Непрощённая

                1.               
               
        Осень. Ранняя, уже золотая, ещё тёплая, с тоскливой грустинкой к вечеру.  Паровой фабричный гудок протяжно оповестил округу об окончании очередной рабочей смены. Усталая тёмная масса законопослушных советских женщин-гражданок, освободившись от жетонов, попрощавшись с табельщиком, радостно высыпала на просторы шумного города, говорливым веером расходясь по направлениям своих жизненных интересов. Таяла в густо заросшем парке вековых деревьев, в покосившихся бараках, в переполненных автобусах, исчезая за голубятнями, дровяными сараями, подворотнями, углами…
 
        У желтеющего старенького дуба, подперев себя кудрявой метлой, покоился худенький дворник, ковырялся в носу, дымил самокруткой, наблюдая за одиноким молодым парнем, что замер у проходной, с котомкой в руках, сердцем и глазами кого-то ожидая. 

       Опустела изношенная дорога, исхоженная тропа, закрылись высокие фабричные ворота, венцом соединяя яркий герб великого СССР. Вахтёр двинул засовы, повесил замки, оглядел промышленную округу, прокашлялся, застыл. Высморкавшись, вздыхая, глядя в след последней женщине-ткачихе, фронтовой вдове, тихо прошептал: «Отдыхай, Вер Паловна!.. Сотри, тольк завтра не опаздывай… меня не подводи…»

       Звонкими колокольцами отзвенел гремучий трамвай «единичка», вихляво заскользил, подхватив последних работниц орденоносного предприятия легкой промышленности, оставляя на фасаде фабрики всегда неизменными, вечных строителей коммунизма, главных коммунистов – эпохальные призывы, приказы, указы, слова: «План – закон, исполнение – долг, перевыполнение – честь!»

     Седоусый вахтёр вышел за пределы своего охранного убежища, закурил «Прибой», подкашливая, сказал: 
   — Чудной ты парнишка! Никто не приходит к своим… один ты ходишь… поди с работы… голодный… ещё живёшь не рядом?
   — На Самсонихе! — спокойно ответил парень, не сводя глаз с входных дверей кирпичного здания, откуда должна на минутку счастливой голубкой вылететь молодая жена, его Маша, Мария, Машуня, Машенька — навеки драгоценная отдушина, смысл всей будущей жизни, любовь до последнего креста. Выйти, выпорхнуть, радуясь очередной встрече, коя прибавит ей сил сотворить производственный рекорд её бригаде, подарит больше радости от перспективной жизни. Пусть и бедной ещё, можно сказать нищей, ещё только начинающей, семейной, с громадьём планов и задач… 
 
     Хохол-вахтёр, знал: этот красивый парень Мишка, столовскую «парцайку» не съедает, оставляя здоровье на вредном «гидролизном», для «гарной жинки» везёт, ибо ночная смена это всегда трудно и вредно для бабского здоровья… а ей ещё рожать и рожать…

     Всяких языков хватает на фабрике, добрых и завистливых, злых и добросердечных… Но Маше и Мише всё сторона, всё мимо, всё в пустоту! Их любовь до того сильна, велика и животворяще бьётся в мозгу, сердце, внутри, что никакой сплетни — липкая грязь, ядовитая зависть не замарает их чувства, не скривит дорогу к истинному счастью, их выверенной мечте… 

     Открылась высокая дверь, на воздух, на крыльцо, летучим счастьем выпуская белокурую девушку, в рабочем халате, неизменном платке, с номерком на упругой груди. Как было, как есть, как всегда будет! Бросятся друг к дружке, никого не стыдясь, — обнимутся, прижмутся, страстями поплывут! Наговорят приятного, милого, родного, не обращая внимания на живой мир вокруг, на проходящих и проезжающих, на ротозеев и добросердечных завистников…
 
     «Совсем стыд потеряли… хоть бы людей постеснялись… — говорили и говорят иные советские люди, завидев, поцелуев – такие откровенные «картинки», итог и результат божественно-восхитительной любви, обученные социалистической строгой морали, в стране, в которой «секса нет!»

