Крановщик

Часть I: Триста ступеней и точка невозврата.
Мой будильник орёт в четыре тридцать утра, в это время город пахнет мокрым асфальтом, пылью и застоявшимся машинным маслом, на стройплощадку я захожу, когда ещё синеет глухая предрассветная темнота. Вокруг месиво из развороченной гусеницами глины, застывшие впотьмах бетономешалки и резкий, бьющий в нос запах аммиака от противоморозных добавок в раствор. Я подхожу к секции башни, покупаю у прораба дежурный кивок, расписываюсь в журнале инструктажа. Мельком гляжу на показания наземного анемометра пока тихо, четыре метра в секунду, но это внизу, наверху всегда другая геополитика. Подъём это чистая физиология, о которой не пишут в брошюрах, первая сотня ступеней вертикального склиза идёт легко, на автомате, мышцы ещё спят. К сто пятидесятой ступени, где-то на уровне десятого этажа, в лёгкие начинает хлыстать сквозняк. Переходы между секциями узкие, протискиваешься со своим рюкзаком, обдирая брезент спецовки о болтовые соединения. Спина моментально становится мокрой, пот заливает глаза, а руки в плотных спилковых перчатках начинают гореть. На двухсотой ступени ты останавливаешься на крошечной технологической площадке, чтобы просто отдышаться. Сердце лупит в рёбра, как отбойный молоток, смотришь вниз сквозь решетку настила а там каски рабочих превратились в маленькие оранжевые точки. Если здесь уронить рожковый ключ на двенадцать, он внизу пробьёт дощатый настил и череп вместе с каской, физика, жесткая и безжалостная. Последний рывок пролезть через люк в полу кабины, это самый неудобный момент. Ты должен перенести вес тела, упереться коленом в холодный настил и одновременно удержать термос. Закрываю за собой железный люк, щёлкает задвижка, всё земля осталась где-то там, внизу, я в своём аквариуме.

Часть II: Запуск системы и симфония металла.
В кабине пахнет старой обивкой кресла, дешевым освежителем «Новая машина» и озоном от электрощитка за спиной. Первым делом я щёлкаю тумблером главного автомата, раздаётся тяжелый гул это оживает трансформатор. На панели управления загорается тусклый экран прибора безопасности ОНК-160, кормилец наш и надсмотрщик в одном лице.
Прибор начинает пищать, тестируя датчики:
• Датчик угла наклона стрелы - норма.
• Датчик азимута - норма.
• Ограничитель грузоподёмности - в сети.
Я смотрю на цифры, температура за бортом: минус восемнадцать. Скорость ветра на оголовке крана: девять метров в секунду с порывами до двенадцати. Кран уже сейчас, без груза, мягко водит из стороны в сторону, амплитуда качания кабины сантиметров двадцать-тридцать. Это нормальное состояние башенника, нас не жестко крепят к земле, кран должен «играть», иначе металл просто лопнет от усталости. Если сесть в кресло расслабленным, тебя быстро укачает, как на старом речном буксире. Включаю масляный обогреватель под ногами, на полную мощность, он начинает трещать, обгорающая пыль выдаёт специфический чадный запах. Стёкла кабины изнутри покрыты плотной коркой инея я беру обычный пластиковый скребок для автомобильных стекол и начинаю яростно отдирать лёд, чтобы прорубить себе амбразуру обзора. На лобовое стекло направляю маленький бытовой вентилятор, иначе от моего дыхания его затянет за пять минут. Беру в руки джойстики командоаппараты, они холодные, тугие. Левый отвечает за поворот стрелы и ход грузовой тележки (каретки), правый за подъём и опускание крюковой подвесовой обоймы, которую мы зовём просто «паук». Нажимаю кнопку звукового сигнала. Кран издает глухой, вибрирующий рев, предупреждая стройку: «Осторожно, я ожил».

Часть III: Слепая зона и закон маятника.
«Дядь Юр, здорово, на связи, давай первую бадью на секцию Б-3», хрипит рация «Кенвуд» на колене. Голос принадлежит Андрею, старшему стропальщику, ему двадцать пять, но матерится он как пятидесятилетний прораб, и я верю ему больше, чем самому себе. Я перевожу правый джойстик на себя, левый вперёд, где-то далеко впереди, по стреле, с сухим металлическим скрежетом покатилась каретка. Стальные канаты толщиной с человеческое запястье натянулись, многотонный гак идёт вниз. Работа с бетоном это самая грязная и нервная пахота, ловлю каретку на отметке сорок два метра. Снизу цепляют четырехтонную «рюмку» (бадью с раствором), в этот момент ОНК выдает предупреждающий писк нагрузка пошла. Кран моментально реагирует: нос стрелы проседает вниз почти на метр, а кабина наклоняется вперёд. Земля в лобовом стекле резко идёт вверх, словно я пикирую на истребителе. Ты компенсируешь это телом просто инстинктивно вжимаешься спиной в спинку кресла. Самый ад начинается, когда груз нужно завести в «слепую зону», это когда ты ведёш трёхтонную конструкцию за монолитный пилон, и между твоим глазом и грузом глухая бетонная стена. Ты не видишь ничего, кроме серого угла здания. «Юра, майна потихоньку... Майна... Майна...» идёт подсказка по рации. Я перевожу джойстик в первое положение, канат травится с едва заметной скоростью, ра барабане лебёдки за спиной идёт ровный шелест. «Стоп! Стоп, Юра! Куда прёшь качает её!» орёт рация. Вот она, парусность, бадью поймал порыв ветра и потащил в сторону арматурщиков. Если я сейчас запаникую и дёрну джойстик в противоход, я превращу груз в стенобитное орудие. Наверху ты должен думать на три секунды быстрее, чем движется металл. Чтобы погасить раскачку маятника, нужно аккуратно «подработать» стрелой вслед за движением груза, догнать его кареткой в наивысшей точке амплитуды и плавно остановить. Это называется «поймать ход», это делается на кончиках пальцев, по миллиметру. Чуть пережал джойстик и канат выпрямится с таким рывком, что редуктор поворота заскрежещет так, будто из него сыплются зубы. К обеду спина превращается в сплошной завязавшийся узел, из-за постоянного наклона головы вперёд затекает шея, а в глазах от непрерывного высматривания крошечных стропов на фоне серого бетона начинают плавать чёрные точки.

