, как поставим чучела на полосах скошенной пшеничной соломы. И полетят ранним утром на них стаи огромных, отъевшихся на зерне вяхирей. Тревожила нас сизая, брюхатая дождем туча, наползавшая со стороны города. Выскочили из машины, взвалили рюкзаки и заторопились к лесу, чтобы поставить палатку. И тут же лупанул такой  ливень, что глинистая земля на тропинке стала скользкой как мыло. Правая нога у меня по ней поехала вперед, я рухнул на правую бочину, выставив руку. Ладонь попала в кучу хвороста. Надо было торопиться. Палатку ставили и крепили по штормовому. А дождь всё свирепел. Закинули рюкзаки под полог и залезли в нашу спасительницу. Слушали как барабанит по тенту дождина и радовались, что не сильно то и вымокли. Быстренько закинули в себя по паре бутербродов, запили терпким чаем из термоса, плеснув туда водки. Залезли в спальники, поставили мобильники на четыре утра. Попросили покровителя всех охотников святого Трифона об удаче. Я уже стал засыпать и только тут почувствовал, что саднит какая – то ранка ниже шишечки на запястье. И ведь знал, знал, старый дурень, что надо замазать зелёнкой. Тем более, что всегда беру её с собой на охоту. Но лежит она в аптечке, в верхнем кармане рюкзака. Значит – надо вылезать под дождину, вытаскивать рюкзак, рыться в нём. Да ладно, обойдется, решил я. И зализал ранку языком. Когда был молодым, это помогало. Заживало как на собаке.


Ночью меня сначала затрясло от озноба, потом нагрянула высокая температура. Сердце забухало в груди.  Рука стала опухать. Я решил, умник эдакий, что это вывих. Рюкзак «Лось» был при выездах на охоту тяжёл, да и сам я дядька грузный. Вот связка и не выдержали такого веса. И какой теперь из меня охотник? Попросил верного друга Володю отвезти меня в Осьмино. С трудом дождался автобуса. Я сидел в «Икарусе», нянча больную руку. Небо опять было голубое и сияло солнце. С берёз уже летела золотая листва. Но было мне не до красот августа, вяхирей и метких дуплетов.


В травмопункте была изрядная очередь, еле дождался приёма. Бузили пьяные мужики. Доктор взглянул на опухшую до локтя руку, нахмурился:


- Если не хочешь, чтобы руку отрезали по локоть, немедленно поезжай в Центр спасения конечностей. Это на Нарвском проспекте, у метро «Нарвская», - сказал он.


От высокой температуры меня уже шатало. У больницы однорукий дворник медленно шаркал метлой. Держал её левой рукой. А вот правой у него не было. Я поёжился. Значит, приехал, как и я, руку сначала отрезали по локоть. А потом и до плеча отхватили. Вот и остался при больнице.


Мне повезло несказанно. В это воскресенье в приемном покое сидело всего трое болящих. Напротив меня морщилась от боли дама лет за пятьдесят. И так же тетешкала распухшую до локтя рука с намотанным бинтом.
Причитала:


- Вот ведь кот какой поганый оказался! Пришел на крыльцо, попросил есть, я и пожалела бездомного, вынесла в миске обрезки колбасы, рыбу. А он поел, да и хвать меня лапой в благодарность. У меня уже третий день температура под сорок!


Моё везение продолжилось. Обследовали быстро. Уже через час я был в палате. Дежурный врач определил – у вас флегмона. Нужна срочная операция. И вот уже в коридоре загремела колесами каталка и повлекли меня на ней в операционную. Надо мной плыли плафоны ламп дневного света, потом заскрипел, загремел лифт. Яркий свет операционной, врачи в масках. Забвенье. Уже после выписки я прочитал, что это за зверь – флегмона. Острое гнойное воспаление жировой клетчатки, которое стремительно распространяется по межтканевым пространствам.