     Светится молодой муж, светится молодая жена, получая съестное, в щёчку, поцелуем благодарит верного супруга. Счастливый Михаил разворачивает отдельный свёрток, достаёт новенькие ручные часы, говорит:
    — Это тебе, Машунь!.. Это «Полёт!» Самое ценное… они с будильником. Теперь никогда не опоздаешь на смену!
     У Мария, от удивления, от неописуемой радости, а ещё испуга, перехватывает горло, немеет язык:
    — Миш!.. А на какие деньги ты их купил, а-а? (вскидывает голову, глазами в глаза, с ещё большей растерянностью, что даже начинает вздрагивать нижняя губа) — Ты взял из тех… ну, из тех, что копим на комод? 
 
      Муж, нежно прижимает супругу к себе, ласково и покойно успокаивает любимую, улыбчиво выводит, говорит:
    — Мой старшой, братик, Дмитрий, по работе, проездом… к нам заглянул… привёз тебе такой вот подарок… (помогает ей застегнуть ремешок) — шепчет на ушко: — А мне зимнюю шапку…говорит: в Москве они в большой моде!

      Мария, любуясь своей обрамлённой ручкой, дорогими часами, спешащей секундной стрелкой: 
    — Дмитрий Григорьевич, в вашей семье особенный на сердечность! Я это сразу заметила… (пауза… ласковый ветерок в спину передовой станочнице, вот-вот, рекордсменке, с обязательным фото на первой странице местной газеты…) — Миш… а что мы, малоимущие, ему в ответ подарим, а?

                2.               

         Потаили большие и малые снега, хороня и распуская новую жизнь на деревьях, листьями воскрешая и увядая в срок, с тёплой и холодной водой проводив в неповторимое прошлое целых тридцать годочков человеческой жизни.
 
       Уважаемый в Советском районе Москвы Дмитрий Григорьевич Васин, уже давно пенсионер, второй час сидел в приёмной «второго секретаря», ждал своей очереди.

       Тотальный дефицит разъедал «Союз» восьмидесятых, и конечно его активную жену, которой тоже хотелось иметь всё, особенно, что из-под прилавка, из-под полы! Имея личного парикмахера, жена увидела у неё новенькую стиральную машину «Вятка-автомат16», тотчас загорелась, приказ отдала! Обязав мужа к поступку, к действию, опрокинув в себя таблеток, сама встала на многие часы в очередь за колбасой. Отстоять, выстоять, нервами не изойти, не упасть, никому морду не набить, заветную палку домой принести, про себя проклиная старых маразматиков-коммунистов политбюро, что со всех стен довольными мордами смотрят-спят, изнутри страну не видят, доведя её до ручки…

       И «Вятка» и колбаса в квартире, а ещё стенка есть, где эшелонами стоят новые тома, подписки, ни разу не прочитанные, ни детками, ни внуками. И хрусталя полно, и японский магнитофон, и люстра дорогая! Полный комплект неприхотливого счастья советского неприхотливого человека!

       Только нет покоя на душе у Дмитрия Григорьевича, которому какой уже год снится плачущая Мария, и никогда родной брат. Ровных двадцать пять годочков не видел родовой уральской земли, не видел Михаила, и его красавицу жену, когда-то Машу, Машеньку, Машуню, — фабричную работницу, искренне счастливую от каких-то часов с будильником, зная, что последнее больше всего ценится у рабочего человека.

       Нет, слукавил наш писатель, не написал, Дмитрию Григорьевичу напомнил. Маша, бывая на курсах в столице, то бишь на учёбе, переподготовке, потом уже как профсоюза — ответственный работник была в гостях у них много раз, часто ночевала. Но, это было в самом начале карьерной лестницы, когда перспективная работница только осваивалась с новой профессией, с громадным городом, осматривалась, привыкала, искала свои интересы…

      Схлопнулось сложное и длинное время, изредка поддерживая связь двух семей скучными письмами, в  переговорных кабинах, криками в «тормознутую» трубку, как случалось, повелось — до конца не бывая откровенными, открытыми и прямыми… не понимая, кто и как на самом деле живёт…

       «…Каким теперь стал родной брательник?.. Так и сдувает пылинки со своей любимой?.. Интересно… какой стала Мария Васильевна, явно — респектабельная и авторитетная работница трудового альянса, непременно такая же красивая женщина, мать двух дочек, уже замужних…» — отрешённо думал человек, детально вспоминая очередное сновидение.
    — Плохой сон… не к добру! — заключила жена, готовя завтрак. — Поезжай! Проведай Мишку! Может, болеет… может что в семье… как никак родной брат.
    
