Падла

«… И милость к падшим призывал.»
А.С.Пушкин

- Что это такое, спрашиваете?..  Это со стороны так звучит неприлично.  По ассоциации с «подлостью», что ли, или «падением». От глагола «пасть», как, например, «падшая женщина», то есть особа, опустившаяся до самых моральных нечистот, откуда выбраться уже невозможно. И никто ей не поможет встать. Не станет руки марать об эту тварь… Падлу?.. Возможно… Падаль, одним словом. Что-то мёртвое, дурно пахнущее, никому не нужное, мерзкое, чего и коснуться-то стыдно. И «западло» что-то сделать - обмануть, подставить, посмеяться - значит опуститься до того, как это делает какая-то падла: поступить «низко», подленько, трусливо. И себя этим поступком опустить до положения падшего человека. У которого о чести и совести и понятия никакого нет. Пасть до уровня нищего духом предателя, не достойного даже презрения… Ниже плинтуса, как говорится…

Антонина Ивановна повернулась от школьного окна с голыми деревьями к партам с учениками, нашла взглядом стоящего в среднем ряду Пашу и кивнула ему:

- Я ответила на ваш вопрос, Павел?.. Так вот в «Памятнике» нужно произносить не «павшим», а «падшим». И «милость» у Пушкина не милостыня, не подачка нищим у церкви, а «прощение» подлецам и трусам, милосердное, христианское, искреннее… К которому поэт и призывает своих читателей. Ибо среди постулатов христианства всепрощающая любовь, даже к преступникам, врагам своим, является основой веры.
 
Но Паша не унимался.

- И что ж, я теперь этому падле, Юрке, и в морду дать не могу за то, что он Пушкина трусом обозвал?

- Вот как?! – томно удивилась Антонина Ивановна, подняв красивые брови. Молодое, ухоженное лицо её зарделось, глаза полыхнули восторгом от предчувствия близкой опасности: драки, даже кровопролития и хруста юношеских костей, с непременными взвизгами влюбленных в парней девчонок, с разодранной в клочья одеждой, перевёрнутыми партами и разбитым окном, - поэтической катастрофе, которая может случиться вот здесь, в классе, прямо у неё на глазах во имя защиты чести Александра Сергеевича.

Она едва сдержала себя, дрожащим голосом обратившись к оппоненту Паши:

– И с чего же Исаков так решил?

А вот встал из-за парты и высокий Юра Исаков, выше Паши Думнова и на голову выше самой Антонины Ивановны. Он откинул назад алебастровой белизны пятернёй каштановые волосы, расправил плечи и отчеканил молодым левитановским баском:

- Так Пушкин на Сенатскую площадь не поехал из-за того, что ему заяц дорогу перебежал. Примета, мол, плохая… Ну, не западло поступил? А друзей повесили! На каторгу загнали! Сначала, значит, «прекрасен наш союз»? А потом «во глубине сибирских руд храните долгое терпенье»?  И ещё милости к ним, падшим, призывал… Какой же он «наше всё» после этого, Антонина Ивановна? Падла он и есть!

И тут Танечка Борзова рукой затрясла и без разрешения вскочила, даже юбку не одёрнула, заверещала, надувая розовые щёчки:

- А с женщинами он как поступал? И благородного звания, и с крестьянками? Бахвалился своими победами перед мужьями соблазнённых им жён, девками сенными с Вяземским обменивался, как овцами! Вы же сами рассказывали на факультативе, Антонина Ивановна… Да что там Болдино и Михайловское! Какой туманный Петербург? Одессу с цыганами и пьянством его вспомните, Кишинёв, Тбилиси… Его, потаскуна, ещё лет в двадцать, до декабристов надо было на дуэли пристрелить, как Лермонтова потом!

Юра, покосившись на неё, растрёпанную и возбуждённую, кашлянул и понизил тон:

- Ты бы присела, Борзова, со своими феминистскими замашками и не лезла бы в мужской разговор! Не ровен час, беду накликаешь!

По классу прокатился одобрительный мужской смешок.

Борзова ещё гуще покраснела и села на место, хлопнув крышкой парты и крикнув под потолок, словно с эшафота:

- Ну и пожалуйста! Теперь все довольны? Смейтесь-смейтесь! Рубите сук, на котором сидите! Посмотрим ещё, как вы на контрольной по математике без меня смеяться будете, поэтики, бля…

- Прекратите! – мягко осадила смех в классе Антонина Ивановна, не переставая любоваться юными дуэлянтами. – Итак, вы, Исаков, считаете, что народная тропа к поэту должна зарасти, исходя из нынешних, коммунистических понятий о чести и достоинстве. А как же его вольнолюбивая лирика? Или Александр Сергеевич лукавил?