Пришел в себя на койке, рука забинтована до локтя и бинт уже намок от крови. Сестра милосердия поставила под руку специальную подставку, затянутую бинтом, чтобы кисть была выше, чем локоть. И подстелила детскую клеёнку. Вспомнилось как такие мы с женой под детишек стелили. Вспомнил, какие у дочки и сына, когда они были младенцами, были крохотные пальчики. Потекли тягучие, тоскливые больничные ночи и дни. К десяти утра больные собирались у перевязочной. Сидели, нервничали. Тоскливые были глаза у нас. Я пытался всех подбодрить байками, получалось плохо. Тут всех разделяли на сидячих и лежачих. На первой перевязке я по неопытности посмотрел на руку – сплошная рана от запястья до локтя. И начал терять сознание. Очухался от ватки с нашатырём под носом. И несколько дней меня перевязывали на столе. Потом перевели в сидячие. Я старался держать марку. Хорохорился – мол, старший сержант запаса, прошел огонь, воду и медные трубы.


Наша мадам хирург обладала изрядным чувством юмора.


- Мы кроим из кожи заказчиков, - не раз говорила она.


На одной перевязке она в разрез на моей руке запустила по вторые фаланги три пальца, говоря — сейчас мы посмотрим, что у вас тут в «кармане». Анестезии никакой при этом не было, значит – так было надо, понял я. Врачи делали своё дело привычно и сноровисто. Главное они сделали – спасли руку. За что им низкий поклон.


Уж не знаю, каким чудом, но первые два дня я лежал в палате на троих один. Значит, так сошлись планеты. А третья ночь была особой. Я лежал возле окна и с самого вечера оно то и дело освещалось синими мигалками машин «Скорой». И в коридоре гремели колёса каталок. Привезли из операционной новенького. Так же, как и у меня его правая рука была забинтована по локоть. Так же намокала кровью. Он был тяжко пьян. С собой у него была полуторалитровая бутылка «Фанты». Он то и дело к ней прикладывался и пьянел ещё больше. «Фанта» была с водкой. Старый трюк. А когда он захрапел, я понял, что больничный рай кончился. Это был не храп, это был какой – то звериный рык. Причём новенький храпел в любом положении.  Если он просыпался ночью,  тут же начинал жадно есть, шурша бумагой и пластиковыми пакетами.


По оплошности не взял я с собой томик любимого Мишеля Монтеня. Его мысли так помогают в тяжелые минуты. Но на моё счастье в нашем отделении гнойной сосудистой хирургии было – невиданная роскошь - два шкафа с книгами. Их оставляли после выздоровления больные. Поначалу я наткнулся на книгу  Сименона «До самой сути». Открыл, на первой странице обложки криво написано тупым карандашом –  буквы около 6 мм. «Сегодня суббота, 7 января». Вторая запись – буквы уже крупнее - миллиметров в 13. И уже шатаются. «Сегодня среда, 10 января». На последней странице обложки неровные буквы той же рукой, но уже чуть ли не в два сантиметра. «Завтра вторник. Вторник 24 января».


В тяжелый переплёт попал человек – пытался хоть как – то удержать память.


К моему изумлению, посреди   книженций в мягких обложках, с вываливающимися страницами во втором шкафу я обнаружил четыре тома Марка Алданова. Неведомый мне книгочей оставил их, это был дар небес. И я целые ночи просиживал в глубоком кресле у шкафов, зачитываясь романом «Чёртов мост». Потом принялся читать «Заговор». И повесть «Святая Елена, маленький остров». И у меня перед глазами всё застлали клубы порохового дыма. Солдаты под бешеным ружейным огнём французов сооружали настил из досок на мосту над пропастью. Из настила от пуль летела щепа. Фельдмаршал Суворов кричал: «Где проходит олень, там пройдем и мы!». В Михайловском замке заговорщики ворвались в спальню Павла I «В спальне внезапно потух свет, что-то упало, послышался треск разбившегося стекла, затем долгий отчаянный крик. Штааль завизжал и бросил шпагу на дверцы шкапа. Дикий рев голосов покрыл крик императора. На пороге спальной показался Беннигсен. Он притворил за собой дверь и вложил в ножны шпагу». А великий Наполеон, покоритель мира, в 46 лет сосланный на остров Святой Елены, стоя у трех низко склонившихся ив, сказал гофмаршалу:


— Бертран, когда я умру, моё тело должно быть погребено здесь.


Читать мешал какой – то парнишка, тощий, с зеленым лицом, в черной майке с надписью «Победитель драконов». Ночью он через каждые пятнадцать минут чуть не бегом мчался курить на улицу.


