Диляра

Жаркий июньский полдень в селе Ленинполь дышал запахом скошенной люцерны и раскалённой пыли. В тени раскидистого карагача у края старого яблоневого сада стояли двое шестнадцатилетних парней — Толя и Эрик. Оба молча смотрели на бетонное крыльцо школы, откуда только что вышла Дина.
Она остановилась на ступеньках, поправляя тёмную косу, перекинутую через плечо. Дина, или как она сама себя называла Диляра, была татаркой: тонкие брови дугой, раскосые, карие с золотым отблеском глаза и светлая кожа, разительно отличавшая её от загорелых дотемна деревенских мальчишек. В свои шестнадцать она казалась недосягаемой королевой, за которой шёл шлейф из невысказанных признаний всей мужской половины их класса.
 — Всё равно она будет моей, — негромко, но твёрдо произнёс Толя, вытирая пот со лба. — Вчера она уронила в арык свою туфлю. Я вытащил её. Она мне улыбнулась.
 — Улыбнулась, — усмехнулся Эрик, сжимая кулаки в карманах старых брюк. — Она ко всем приветлива, Толян.
 — А вот я записку из её тетради вчера вытащил. Там было написано «Т.». Понял? «Т» — это Толя!
 — Нет, брат, там была буква «Э». Эрик.
 — Врёшь ты всё! — Толя резко повернулся к другу, глаза его потемнели. — Сам придумал, чтобы меня отвадить? Я же видел, как ты за ней у клуба ходил, как тень!
 — А ты не ходил? — Эрик сделал шаг вперёд, уперевшись грудью в плечо Толи. — Думаешь, раз твой отец на мельнице главный, так тебе всё можно? Дина не мешок с мукой, её не купишь.
 — Ах ты… — Толя не договорил. Он толкнул Эрика в грудь.
 Ссора, копившаяся месяцами, вспыхнула мгновенно. Парни сцепились и покатились по сухой запылённой траве. Это была не просто глупая мальчишеская стычка — в ход шли кулаки, локти, глухие удары по рёбрам. Толя разбил Эрику губу, а Эрик в ответ рассек Толе бровь. Они тяжело дышали, рыча от обиды и слепой, отчаянной юношеской ревности, пока оба не уткнулись лицом в пыль, изнемождённые и окровавленные.
 — Ну что, переломаем друг друга? — тяжело дыша, прохрипел Эрик, вытирая кровь с подбородка рукавом. — Думаешь, она за это кого-то из нас полюбит?
 Толя сел на землю, трогая распухшую бровь, и сплюнул.
 — Пошли к арыку. Умоемся.
Прошло два месяца. Наступил сентябрь, начался десятый класс — последний год перед взрослой жизнью.
 Разговор о той драке Толя и Эрик больше не заводили, но прежней дружбы между ними уже не было. Они стали словно чужими, каждый выжидал удобного момента, чтобы оказаться рядом с Диной. Однако сама Дина, казалось, ничего не замечала. На уроках она всё так же спокойно отвечала у доски, а на переменах смеялась с девчонками.
 В один из осенних дней, когда школьный двор засыпало жёлтыми листьями тополей, Толя решил действовать. Он подстерёг Дину у выхода из библиотеки, держа в руках букет осенних хризантем, сорванных в палисаднике у бабушки.
 — Дина, подожди, — окликнул он её.
Девушка остановилась, удивлённо подняв тонкие брови.
 — Что с тобой, Толь?
 — Это тебе, — он протянул цветы. — Я… я давно хотел сказать. Дина, после школы я поеду учиться в город. Поехали со мной? Ты мне очень нравишься. Уже давно.
 Дина мягко улыбнулась, но в её глазах не было ни смущения, ни радости — лишь сочувствие. Она не успела ответить, как из-за угла школы вышел Эрик. В руках он держал небольшой резной деревянный кулон, который вытачивал целую неделю.
 — Не слушай его, Дина, — быстро проговорил Эрик, подбегая. — Возьми вот. Я сам сделал. Толя только красиво говорить умеет, а я… я ради тебя на всё готов.
 Дина перевела взгляд с цветов на кулон, затем посмотрела на парнишек. Её лицо стало серьёзным.
 — Мальчики… вы что, из-за этого тогда дрались летом? Мне девчонки рассказали.
 Толя и Эрик переглянулись и виновато опустили головы.
 — Зачем вы так? — тихо вздохнула Дина, качнув головой. — Вы же друзьями с детства были. Не надо мне цветов и подарков.
 — Почему, Дина? — тихо спросил Толя. — Неужели никто из нас тебе не нравится?
