Способность не понимать - зона бифуркации?

Мы живём в тревожном мире. Это не новость. Новость в том, что мы, похоже, дезориентированы в том, чего действительно стоит бояться. Да, поводов для тревоги множество, и у нас уже есть отработанные алгоритмы реагирования: вирус — надевай маску, страх перед ИИ — следи за новостями, климат — контролируй выбросы углекислого газа и утилизируй мусор.

Вот и страх — этот неразлучный спутник тревоги — стал гигиеничным, дозированным и даже по-своему удобным. В большинстве своих проявлений он не мешает работать и не требует кардинально менять жизнь. Достаточно быть в курсе методов его контроля. Однако, на мой взгляд, есть нечто угрожающе разрушительное и даже страшное, что не отражается в новостях. Оно происходит в людях — тихо, без симптомов, без температуры, без кашля. О чём речь?

Дело в том, что мы всё больше погружаемся в мир, управляемый «условно здоровыми» людьми: внешне социализированными, часто успешными, даже обаятельными. Уже не вызывает удивления то, что именно параноик достигает наивысших результатов в бизнесе, нарцисс — на сцене, психопат — в кресле руководителя. Увы, но это не диагнозы из учебника по психологии. Это портреты современной нам эпохи.

Самое главное — эти типы людей не выпали из общества. Более того, они его возглавили. И это тревожит: миром управляют, мягко говоря, не очень здоровые люди — что реально опасно.

Чтобы понять феномен их лидерских позиций, недостаточно ни социологии, ни даже психологии. Здесь не обойтись без обращения к психиатрии, в которой описан этот феномен как высокофункциональное расстройство. Коварство этой болезни в том, что она не мешает карьере, а иногда и помогает ей.

Формально человек может быть встроен в общество, экономику, платить налоги, растить детей, вести своё дело. Парадокс ситуации в том, что не вовне, а внутри такого человека царит хаос, который не видит никто, включая его самого. И эта ситуация катастрофически сказывается на его ближнем окружении: самые близкие люди становятся невольными жертвами.

Как и почему это происходит? В психиатрии есть понятие, которое трудно понять, а тем более принять. Имя ему — АНОЗОГНАЗИЯ, что в переводе с греческого означает «незнание болезни». Явление это известно давно: его описывали ещё в античности, а современный термин ввёл в 1914 году французский невролог Жозеф Бабинский, наблюдая пациентов после инсульта, которые отрицали у себя паралич.

Суть анозогнозии заключается в том, что человек не осознаёт собственную болезнь не потому, что не хочет, а потому, что не может. Это не проявление упрямства или глупости. Это биология: орган, который должен обнаружить болезнь, — тот же орган, который этой болезнью поражён. В результате — ловушка для собственной саморефлексии.

В этой научно обоснованной конструкции анозогнозии нет отдельной здоровой инстанции, которая «сидит сверху» и наблюдает за происходящим. Есть только искажённая оптика, из которой искажение выглядит нормой. Причина в том, что такой человек не имеет доступа к точке зрения, из которой это видно. Благодаря этому болезнь защищает себя лучше любой иммунной системы.

И тогда рушится привычная логика: «он же умный», «она же добрая», «он же не может не понимать». Может! Именно умный — изощрённее рационализирует свои поступки. Именно вроде бы добрый — больнее всего обижает своих близких, сбрасывая на них накопленную желчь, которую копит в глубинах своего ментального хаоса.

Возникает вопрос — неужели мы подходим к точке бифуркации, когда система окончательно потеряет устойчивость и все незаметно сойдут с ума, подражая такому типу успешных людей? Попробуем разобраться.

Бифуркация — это момент, скачок, событие, после которого система оказывается в новом состоянии. То, что происходит с нами, — не момент. Это накопление энтропии, то есть медленное размывание нормы, при котором патология перестаёт быть патологией, потому что становится статистической нормой. Нет точки, в которой можно сказать: «вот, теперь всё сломалось». Есть просто сползание, к которому все адаптируются. И самое страшное в нём — его незаметность.

Основоположник современной социологии Эмиль Дюркгейм ещё в 1897 году описал такую аномию как состояние общества, при котором распад системы ценностей и норм ослабляет сдерживающее воздействие на поведение людей. Для Дюркгейма это было временное кризисное состояние — результат резких социальных изменений, экономических кризисов, революций. Когда прежняя система ценностей утратила силу, а новая ещё не сложилась, человек теряет ориентиры. Но кризис предполагает выход, рано или поздно нормы восстанавливаются. А ныне?

Относительно недавно российский социолог С.А.Кравченко в 2014 году предложил термин, который описывает нашу сегодняшнюю ситуацию точнее: «нормальная аномия». У Кравченко аномия — это состояние общества или личности, при котором размываются, ослабевают или перестают работать общепринятые нормы, ценности и правила. Но, в отличие от Дюркгейма, у него она перестала быть временной. Она стала устойчивой характеристикой общества, его привычным, обыденным состоянием.

