Административный ресурс

               
                Луговая собачка находится  внизу пищевой цепи,         
                её едят все…               
                Луговая собачка не ест никого, луговая собачка               
                пытается выжить…
               

     На тумбочке запиликал будильник и Алфёров, открыв глаза, с отвращением подумал о том, что предстоит прожить ещё один день…
     Пустая обшарпанная «трёшка», в одном из спальных районов Н-ска, на кухне которой Алфёров позавтракал на скорую руку и без особого аппетита.
     На дворе был август, – преддверие нового учебного года и поэтому следовало торопиться.
     Каждый день он, придавив багажником папку со своим «историческим» дипломом и взгромоздившись на велосипед, объезжал школы Нс-ка в поисках работы.
     Начинал он с Нс-ких вузов, но Нс-к – не Москва, вузов было, раз-два и обчёлся, а в тех, что наличествовали, его пару раз макнули  физиономией в отсутствие степеней и званий,  один раз попросили зайти в следующем году, сославшись на реорганизацию, и один раз перед носом грохнули дверью ректорской приёмной со словами: «А у нас своих спирантов, – пруд-пруди!!!»
     Почесавшись и покряхтев, Алфёров обратил свой взор с высшей школы на школу среднюю, что облегчения не принесло.
     Песню там завели такую же, правда, слегка изменив мотив и подправив мелодию. И пришёл-то, он перед самым началом учёбы, и часы-то уже распределены, и почему же без стажа и опыта, да при таком-то возрасте, и зарплата-то предстоит нищенская, и как же ему, новоиспечённому алиментщику,  жить-поживать на учительском хлебе?
     Его «отлично понимали», с ним были отменно вежливы, отменно корректны, ему улыбались и каждый раз говорили: «Нет».
     Каждый вечер после объезда пяти-шести школ Алфёров сидел на своей  облезлой кухне за кружкой остывшего чая и отрешённо рассматривал зелёные обойные узоры. Каждый вечер Алфёрову почему-то не хотелось жить…
     Начав с Нс-ка, Алфёров продолжил диалог со школами прилегающего   района.
     Крутя педалями по большакам и просёлкам, Алфёров думал о перипетиях судьбы и о том, что справедливости в этом мире не так уж и много, надеясь, впрочем, на удачу в лице директора  поселковой школы.
     Директора-селяне вежливо объяснили городскому велосипедисту, что все часы в их школах, – для своих.
     «У нас много молодёжи, нам нужно растить своих сельских специалистов, или вы не согласны?»
     Алфёров каждый раз соглашался и каждый раз, матерясь про себя, разворачивал обратно свой велосипед… 
     По ночам, в постели через деревянные рамы слушая вопли и гогот, то ли накуренной, то ли упившейся дворовой шпаны, Алфёров ощущал себя кафкианским жуком, перевёрнутым на спину, никому не нужным жуком, брошенным на произвол судьбы.
     Жук перебирал иззубренными лапками, пытался перевернуться, его лапки беспомощно дрожали, упирались на сторону, пытаясь перевернуть беспомощное тельце. Две лапки, натужно выгибаясь и вибрируя, переворачивали его на бок, всё почти удавалось, но не хватало сил, лапки подгибались,  жук снова опрокидывался, и снова тянулись вверх беспомощные лапки…
     Перед тем как забыться тяжёлым обморочным сном, жук брал на душу грех, -  просил у Бога утром не проснуться, но Бог не слышал его, жук просыпался, чтобы осознать, что он всё также, на спине, и  некому его перевернуть, и  над ним  и вокруг него всё та же гулкая пустота…
     Грозовыми ливнями город умыл сентябрь, а Алфёров вернулся на стройку. Бригада, как чаще всего и водится, была «с бору, да с сосенки», сборище таких же отверженных, которым приткнуться особо было и некуда.
     Узнав про два алфёровских диплома, работяги подшучивали, злорадствовали, насмехались, но Алфёров не обижался, Алфёров был готов к этому, Алфёров привык к человеческой жестокости…
     Грозы и ливни были только днём, ночь приносила мелкие затяжные  дожди.
     Перед тем, как уснуть Алфёров долго слушал сентябрьский ветер,  постукивание распахнутой форточки, а утром находил на полу возле окна мокрые, пахнущие росой и ветром, каштановые листья…
     - А не пора ли тебе на берег, братец? – зайдя по пояс в воду, говорит ему, улыбаясь, отец. Мускулы перекатываются на смугловатом теле, возле родных глаз, - насмешливые лучики. – Смотри, а то верба вырастит, сам знаешь где... Ну, что айда, до буйка? Хватайся!
     Алфёров хватается за отцовское плечо, отец, шумно отфыркиваясь, сильными толчками начинает плыть, и Алфёрову начинает казаться, что он ухватился руками за мощный стремительный катер…
     Стремительно приближается, вырастает из воды ярко-красный буй, не помня себя от счастья, Алфёров слушает рокот разрезаемой воды, черноморское солнце, ломаясь в волнах, больно бьёт по глазам, захлёбываясь от смеха, он отчаянными детскими гребками помогает отцу, но меркнут, меркнут солнечные блики, дрожит и исчезает обрамлённое белоснежной пеной загорелое отцовское плечо, наваливается темнота...
     Алфёров просыпается и, под ветровой скулёж, постукивание потревоженной форточки, вспоминает, что три года, как нет отца, а сам он, -  один, один, совершенно, один в гулкой и пустой квартире…