- Врал, конечно! Выделывался перед товарищами! – горячо ответил ей Юрий. – Дешёвую популярность зарабатывал! А Николаю Первому сразу присягнул, в любимчиках у него ходил с Горчаковым, другом своим, лицеистом. По балам да по клубам шлялся, в картишки поигрывал, историю Пугачёвского бунта для царя-убийцы между делом пописывал, а настоящие революционеры-декабристы на каторге томились, туберкулёзы себе с кровью накашливали…

- Так-так… - задержала от нетерпения дыхание Антонина Ивановна и, поправив золотую оправу очков, устремила пылкий взор на Павла. – А вы что молчите, Павел? Ответить нечего?

- А что ему, дворянину, было ещё делать? – с язвительной усмешкой покосился на Исакова Думнов. – Он жил так, как и его окружение жило, он не мог жить по-другому! Вон Чаадаева, героя войны 1812 года, сумасшедшим объявили только за сомнение в правильности самодержавного курса России! А Пушкин чувствовал свою избранность, свою ответственность перед народом за создание русского, имперского, объединяющего всех языка…

- Не смеши меня! – перебил Юра Пашу. – У него и в голове этого не было! Просто от Арины Родионовны поднахватался. Сказочки там, песенки… А первый-то язык у него был – французский… Он на нём лучше, чем на русском говорил и читал. Как и все декабристы, кстати… Только вот кто-то на Сенатскую площадь вышел, а кто-то в деревне с сенными девками брашку пил и за жизнь свою трясся…

Тут Антонина Ивановна остановила Исакова, видя, что Думнов готов взорваться от возмущения.

- Юра, Юра!.. Позвольте Паше договорить! Не перебивайте!
 
- …Создание языка это кропотливый труд!  - Паша от волнения мял в руках промокашку и было видно, как она увлажняется пористая бумага в его ладонях. - Ежедневный труд, требующий недюжинного ума, таланта и чутья необыкновенного к слову, что, ох, не каждому дано!.. «Глаголом жечь сердца людей»… Правильно, Антонина Ивановна?.. Это вам не на площади шашкой да пистолетом махать ради зыбкой идеи некой свободы! Да и от кого свободы-то? От своих обязанностей? Дворянину царь давал земли и крестьян для того только, чтобы он выполнял воинскую службу по защите отечества и его власти, помазанника божьего. Так дворяне на Сенатской сами себя от этих обязанностей освободили, что ли? В этом была их свобода? В безответственности, если не в предательстве, в клятвопреступлении перед отечеством? Ну, дали бы, во-первых, волю своим крепостным вместе с землёй, а сами бы встали за соху, попробовали бы как он, хлебушек-то, крестьянину даётся? Однако, что-то никому из декабристов такое в голову не пришло…
 
- Ну тут я выручу Юру, отвечу за него, - Антонина Ивановна мягко прервала Пашу. – Дворянчики и юридически не могли освободить своих крепостных: кто-то по молодости и не вступал ещё в права наследования, а, если кто владел и отказался, тут же в их права собственности вступали очередные наследники. Крестьяне при таком отказе передавались бы только из рук в руки, по цепочке, как семейный шкаф с общей одеждой или конюшня с лошадьми, к примеру. Избавиться от прав на них можно было, только предав людей огню или наводнению. Закон о «Вольных хлебопашцах» 1801 года хотя и действовал, но применялся весьма выборочно к отдельным крестьянам, которые сами выкупали право на свободу за огромные деньги. Или их выкупали. Например, в выкупе Тараса Шевченко у его помещика Энгельгардта за две с половиной тысячи рублей в 1838 году, участвовала Академия художеств, Брюллов, Жуковский и даже члены царской семьи. Лотерею устраивали.

- Спасибо… Но не в этом дело! – горячился Паша. – Тут вопрос в национальном достоянии, мне кажется… И ответственности за свою миссию на Русской Земле… Пушкин её понимал. И это не трусость, не предрассудки – заяц ли там ему помешал или кошка дорогу перебежала, не важно, - его спасло чутьё на смерть… Сказал же он честно Николаю Первому, что, если бы он был 25 декабря в Петербурге, он был бы на Сенатской вместе с друзьями… И чем бы это могло кончиться, неизвестно!