                3.               

      С перрона, с первых слов приветствия и взгляда в упор, Дмитрий Григорьевич не ошибся, сразу заключил: «Не по годам постарел братец Мишка, осунулся, схуднул в плечах, мешки под глазами, в них мало света, одна тоска. Возможно, пьёт, куревом давно балуется, чего раньше категорично не допускалось.
 
     В автобусе стали в задок. Старший уставился на младшего, а тот — лицом в хвост гравийной дороги, ведущей в лесной массив, на фабричные дачи, уже устеленной грустью и опавшими листьями, словно и не был рад приезду родни, рассказывая что-то стороннее, пустое, не в тему, смеясь там, где совсем не было смешно…

     Слушая речи, анализируя их, сопоставляя прошлое и настоящее, когда Михаил ни разу не назвал жену по имени, а только: «ей скажешь…», «она сделает, поможет…»,  Дмитрий, понял: «От былых красивых отношений и не следа, и не запаха! В семье явно трещина, беда, полоса препятствий, возможно уже жертвы и «фронты»…

     Михаил, дымя папиросой, подался в сторону, к штакетнику, к лопате, давая волю обрадованной жене, коя уже накрашенной и нарядной бросилась к гостю, обняла, поцеловала, повела за стол, под навес, под раскидистую черемуху, на лету прося помощи у мужа. Тот, нехотя подался, телёнком побрёл. В прихожей его остановила Мария, устало облокотилась на косяк, тихо и вымученно попросила:
    — Васин! Я тебя прошу… сними с лица недовольную маску! К тебе родной брат приехал!.. И не надо при нём на меня так пусто смотреть, на мои просьбы что-то невнятное мычать! 
   — Ладно! Всё! Говори, что мне надо делать, — обречённо  выдохнул хозяин 6 соток, готовый к мнимому смирению, к радости и улыбкам.
   — Сначала организуй ему теплый душ! И прошу, не болтай лишнего…
   — Это ты о чём? — резко развернулся муж, с едкой ухмылкой, с ног до головы оглядел удаляющуюся, ещё моложавую жену.
     Она, не поворачиваясь, играя ладным станом:
   — Я о старшей дочке… о её разводе…

      Михаил, уловив одиночества момент, быстро налил себе крепких градусов, резко опрокинул-влил, чем-то скорым закусил, выскочив на воздух, стал более разговорчивым, веселым, своим…

      Дмитрий Григорьевич же, проживший сложную жизнь, на выходе, уже большим начальником, умудрённый опытом взаимоотношений людей в социуме, по работе зная закрытые социальные исследования по стране, количество суицида и разводов, их причины, сейчас, наблюдая за манерами родных людей, хотел понять причины такой модели поведения близких людей.

      Михаил жил, что-то носил, ставил, двигал, болтал, вспоминая голодное, но счастливое детство. Много курил, видел перед собой старшего брата, совсем не замечая жену, её старания, её напряжённую терпеливость, такие же улыбки в ответ, слова покорного согласия и поддержки…

       За застольем, сквозь смех двоих, мимику их лиц, стремления в словах казаться совершенно счастливой семьей, людьми, гость улавливал тени пружинистого напряжения, от недомолвок высвечивая какую-то семейную тайну. Не исключалось: люди жили, имея глубокие раны на сердцах, скорее всего с ямой, из которой годами не могут выкарабкаться…

       Много говорил брательник, из прожитого выковыривал, доставал, балагурил, ни разу не открыв дверцу памяти, не отомкнув замки, казалось — в самое счастливое его время, начало их бедной, но такой счастливой молодой семейной жизни. Сколько не крутил, не вертел слова и мысли гость, пытаясь направить брата и его жену в ту дорожку… бесполезно!

