Карабаса-Барабаса расстреляли

Очень часто, когда начинаешь создавать текст, он капризно вырывается из твоих, довольно цепких, объятий и начинает жить свою жизнь. Так произошло и сейчас. Читая в детстве «Золотой ключик, или Приключения Буратино» я и представить себе не могла, что Алексей Толстой расскажет мне свою историю дважды.

Ребёнком я жалела Пьеро, его поэтическая история (не иначе) неразделённой любви вызывала во мне сострадание. Конечно, я понимала, что она гиперболизирована писателем, но детской эмпатии не прикажешь. И я до сих пор, встречая в своём окружении ранимых плачущих мужчин-Пьеро, сочувствую им всем сердцем, умом понимая, что за их слезами стоит отнюдь не всегда история безответной любви к девушкам с голубыми волосами, а нечто более глубинное и даже травматичное.
Буратино я не любила. Он казался мне безответственным, избалованным и, простите, очень глупым. Моим другом тогда (да и сейчас) он вряд ли бы стал. В Мальвине я видела папину маму. Бабушку не интересовало, что я читаю, о чём размышляю или мечтаю, ей было важно только одно – сытый желудок. Кроме её вопроса: «Ты сыта?» – я мало что помню из нашего с ней общения. Есть я не любила, также как и Буратин с Мальвинами, поэтому к папиной маме в гости я ходила очень редко.
Карабас-Барабас вызывал во мне оцепенение. Как же сопереживала я беззащитным куклам, которых он бил плетью. И как же внутренне возмущалась, что вокруг столько смелых, добрых, взрослых людей, а помочь им почему-то никто не может. Почему? И детское сердце не находило ответ, а потом радовалось, что глупому носатому полену повезло – он может спасти кукол.
Во взрослой жизни я понимаю, что финал повести Алексея Толстого – нереалистичен. Финал – сказочный. Мало кто из кукол отважился бы на уход из театра Карабаса-Барабаса. Причин не одна и не две. И вот тут-то мы сталкиваемся с аллюзиями.
Есть версия, что Карабас-Барабас Толстого – это не кто иной, как театральный режиссёр Всеволод Мейерхольд. Борода – его шарф с кистями, свисающий до пола, концы которого при ходьбе он засовывал в карман. Плеть, которой он истязал кукол, – пистолет-маузер режиссёра. На репетициях он доставал его из кармана брюк и демонстративно клал на стол. (Уже страшно, если честно). «Биомеханика», что он придумал и внедрял в своих труппах, изматывала актёров и физически, и морально. И, наконец, куклы. Истории о множествах скандалов Мейерхольда с актёрами – исторический факт. Многие уходили, но было и много тех, кто оставались. Что двигало ими? Каковы их мотивы?
Размышляя об этом, у меня родилось несколько версий. Первая – стокгольмский синдром. Творческие люди не застрахованы от травматической привязанности и даже симпатии к режиссёру-агрессору. Второй вариант более романтичен – безусловная любовь и вера в человека. В кого, как не в театрального режиссёра влюбляться актёру, доверять ему, верить в его гениальность и во всём считать правым? И, наконец, финальная версия – страх нереализованности при других условиях или при ином режиссёре. Какая театральная прима в здравом уме откажется от своего положения? Думаю, что в таком контексте, ей неважно, что Карабас-Барабас агрессивен и безмерно требователен. Это почти её театр – главные роли, регулярные премьеры и стабильность.
Повесть-сказка Алексея Толстого пестрит аллюзиями, и я почти угадала в детстве Пьеро, говорят, что его прототипом стал поэт Александр Блок. А вот Максима Горького в Буратино я не признала. Удивило, конечно. Но Горького, кстати, я тоже не очень люблю. О страшной участи в финале жизни театрального режиссёра Всеволода Мейерхольда мы знаем все. Карабаса-Барабаса расстреляли.

В моём городе на унылом фасаде Дома культуры в центральной части есть памятная доска супругам Василию Васильевичу Меркурьеву и Ирине Всеволодовне Мейерхольд. В начале Великой Отечественной войны актёры были эвакуированы вместе с Ленинградским государственным академическим театром им. Пушкина в Новосибирск, а в 1942 году – в наш городок на крайнем севере для открытия здесь народного театра.
Я часто прохожу мимо дк и всегда смотрю на их каменные лица. У них были очень красивые лица. Жаль, но теперь я буду смотреть на лицо Ирины Мейерхольд иначе. Я буду видеть в ней – дочь Карабаса-Барабаса.