- Как же! Так он тебе под пули бы и полез! – рассмеялся Исаков, оглядываясь на заливающуюся слезами Танечку Борзову. – Ему же не помешало предсказание, что он погибнет от «белой головы», когда он на дуэль с Дантесом ехал? Что ж он о своём предназначении тогда не думал?.. Ни о детях своих, ни о жене, ни о народе, которому он так «любезен» ?.. Да потому что плевать ему было на всех, кроме так называемой «дворянской чести»! А в чём она, эта «честь», для него заключалась? В формальности! Подставить себя под пулю, чтобы свет, не дай Бог, за трусость его не осудил!.. Не толпа, не народ, а придворное развратное общество!.. И Дантес ему по ногам стрелял, но как будто ошибся немного… Случайно ведь всё получилось… А?.. Что?.. Пушкин Дантесу целился между ног, а в руку попал… С десяти шагов? Смешно!.. Да по яйцам они друг другу стреляли, по яйцам! И не западло им обоим было так позориться? Вот вам и вся честь дворянская! И «наше всё»! И эксэги монументум!

В классе произошло возмущение, кто-то прокричал из девушек: «так им и надо, пакостникам!», кто-то из юношей свистнул и, когда большинство учеников застучало крышками парт, Антонина Ивановна увидела, но не успела остановить прыжок Паши Думнова, вдруг перескочившего через ряд и залепившего с размаху пощёчину по библейскому лику Юры Исакова.

Тот отшатнулся и ответил сопернику ударом точёного кулачка по переносице. Думнов, обливаясь кровью, упал на парту Борзовой. Борзова вцепилась Думнову в волосы. Сидевшие впереди сёстры Прохоренко, Аля и Валя, начали отрывать Танечку от Паши, а неугомонный Исаков уже бил ногами Думнова по ногам, не видя, как из-за его спины поднимаются Афонин с Костельцевым, товарищи Паши по волейбольной команде, готовые за друга уничтожить жида Исакова как национальную классную единицу.


В «кучу-малу» посыпались антагонисты с крайних рядов, тюркско-немецкого источника. Они били по головам неприятелей отломанными от парт крышками. В ход шли пеналы, готовальни и вынутые из них циркули в качестве колющего оружия.

Только в углу, на задней парте, затаился троечник Вова Юдаков, ещё не выбравший к какой стороне примкнуть, и сжимал между ног руку с новым кастетом, отлитым только вчера за сараями из свинцовой обмотки толстого электрического кабеля…

Ровно три вздоха понадобилось Антонине Ивановне, чтобы, наращивая крещендо, трижды прокричать «Прекратите!», так и не насладившись яростью учеников.
 
Кто-то бросил тяжёлый портфель с бутербродами в толпу, кто-то подхватил от доски указку и лупил всех, кто попадался под руку, пытаясь успокоить одноклассников силовым способом. Но и указка сломалась, и бутерброды истоптали. Зазвенело оконное стекло, едва выдержавшее удар «хрестоматии по литературе». В закрытую дверь класса кто-то отчаянно стучал извне, а потасовка всё не прекращалась: удары, крики, учащённые дыхания, треск одежды, волос и нецензурная речь, близкая Луке Мудищеву…

Антонина Ивановна не вмешивалась. Она сняла очки, застыла на месте, вытянув шею, закатив глаза к потолку, и жадно вдыхала воздух, ожидая аромата тёплой крови…
Ждать пришлось недолго.

И вот в её ноздрях защекотало… Чтобы втянуть в себя желанный запах, она приоткрыла рот, сглотнула вязкую слюну и облизала языком губы. Расстегнула одну пуговицу на шёлковой блузке, вторую, третью… Резким движением выдрав, наконец, их все, она оторвала заодно и обе бретельки бюстгальтера, намеренно обнажив выпавшую из чашечек грудь. Следом, быстро разорвала надрез на юбке чуть не до пояса и кинулась в самую гущу мочиловки, прикрывая своим телом любимых учеников от ударов.