       Уже день закруглялся, на смену призывая тихий вечер, уже скорую ночь, когда опустело спиртное, поредела закусь, окончательно давая волю душе гостя, и его прямолинейному  языку:
   — Что же с вами произошло, мои дорогие и любимые? — спросили в упор четыре захмелевших глаза, уставившиеся на раскрасневшегося гостя. — Я помню вас другими, радостными, очень счастливыми! Совершенно непохожими ни на кого! Я ведь всё вижу… интуитивно чувствую! Дмитрий отвернулся, проморгался, печально добавил: — Правда! Я очень горюю душой и сердцем… 
          
      Мария, мгновенно потемнела лицом, вгоняя страх в зрачки, тотчас опустила глаза, за столом засуетилась, испрашивая разрешения ещё что-нибудь подать, принести, налить, исчезая в домике, включая негромкую музыку, с колонкой в окно. Михаил же, напряг скулы, желваками заиграл, уставившись в одну точку, а именно в рыбу, вилкой пытался проткнуть копчёной колбаски круг. Тотчас полез за пачкой Беломора, жадно закурил, не убирая взгляда с селёдки. Окликнул старенького и доброго пса, объедки ему бросил… похвалил…

      Захмелевший Дмитрий Григорьевич, встал из-за стола, подошёл к молоденькой сосенке, понюхал молодой побег, крохотную шишечку, тяжело потянул чистого воздуха, отвернулся к соседнему участку, уже пустому, уже оставленному до весны, до очередного сезона… Стареющая натура, выпукло оголила сентиментальность нервных клеток, к горлу подступала жгучая обида, явью выкатывая глубокое разочарование от происходящего с родными людьми. 
 
    — А давай, братец, рванём на рыбалку!? — вдруг ожил младший, вспыхнув выпившим лицом и руками-плетями, по-молодецки выскакивая из-за стола. — Помнишь, как мы в детстве с тобой ходили, а? Костёр… уха… звёзды-фонари, мечты, воспоминания...

     Мария собирала мужа и его брата, молча и покорно укладывая сумки и мешки. Стыло вздыхая, запихивала последнее, спиртное и закуску. Пока старший стороной отвлёкся, она, не поворачиваясь к мужу, тихо:
    — Прошу тебя, Миша… больше не пей! Опять сердце разболится… пожалей его!
     Супруг, уже пьяный, натягивая болотные сапоги, сопя и усмехаясь:
    — Уже поздно жалеть, Мария Васильевна! Надо было двадцать пять лет назад его жалеть!

     Вываливаясь на спасительный воздух, шатаясь, впихиваясь в теплую куртку, не оборачиваясь, горько и обидно:
    — Уже всё поздно, дорогая! Жизнь прожита мимо!

      Закрывшись в своей комнатке, стоя у окна, за белоснежной тюлью, промокая рукавом раскрасневшейся, предательски засопливленный нос и глаза, хозяйка тихо плакала. Что она в этот миг так жестоко сломленной жизни и судьбы думала, кого и что вспоминала, кого винила? Конечно себя, ещё молоденькую и глупую, так бездумно купившись на обманчивую столицу, её ложные прелести, дорогих ресторанов расслабляющие музыки, кураж, дефицитные подарки, на дорогой машине стремительный полёт... На стене, рядком висели-покоились результаты её трудовой жизни, фото и грамотки, медальки и значки! Какой они теперь цены?.. Разве важно всё это, когда семейная жизнь в черепки разбита. Ссыпалось в кучку битое… собирай, спаивай и под клей налаженных отношений снова возводи… не получится! Всё напрасно и бесполезно! Предательства — глубокие раны не заживают! Да! Возможно, на время затягиваются… но рубец навсегда останется…

       Старший уже был за изгородью, когда младший вернулся, что-то забыв. Заглянул к жене, сухо спросил. Жена, найдя, отвернувшись, пряча раскрасневшейся вид, подавая, набираясь смелости, делает шаг к уходящей спине. Идя навстречу страху и случаю, с надеждой, с мольбой, сердечной просьбой, мягко трогая супруга сзади:
     — Мишенька! Ради всего святого… ради наших девочек… ради меня… да! Меня, мой хороший! Не говори… не рассказывай брату!.. Пожалей его и меня!..