Да ещё врывался голос медсестры на посту, он был рядом:


- Больной, тут нельзя ночью сидеть. Над вами видеокамера. Идите в палату!


Но я предлагал ей послушать как храпит мой сосед. И она сменяла гнев на милость. Шкафы с книгами стояли у лестничной площадки, здание больницы было старое, лестничный пролёт гулкий. И я уже знал, что поздно ночью какая – то старушка в одной из палат начнёт звать:


- Мамочка! Мама.


Под утро старушка кричала через каждые десять секунд.


Утром я возвращался в палату, всё ещё сотрясавшуюся от храпа соседа. Когда он просыпался – начинался словесный фейерверк. Его звали Илья. Фамилия смешная - Муцык.  Наверное, в школе дразнили Цуцыком. Илья хвастал, что в школе рисовал круче всех. Его рисунки хвалили в студии, где он занимался. Мама повесила его картину на самом видном месте.


- Не веришь? - обиделся он. – А я сейчас докажу.


Покопался в смартфоне и продемонстрировал снимок этой картины. Я взглянул. Это был сплошной ковёр из разноцветных пятен. Я изобразил на лице восторг.


- Убедился? То - то же! – возликовал Илья. – Я отправил одному коллекционеру в Гамбург. Он обещал прислать денег. Много.


Художником он не стал. Мелкий бизнесмен сорока пяти лет, подчиненных тиранил по мобильнику не выбирая выражений. Узнав, что я всю жизнь прослужил экологическим журналистом, сразу припечатал – а, вторая древнейшая профессия! Когда я стал ему доказывать, что это чушь, приводя все известные факты, он отмахнулся как от назойливой мухи. И стал считать конченным неудачникам ничегошеньки в жизни не сделавшим.


Я – бизнесмен, с гордостью говорил он, на нас вся экономика России держится. Спорить с ним было бесполезно. Он брал горлом. Доводов не слышал. Несколько раз я, каюсь, ввязывался в эти споры и получалась вульгарная перепалка. Нам начинали стучать в стенку из соседней палаты. Всё у Ильюши было просто. Америка – полное говно! Вот у нас – подлинное процветание и настоящее жизнь. Но России нужен только террор. Террор, как у немцев в Германии. Никакой демократии. Украину надо давно расхреначить ядерными бомбами. Если Европа начнет вякать – и её тоже.
Пытался я ему объяснить, что такое десятилетняя ядерная зима, что произойдёт с миром и Россией, но он срезал меня железобетонным доводом: а они не успеют ответить! Я уходил во двор и там нарезал круги, считая шаги. У подъезда теснились инвалидные коляски. Безногие больные жадно затягивались сигаретами.


В нашу палату привезли новенького. Молодой, симпатичный. Смуглое, красивое лицо, закушенная от боли губа. Человек южных, далёких краёв. Правая рука забинтована до локтя, сквозь повязку выступает много крови. Через час – сказала сестричка – операция. Зная, что нужно после операции, приношу кружку с водой, грелки со льдом. Новенький  - уроженец Таджикистана, лет тридцати, называет себя Пашей. Спрашиваю – а папа с мамой как назвали? Оказывается – Пахлавон. У него тяжелая травма ладони. Пытался помочь стропальщикам и крюк порвал ладонь. Ему очень больно, но он не стонет, а только тихонечко что – то шепчет. И этой деликатностью мне нравится. Объясняю Пахлавону, что будет в операционной, как сделают укол. И дальше он очнется уже в палате. И бояться тут нечего. А когда наркоз совсем отойдет, рука начнёт болеть так, что лёд пригодится.


В коридоре гремит колёсами каталка. Дверь распахивается. Две сестрички сноровисто перекладывают на неё Пахлавона.


Говорю:


- Держись, Паша, держись, братишка.


Едва каталку увезли, как Илья взорвался:


- Какой он тебе на хрен, братишка? Ненавижу черножопых!