В отчаянии она прижимала к груди то голову Паши, то Юры, то обоих вместе, сталкивая их носами. Цеплялась за их ноги своими ногами, то припадая на колени, то вставая, пытаясь прилепиться к их мокрым торсам вплотную, а одноклассники отрывали их от неё, думая, что учительница лишается ума. Но преподавательница и не думала отпускать присвоенное. В крепких объятиях парни продолжали мутузить друг друга, всё чаще задевая и учительницу, и товарищей. Антонина Ивановна упиралась, как могла, всё повторяя: «Прекратите же! Немедленно прекратите!», вцепившись в юношей смертельной хваткой. Парни уже хрипло дышали, едва шевеля членами. Но тут с последней парты поднялся Вова Юдаков и тихо пристукнул Антонину Ивановну по голове. Неслышно и мягко.

 Вся перепачканная в крови учительница от удара вдруг растянулась на парте, выгнувшись дугой, и не выпуская из рук своих пленников, проголосила так громко, что ворвавшийся с физруком в класс директор, Матвей Макарыч, услышал в её возгласе знакомые ноты глубокого удовлетворения. Те самые, что издавала Тоня в редкие их встречи в кабинете директора.

- Пре-кра-ти-те! О-о-о-о…

Серьёзный человек, Матвей Макарыч, тут же забыл о стыдной догадке. Он слегка пошлёпал Тоню по щекам. Та, не сразу открыв глаза, томно улыбнулась, а, как узнала его, сразу водрузила ему руки на шею.
 
Виктор Ильич, физрук, рассадил всех примолкнувших драчунов по партам и встал за спиной директора, который, прикрыв Антонину Ивановну своим пиджаком, принёс её на руках от парты к столу, на рабочее место. Со стороны видно было, как учительница приходит в себя: с помутнённым взглядом медленно достаёт из сумочки зеркальце, поправляет макияж и причёску.

Матвей Макарович прокашлялся и спросил у учеников:

- Кто попробует объяснить, что здесь произошло?!

Класс молчал. Антонина Ивановна сидела, отвернувшись к окну, и посматривала то на осенние деревья в скучной листве, то на цветущую себя в зеркале.

Тогда директор попросил встать физрука у двери в класс с обратной стороны и сам начал опрос по журналу. Никто из учеников так толком ничего и не объяснил. Все ссылались в своих признаниях на лирику Пушкина, а кто, собственно, конкретно и по какому поводу затеял драку, вспомнить не могли.

Пришла очередь и Юдакова Вовы.

Он, гордый своей миссией, точно сообщил, кто, на какой минуте и что говорил, кто первый затеял драку и по какому поводу, кто кого ударил и куда, и почему, и как каждый себя вёл в её продолжение, включая учительницу по литературе. Но – главное! - прекратил это классное побоище именно он, Вова, лично приложив новым кастетом Антонину Ивановну в теменную область, а не то она бы точно задушила Исакова и Думнова, которых у неё вырывали, а она их не отпускала, потому что была точно не в себе…

Вова замолчал.

- И это всё? – спросил директор.

- Всё! – честно доложил Вова. – Из-за падлы всё началось…

На этом, опустив на затылок учительницы тяжёлый взгляд, Матвей Макарыч разбирательства завершил. Он тихо попросил Антонину Ивановну встать и пройти с ним в его кабинет. Антонина Ивановна встала, потянувшись всем телом и обречённо прижав руки к груди. Директор положил журнал на стол, поправил на пострадавшей свой огромный пиджак, прикрыв им окровавленные места на блузке и порванную юбку спереди, и проводил за плечи дрожащую от возбуждения женщину вон из класса…

Остаток урока литературы дети провели в молчании перед сидящим на месте учительницы физруком, который внимательно рассматривал свои могучие кулаки, разложенные им как гири по краям учительского стола.

Прозвенел звонок.

Виктор Ильич встал. Предложил всем привести себя в порядок, ну, и убрать класс заодно. «Чтоб, бл…, блестел!»

Через пятнадцать минут и ученики, и помещение были отмыты от крови, парты починены, пол протёрт, портреты классиков на стенах водружены на свои места и поправлены рамками перпендикулярно полу.

Следующим уроком была контрольная по математике. Троечники-волейболисты, Афонин и Костельцев, пересели поближе к Танечке Борзовой, чтобы удобнее было списывать. Сёстры Прохоренко расселись за парты к отличникам: Аля – к Паше, а Валя - к Юре, предложив им чистые носовые платочки для разбитых губ и носов.

А герой дня, Вова Юдаков, остался за своей последней партой в полном одиночестве.

Оглядываясь на него, одноклассники повторяли презрительно шёпотом:

- Вот, падла! Всех продал!

Звуков из директорского кабинета не слышал никто.