 — Извините, — Дина чуть отступила назад. — Вы хорошие парни. Но моё сердце давно занято.
— Кем? — одновременно вырвалось у обоих.
 — Чекитаевым. Из параллельного «Б».
Парни обомлели. Чекитаев Дамир был тихим, высоким парнем из «Б» класса, который никогда не лез в драки, увлекался радиотехникой и жил на самом краю Ленинполя. Он как-то даже рассказывал им, что горы никогда не забывают души людей. Чудак! Они даже представить не могли, что Дина вообще с ним общается.
— Вы с ним… давно? — запнувшись, спросил Эрик.
 — С восьмого класса, — просто ответила Дина. — Он на прошлой неделе к моим родителям ходил. Мой отец дал согласие. Так что после десятого класса мы распишемся и уедем во Фрунзе.
 Она поправила сумку на плече, ласково посмотрела на застывших парнишек и добавила:
 — Не ссорьтесь больше. Пожалуйста.
 Дина повернулась и пошла по дорожке прочь, туда, где у школьных ворот её уже ждал высокий парень с портфелем.
 Толя молча опустил руки с хризантемами. Эрик сжал резной кулон в кулаке так, что дерево врезалось в ладонь. Они стояли плечом к плечу под зелёными тополями Ленинполя, впервые за долгое время чувствуя не вражду, а одинаковую, тихую и жгучую юношескую грусть.
 После этого случая прошёл год, и начались выпускные экзамены. Вскоре экзамены были сданы, аттестаты получены, а выпускной вечер отпразднован. Через месяц состоялась комсомольская свадьба, и Дина стала законной женой Дамира Чекитаева. На свадьбе жених выглядел мужественно и статно, а Дина — совсем ещё девчонкой, но со взрослой решимостью в глазах.
 Шло время, и жизнь расставила всё по своим местам, быстро и безжалостно раскидав их по разным дорогам.
 Уже через полгода Чекитаев уехал — поступил в военное лётное училище.
 Толик же, аккуратно уложив сухие хризантемы между страниц тяжёлого анатомического атласа, уехал во Фрунзе, где с головой ушёл в учёбу в медицинском институте. А в мае следующего года под марш «Прощание славянки» отбыл в армию Эрик, так и оставив резной кулон на дне старого письменного стола.
 Прошло два длинных года.
Эрик вернулся из армии возмужавшим, плечистым и сдержанным. С Диной старался не встречаться и почти сразу после демобилизации женившись, принялся за постройку дома. А через год разойдясь с женой, по причине того что не сошлись характерами,  уехал в Казахстан по комсомольской путёвке.
Толя же пропадал на бесконечных дежурствах в клиниках Фрунзе, где лечил людей и, кажется, окончательно залечил собственное сердце.
Дина ещё три года оставалась в Ленинполе. Она жила в стареньком домике вместе с бабушкой, с утра до вечера пропадала в школе, где учила младшеклассников ровно выводить первыми буквами слово «Мама». Вечерами же всё её время принадлежало маленькому сыну — подрастающей копии Чекитаева. Местные уважительно здоровались с ней на улицах, и вскоре молодой, но толковой учительнице доверили заведовать детским садом.
 Но эта разлука с её мужем Дамиром не могла длиться вечно.
 Пришёл день, когда Чекитаев окончил училище и вернулся в родные края в новеньком кителе с лейтенантскими погонами — уверенный, статный советский офицер, строгим взглядом смотрящий на мир.
 Он забрал Дину и сына с собой, и повёз их к назначенному месту службы — навстречу неизвестным гарнизонным городкам и новой, взрослой жизни.
 До Джамбула Дину и Дамира отвёз  на собственном "Москвиче" его старший брат. В Джамбуле они сели в поезд. В поезде, под размеренный и гипнотический стук колёс, Дина долго смотрела в окно на мелькавшие за стеклом желтеющие рощи и безымянные полустанки. Рукава её платья были чуть потёрты, а в глазах застыла смесь лёгкой тревоги и затаённого ожидания.
 — О чём думаешь? — тихо спросил Дамир. Он сидел напротив, бережно удерживая на коленях уснувшего сына. Новенький китель висел на плечиках рядом, но даже в простой сатиновой рубашке Дамир сохранял ту самую строгую, выправленную осанку, которой его научили в училище.
 — О Ленинполе, — не сразу ответила Дина, переводя взгляд на мужа. — О тополях. Помнишь, как они шумели в тот вечер у школьных ворот? Мне кажется, этот шум теперь навсегда со мной.