       Покорная жена, прижимаясь грудью и щекой, сквозь слёзы и нюни, к спине, к изношенной куртке, пропахшей тайгой, костром и многолетними мучениями подраненной души, уже на рваном нерве измученного сердца:
      — Это только наше, Мишенька!.. Пусть оно умрёт вместе с нами… Пожалей брата! Умоляю…

       Мария рухнула, пала колен, сзади обхватила худые ноги мужа, уткнувшись в них лицом, зарыдала, затекая, слёзно выводя:
    — Я знаю… я погибаю… так и не прощённой умру!
 
       Михаил не дослушал, ногой ударил дверь, вылетая, вываливаясь на лесной простор, в восхитительный мир, удаляясь на рыбалку, коя спасает, лечит раны, дарит удовольствие, и с природой - верную любовь…
               
                4.


         Михаил, уже «готовченко», валяясь на лапнике, закинув руки за голову, смотрел в звездное небо, грелся от костра, много курил, переворачивая ворохи прожитого, молчал, на самые важные вопросы старшего брата, уклончиво отвечая и не отвечая. Воскрешая прошлое, предательство его божественной любви, скрытой измены — не забывающий миг, тот страшный «подарок» жены и случая, больно вздыхал.

      Отворачиваясь, стыдливо выпускал слёзы, рукавом быстро размазывал, и курил, курил, что самое страшное — продолжая любить неверную изменницу. Маскируясь, на слух, снова вспоминая родителей, детство и юность, в сознании никогда не касаясь, казалось самого счастливого его времени: начальной семейной жизни, становления, рождение детей…

     Вспоминал, грустил и смеялся, перепрыгивал мемуары прожитого, истлевшее время, словно в судьбе был долгий прочерк, ров, пустота… совсем не реагируя на колокольчики-сигнализаторы, на пойманную рыбу, отдавая брату право распоряжаться ей…

      Большой ковш, Большая Медведица, застыло мерцая, вечно светя, зависла над таёжной душистой ночью, над живой водой, над костром, над пьяными рыбаками, над кровными братьями, так по-разному прожив большее, так по-разному доживая остаточки…

      Один думал, уже знал, что вещие сны снились, уже не желая долго находиться здесь, скоро уехать, больше не приезжать…

      Другой, реанимируя костер, подбрасывая дрова, знал, что никогда никому не расскажет, с этим умрёт, как ровно двадцать пять лет назад его смертельно подранила жена, его любимая Маша, Машенька, Машуня, с которой он сдувал пушинки, носил на руках, считая себя самым счастливым человеком на свете.

       Всегда, как и сейчас ненавидел жирную и сытую Москву, проклинал её, откуда свились ниточки в крепкую верёвочку любовного романа супруги с одним из тех, кто ей преподавал на курсах повышения. Куда окрылённым и светящимся человеком, работницей, восхитительной женщиной, как вышло уже любовницей, ехала жена. В момент долгого расставания, получая любовные письма «До востребования», которые он совершенно случайно нашёл, аккуратно перевязанной стопкой обнаружил, из которых самое страшное узнал, об аборте...

       Ради малых дочек, дорогих девочек, не марая их анкеты и будущее, по живому — переломав и изломав себя, незаживающими ранами истыкав ошалевшее сердце, — не ушёл, не покинул семью! Годами стараясь всё вычеркнуть, бесследно забыть, никогда не напомнить и не вспомнить... для детей навечно скрыв жуткую трагедию в семье, уже навсегда — сердечный разрыв среди родителей…
 
       Задумчиво догорал сонный костёр, стороной печально кричали журавли, напуская седого тумана на реку, на тёмный берег, на такие разные доли выпавшего, дрёмно усыпляя таких непохожих братьев, родных советских людей.         

                17 октября 2026 года