Часть IV: Настоящая изнанка.
Ближе к трём часам дня привозят оконные блоки, это ювелирка, стеклопакеты идут на огромных поддонах, у них сумасшедшая парусность. Ветер к этому времени разгулялся до тринадцати метров в секунду, по инструкции при пятнадцати я обязан остановить работу. Зафлюгировать кран (отпустить тормоза поворота, чтобы он крутился по ветру, как флюгер) и спуститься. Но прораб снизу орёт в рацию: «Юра, родной, поднажми! Машины стоят в аренде, неустойка конская, тридцать тысяч в час! Успеем!» И ты идёшь на компромисс, это самый опасный момент в нашей работе когда «надо» побеждает «нельзя». Ты берёшь пачку профилей, стрелу выламывает боковым ветром, кран стонет. Каждая заклепка в кабине начинает издавать свой специфический писк, сталь скрипит так, что закладывает уши. Ты сидишь, вцепившись в рукоятки, зубы сжаты, а в голове только одна мысль: «Только бы не лопнул вантовый канат, только бы выдержал болт корневой секции». А потом наступает технологический перерыв на сорок минут заклинило бетононасос, спускаться вниз бессмысленно, потеряю всё время перерыва. Я достаю свой старый литровый термос, крышка служит чашкой. Чай с чабрецом, уже тепловатый, а не горячий, достаю завёрнутые в фольгу бутерброды с салом и горчицей сало на высоте идёт лучше всего, оно дает калории, чтобы не дубеть от сквозняков. Рядом со мной на панели лежит та самая пятилитровая баклажка с обрезанным горлышком. Мой личный позор и моя суровая необходимость, когда приспичит, ты утыкаешься лбом в холодное боковое стекло, чтобы не смотреть на строящуюся многоэтажку напротив, где на балконах могут работать люди, и делаешь свои дела. В этот момент ты чувствуешь себя максимально нелепо: повелитель сорокатонной железной машины, висящий между небом и землей с пластиковой бутылкой подмышкой. Но такова изнанка, здесь нет места романтике, здесь голая, шершавая правда выживания.

Часть V: Сумерки над муравейником.
К пяти часам вечера опускаются плотные, тяжелые сумерки, на стройке зажигаются мощные прожекторы мачты заливают площадку резким, мертвенно-белым светом, из-за этого тени от конструкций становятся глубокими, чёрными и обманчивыми. Оптический обман на высоте обычное дело, тебе кажется, что до края стены ещё метр, а груз уже чиркает по кирпичной кладке. Я включаю собственные прожекторы крана, установленные на стреле, два мощных луча пробивают темноту вниз, в них кружится мелкая, как манка, снежная крупа. В этих лучах летящий снег кажется сонной стаей белых мошек. Последний подъём на сегодня вывоз строительного мусора в старом ржавом корыте, груз лёгкий, но корыто крутит на стропах, как волчок. «Все, Юра, хорош на сегодня, конец смены. закрепляйся», раздаётся усталый, хриплый голос Андрея. Он внизу отработал те же двенадцать часов, на ногах, в грязи и на морозе, его пальцы, наверное, сейчас вообще не разгибаются. Я вывожу каретку в начало стрелы на минимальный вылет, ближе к башне, чтобы снизить нагрузку на конструкцию. Опускаю гак на безопасную высоту, чтобы ночью он не болтался от ветра и не разбил чужие окна. Перевожу тумблер поворота в режим флюгера, кран делает ленивый полуоборот и замирает, встав носом строго против ветра. Выключаю ОНК, экран гаснет, в кабине сразу становится как-то неестественно тихо, слышно только, как свистит ветер в технологических отверстиях секций и гудят силовые кабели внизу. Я не ухожу сразу, сижу минуты три в темноте, город внизу зажег миллионы неоновых вывесок, фар автомобилей, окон в уже сданных домах. Отсюда, сверху, этот поток машин на проспекте выглядит как светящаяся лава, которая медленно течёт между серыми коробками кварталов. Там, внизу, люди спешат в магазины, ругаются в пробках, греют ужин. Они понятия не имеют, кто сидит сейчас в этой маленькой темной коробке на высоте двадцатого этажа прямо у них над головами. Я беру рюкзак, открываю люк в полу, снизу в кабину сразу бьёт струя ледяного, пахнущего высотой воздуха. Я нащупываю ногой первую железную ступеньку, теперь главное не торопиться на спуске, уставшие колени будут дрожать, а замёрзшие пальцы плохо слушаться но это ничего, земля ждёт...