 Чекитаев едва заметно улыбнулся — уголочками губ, сохраняя общий суровый вид, свойственный новоиспечённым лейтенантам.
 — Шум остался там, Дина. А мы едем вперёд. В гарнизоне всё будет по-другому. Строже, проще и понятнее.
 — Понятнее? — мягко переспросила она, глядя на маленького сына, тихо сопевшего под стук вагонных стыков. — А если там будет одиноко?
Чекитаев накрыл её тонкую ладонь своей широкой, огрубевшей от учений и дисциплины ладонью.
 — Я рядом. И пока я ношу эти погоны, у вас с сыном есть дом. Где бы мы ни оказались.
 Поезд дал протяжный, тоскливый гудок, унося их всё дальше от юности, от воспоминаний о тех, кто остался у школьных ворот, и от тихой, незамысловатой жизни. Впереди ждал военный городок — с его чётким распорядком, ветрами на плацу, утренними построениями и чужими, но постепенно становящимися родными людьми, объединить которых смогла одна на всех офицерская судьба.
 А над тополями Ленинполя всё так же шумел ветер, храня память о трёх юношах, когда-то стоявших у школьных ворот, и об одной девчонке, выбравшей свою судьбу.
 В это время, пока Анатолий лечил людей в Оше, Эрик  работал в Жанатасе на комсомольской стройке. Зимы в Жанатасе были лютыми, а летом его жители изнывали от жары.
 В те годы город жил тяжёлым, въедливым ритмом фосфоритного карьера: пыль, свист горячих ветров с Бетпак-Далы, грохот БелАЗов и нескончаемые смены. Эрик отдавал этому городу все свои силы, день за днём, год за годом, теряя счёт неделям в круговороте суровых будней
Годы не шли — они проносились, оставляя на лице сухие пыльные морщины, а в душе — странную, неостывающую тоску. Когда Эрику исполнилось тридцать, он вдруг остро ощутил, как истончилась нить, связывавшая его с прошлым. В день своего юбилея, глядя на серое бетонированное небо Жанатаса, он понял: больше откладывать нельзя. Ему нужно в Ленинполь. Назад в детство. Настоящее, тихое, незабытое. Сказано сделано. В тот же день он отправился в путь.
 Дорога в детство казалась бесконечной, но каждый километр приближал его к памяти, которую он берёг все эти годы.
Ленинполь встретил его непривычной, оглушающей тишиной. Зелень деревьев и прохлада горных ветров разительно отличались от выжженного солнцем Жанатаса, но село казалось чужим, словно застывшим во времени.
 Эрик не стал заходить никуда. Сразу, не снимая дорожной сумки с плеча, он отправился к её дому. Сердце стучало в такт быстрым шагам.
 Возле старой калитки знакомого дома сидела её бабушка. Постаревшая, почти слепая, она долго всматривалась в его взрослое, осунувшееся лицо, прежде чем узнать.
 — Эрик? — тихо спросила она, опуская руки. — Ты… откуда же ты?
 — Из Жанатаса, — улыбнулся он, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. — Я про Дину узнать, на пару дней наконец-то вырвался…
 Бабушка не улыбнулась в ответ. Её лицо мгновенно стало тяжёлым, а взгляд ушёл куда-то в сторону, мимо Эрика. В воздухе повисла звенящая пауза, от которой у него внутри всё похолодело.
 — Бабушка?.. — голос Эрика дрогнул.
 — Нету Дины, Эрик, — шёпотом проговорила старуха, тяжело вздохнув. — Нету её.
 — Как нету?
 — Умерла Дина, сынок. Умерла.
 То, что он узнал по приезде в Ленинполь, потрясло его до самого основания. Земля словно ушла из-под ног, а шум тополиной листвы превратился в глухой, давящий гул.
 Оказывается, Дина умерла. Умерла давно — ещё в тот год, когда он только устроился на горно-обогатительный комбинат Жанатаса. Была тяжёлая болезнь. Она угасла за считаные месяцы там, на чужбине, в далёкой затерянной воинской части.
 Эрик стоял у старой калитки — тридцатилетний, сильный мужчина, живший среди суровых степей и рудников, — и на его глазах навернулись слёзы. Умерла. Умерла давно.
Позже он стоял в горах у Мазара, на краю старого мусульманского кладбища. Ветер приносил с прибрежных гор запах полыни — такой же, как в Жанатасе, но здесь этот запах казался запахом навсегда упущенного времени. Эрик положил на сухую землю около Мазара две гвоздики и впервые за долгие годы не сдержал рыданий, оставив на этой могиле своё опоздавшее тридцатилетие.