Тут уж я не выдержал:


- Конечно, ты же вылитый славянин! Волосы льняные, глаза голубые, косая сажень в плечах…


Он орёт что – то матерное и выбегает из палаты. Я его задел за живое. Потому что Илья ростом метр с кепкой, изрядно пузат, отчаянный брюнет. Плешив. Рожа абсолютно круглая, глазки крохотные, масляные, глубоко сидящие в глазницах.  Да ещё для форса носит черные очки. Хорошо, что подался он из палаты на целый час, пришел поддатый, лёг и захрапел. Видно, нашел путь к сердцу охранника.


Из операционной привезли Пашу. Когда он отошел от наркоза, я дал ему попить холодной воды. На всю жизнь запомнил, как в Боткинской больнице меня привезли в палату после пункции спинного мозга. У меня был клещевой энцифалит. Надо было два – с половиной часа лежать на животе. И захотелось мне пить. Я просил, и даже умолял мужиков в палете, а она была восьмиместная, никто и не подумал дать мне хоть глоток воды.


С Пашей мы подружились. Он стал рассказывать о своей семье, отце. Матери, братьях и сестрах. Горах со снежными вершинами вокруг кишлака. Жаль, что правая моя рука была совсем никуда не годна, а левой мог лишь кое – как корябать в еженедельнике. Паша рассказывал невероятные вещи. В школу он не ходил. Отец не пустил. Надо было работать. Земли в горах мало, камень на камне, чтобы заставить ее рожать, трудиться надо от рассвета до заката. Кроме нужды была еще гражданская война. А в Питере он живёт с 2013 года, и у него есть своя строительная фирма. Вот на стройке, показывая землякам, как надо правильно строполить груз, Паша и сплоховал. Дела в Питере шли у Пахлавона так успешно, что он и квартиру купил хорошую, машину, женился на землячке, по любви. Показывал мне её фотографии. Действительно, очень красивая женщина. Аллах дал им двух детишек. Девочку и мальчика. Паша часто им звонил, дети что – то щебетали, жена говорила с ним подолгу. И такой любовью был наполнен её голос, что я и своей родной жёнке стал звонить чаще.


Паша поверил мне настолько, что стал расспрашивать –  что произошло в октябре 1917? Почему началась Великая Отечественная война? И я, видя, что это не игра, не подвох, что он действительно хочет узнать ему до сих пор непонятное, неведомое, рассказывал. Про февральскую революцию, Керенского. И Октябрьский переворот. Про огромные потери Красной Армии и отступлении в глубь СССР. Про Большой террор. Паша слушал, переспрашивал. И стал называть меня пири доно. Мудрый старик.


Илья то и дело орал:


- Да он всё тебе врёт! Всё было не так!

И даже грозился набить мне морду.


Как то мы с Пашей пришли к сатуратору, он почему – то стоял на полу, мой сосед  стал набирать горячую воду в кружку. Сидел на корточках, чтобы лучше видеть, сколько налилось. И тут же к нам подоспела сестра – хозяйка. И презрительно стала Паше втолковывать – смотри, не сломай, а то знаю я вас. Нам этот аппарат спонсоры подарили. Пахлавон выпрямился и спокойно сказал:

– Я тоже покупаю сатураторы для больницы.


И потом рассказал мне, что много тратит денег на благотворительность. Вот так – всего с 2013 года живет в Питере. В школе не учился ни одного дня. А – состоялся.


Меня стали выписывать. Вторая операция не понадобилась. А ещё раньше выписали неугомонного Илью. Палатная медсестра застала его, когда он, сняв повязку скоблил длинным хлебным ножом края шва, сдирая корочки, ужаснулась и сообщила лечащему врачу. Из палаты Муцык ушел не прощаясь, хлопнув дверью. Да и с кем было прощаться? Один – старый неудачник, второй – чёрный. А Пашу стали готовить к второй операции. Мы с ним обменялись телефонами, договорились еще обязательно встретиться. Он приглашал к себе в гости. Я – к себе, в Старый Петергоф. Обещал показать наш старинный парк Сергиевка, дворец, пруды, аллеи со столетними дубами.


А на следующий день после выписки утопил свой мобильник, раззява. Зачерпывал из старой ванны воду для полива и услышал – бульк.


Прости меня, Паша. Я – старик, но не мудрый.


PS. Имя Пахлавон переводится как «богатырь», «герой», «победитель».