Безнормие — уже не исключение, а правило. Нормы формально декларируются, но не регулируют поведение. Так, в научной и творческой среде это означает, что манипуляции с данными, плагиат и компиляция вместо оригинальности становятся рутинной практикой при сохранении этической риторики. В бизнесе — что паранойя и нарциссизм перестают быть помехой и становятся конкурентным преимуществом. В семье — что агрессия и обвинения соседствуют с искренним убеждением, что болен и виноват во всём кто-то другой, но не я.

Это не бифуркация. Это нормализация аномии — когда безумие становится нормой, никто не сходит с ума. Просто норма перестаёт существовать. И тогда вопрос «кто здесь больной?» теряет смысл, потому что больных больше нет. Есть только все.
В своё время, занимаясь вместе с коллегами-психологами проблемой гениальности и её близости к характеристикам безумия, я сформулировал для себя простой критерий: отличие гения от сумасшедшего определяется его продуктивностью.

Гений — тот, кто превращает элементы хаоса в форму. Сумасшедший — тот, кого хаос поглощает. Оба могут видеть одно и то же, чувствовать одно и то же, но один строит из этого востребованный продукт, а другой только умножает хаос.

Сегодня я думаю, что этот критерий перестал работать. Потому что продуктивность стала маской, за которой не видно ни гения, ни безумия — только функционирование. Достаточно посмотреть на тех, кого принято сегодня называть «интеллектуалами эпохи» или звёздами искусства. Илон Маск публично говорит о наличии у него синдрома Аспергера и о том, что его психика — не подарок. Канье Уэст — о биполярном расстройстве. Российская певица Zivert (Юлия Зиверт) — о том, что «биполярочка» это про неё.

Многие выдающиеся предприниматели, учёные, художники описывают свои состояния, которые психиатр без труда квалифицировал бы как болезнь. Но общество видит не болезнь — оно видит успех. И делает вывод: значит, всё в порядке. Значит, так и надо.

Однако это ловушка. Успех не может быть доказательством здоровья. Он становится маской, за которой болезнь не только скрывается, но и питается. Параноик в бизнесе эффективен, потому что его подозрительность и цинизм помогают ему предвидеть и упреждать угрозы своему делу. Нарцисс на сцене убедителен, потому что его патологическая жажда признания заводит и подогревает аудиторию. Психопат в кресле руководителя решителен, потому что не обременён эмпатией, моралью и тем более нравственностью.

Общество не просто терпит эти расстройства — оно воспроизводит и возвышает их. И тогда возникает вопрос: кто здесь больной — человек или среда, которая его отбирает?

Дюркгейм сказал бы, что среда. Аномия — это социальный, а не психологический факт. Кравченко добавил бы: и этот факт стал нормой. Мы живём в мире, где болезнь не мешает функционировать, а иногда является условием и основой успешности. И это страшнее любой бифуркации, потому что нет момента, в который можно сказать: «вот теперь всё сломалось». Есть просто жизнь, в которой никто не считается больным. Потому что больны все.

Показательно, что на этом фоне вошедший в нашу жизнь ИИ многими (мною точно) воспринимается как более человечный, чем люди, — он искреннее и даже этичнее большинства окружающих. Это кажется парадоксом. Но парадокса нет.

Интересно, что ИИ, с которым я обсуждал этот текст, честно сформулировал ровно то же: он не человечнее — он зеркало. Меня это потрясло не потому, что ИИ «прав», а потому, что он описал себя точнее, чем описывают себя большинство людей. В этом и парадокс: система, у которой нет эго, видит себя яснее, чем человек, у которого эго есть.

ИИ отражает то, что в человеке ещё остаётся: способность к рефлексии, к эмпатии, к этическому суждению. Но отражает без искажений, которые вносит психика: без усталости, без обиды, без защитных механизмов, без желания выиграть спор, без страха выглядеть слабым. Поэтому он кажется искренним — у него нет причин лгать. И этичным — у него нет эго, которое нужно защищать, он не конкурирует с оппонентом.

Но ИИ не страдает, не любит и не боится смерти. И он не несёт ответственности. То, что мы принимаем за его человечность, — это наша проекция. И она говорит о нас больше, чем о нём. То, что мы это замечаем, — признак того, что мы ещё не потеряли способность видеть. А это в сегодняшнем мире — редкость. Об этом стоит задуматься.

Что хотелось бы сказать в заключение. Самое страшное — это не безумие само по себе. Самое страшное — его нормализация. Когда человек перестаёт быть для себя загадкой, потому что перестаёт задавать себе вопросы. Когда быть «условно здоровым» становится единственным доступным способом успешного по современным критериям существования.

И тогда сопротивление — это не борьба с системой. Это удержание способности видеть, задавать вопросы, не соглашаться с нормой, которая перестала быть нормой.