 Дорога назад в Казахстан казалась бесконечной. За окном автобуса простиралась выжженная солнцем степь, а в голове у Эрика гулким эхом отзывалась тишина киргизского кладбища. Серый камень Мазара, возведённый Чекитаевым, всё ещё стоял перед глазами. Эрик смотрел на мелькающие телеграфные столбы и не мог поверить, что Дины больше нет.
 Спустя пару недель после возвращения на стройку комбината Эрик сидел вечером в бытовке, перебирая чертежи. Дверь скрипнула, и на пороге появился его старый приятель, бригадир монтажников — плотный, усатый казах по имени Ермек.
— Эрик, ты чего опять в темноте сидишь? — Ермек прислонил к косяку лопату и вытер лоб рукавом. — Только из отпуска вернулся, а вид такой, будто год из забоя не вылезал. Что в родных краях?
— Ничего хорошего, Ермек, — Эрик аккуратно свернул чертёж и тяжело вздохнул. — Дина умерла.
Ермек замер, а потом медленно присел на край деревянной скамьи.
— Твоя Дина?.. Как же так? Молодая ведь совсем.
— Три года назад ещё… Муж её, Чекитаев, привёз. На кладбище в горах похоронили, Мазар поставил. Я только недавно узнал, когда туда приехал.
 — Эх… — Ермек качнул головой, вытащил из кармана папиросы и протянул Эрику. — На всё воля Аллаха, Эрик. Если Мазар поставил — значит, любил сильно, чтил. У нас просто так Мазары не возводят.
 — Да я понимаю, — Эрик чиркнул спичкой, огонёк задрожал в его пальцах. — Просто не верится. Помнишь, я рассказывал, как мы в школе… Да ладно, что уж теперь.
 — А Толя что? Знает?
 — Толька в Оше сейчас. Я ему письмо написал, да разве письмом всё скажешь? Написать-то написал, а отправить рука не поднимается. Любил он её тоже сильно.
 Разговор прервал стук дождя по жестяной крыше бытовки. В степи быстро темнело.
 Письмо Анатолию Эрик всё-таки отправил через два дня. А ещё через три недели, когда осенние ветры уже вовсю гоняли по строящемуся комбинату цементную пыль, в проходной его окликнул дежурный:
— Эрик! К тебе тут приехали.
Выйдя за ворота, Эрик обомлел. У крайнего барака стоял Толя — исхудавший, с потёртым кожаным чемоданом в руках, в помятом пиджаке. В его глазах читалась та же глухая, застрявшая в горле боль.
 — Эрик… — Толя сделал шаг навстречу, чемодан выпал из его руки прямо в пыль.
 Мужчины обнялись, крепко, по-мужски хлопнув друг друга по спинам.
 — Ты как здесь, Толя? — тихо спросил Эрик, отстраняясь. — Как из Оша вырвался?
 — Отгулы взял, Эрик. Как письмо твоё получил — сразу на железнодорожный вокзал. Я ведь… я ведь не знал ничего, Эрик! Представляешь? Строил планы, думал, вот отработаю распределение, приеду в Ленинполь, всех одноклассников собирать будем… А её нет.
 — Пойдём в бытовку, чаю согреем, — Эрик поднял чемодан друга.
Они сидели до самого рассвета. Маленькая печка-буржуйка приятно постреливала дровами, освещая красными бликами их лица.
— Ты был у неё на могиле? — спросил Толя, всматриваясь в огонь.
— Был. В горах там тихо так… Муж её по всем обычаям всё сделал. Она ведь мусульманкой была, как Дамир.
— Дамир… — Толя горько ухмыльнулся. — Помнишь, как он нам в детстве про эти горы рассказывал? Говорил, что они душ человеческих не забывают. Вот и Дина теперь там.
 — Все мы там будем, Толь. Главное — здесь человеками остаться.
 — Я в Ленинполь съезжу, Эрик, — твёрдо сказал Толя, глядя другу прямо в глаза. — Обязательно съезжу. На Мазар этот посмотреть хочу. Проститься надо. Без этого жить дальше не получится.
 — Съезди, — Эрик положил руку ему на плечо. — Передай ей от нас от всех… что мы помним.
 Утром Толя уехал обратно на станцию, а Эрик вернулся на стройку. Среди шума экскаваторов и грохота металлоконструкций он впервые за долгие годы почувствовал, что тяжёлый камень, давивший на грудь, стал немного легче. Память о Дине осталась жить в них — и пока они помнили, детство в Ленинполе всё ещё продолжалось.