После коммунизма

               
     В предлагаемый вниманию читателей труд «После коммунизма» вошли новеллы, зарисовки, миниатюры, сценки из жизни героя и два исследования Николая Владимирова, которые он охарактеризовал как «репортаж из живого прошлого» и «эссе о недавнем былом, ближайшем и отдаленном будущем». Автор делится и личным опытом, и профессиональными наблюдениями, в том числе, как участника международной социологической конференции  СШA. В работе представлены не только рассуждения о реалиях современного мира и изменениях в жизни американского и  российского обществ, но и смелые прогнозы на будущее.
      Адресуется широкому кругу читателей.
 
                Часть первая               

             San Diego – Los Angeles: тема посткоммунизм
                (Репортаж из живого прошлого) 

     1. О пользе лёта под облаками
               
     Аэропорт Внуково.
     Рейс Москва - Лос-Анджелес.
     Личный досмотр. Взлет.
     Семь тысяч метров над землей 12 часов.
     Ощущение неприкаянности, шаткости, отсутствия тверди под ногами.
     На что опираемся, чем держимся по жизни?
     Незыблемое, железобетонное внизу, в гудящем и подрагивающем салоне Ту-134, рассыпается как слетевшие с носа очки пенсионера. Реальное становится виртуальным.
     – Уважаемые пассажиры! Командир корабля и экипаж рады приветствовать вас на борту самолета Ту-134, – стюардесса с ослепительной голливудской улыбкой (Hollywood smile). Длинноногая красотка лишенная боязни авиакатастроф?
     – Наша бригада бортпроводников к вашим услугам. Желаем вам приятного полета.
     Спасибо за иллюзию надежности!
     Холодное равнодушие пронзающего пространство лайнера к суетливой сосредоточенности пассажиров выстреливает из глубин памяти картинами минувшего.
     ...Детство, обычное, тусовочное. Воровской жаргон, драки улица на улицу, двор на двор, хулиганские анекдоты и куплеты («Гоп со смыком – это буду я, воровать – профессия моя...») в подражание какому-то слюнявому верзиле – неизбывная педагогика подворотни.
     Самоутверждение блатными повадками, дружбой на крови, первой «барухой». Школа с тройки на четверки, вызовы отца к директору, аттестат середнячка.
     Армия, проверка на мужество. Благодаря погонам проходной балл в престижный вуз, учеба взапой. «Разгрузочная» ночь с сокурсницей потом напрочь «сторонами» забытая.
     Напряженная динамика соподчинения среди однокашников.
     Напористая после вуза поступь по прокладываемой колее с неминуемой законной суженой, двумя ребятишками, неуклонное следование устоявшимся, проверенным правилам.
     Кто привил их? Кто научил делать правильный выбор?
    Отец? Которого не видел: война, ранение, длительная реабилитация, работа с раннего утра и допоздна. Его ходки налево, ревнивые разборки с матерью, ссоры, примирения.
     Читал нравоучения? Никогда. Советовал. Был по-мужски тверд, мудр и последователен. За шалости, подростковые выходки доставалось.
     За особо отвязные – армейским ремнем. Однажды угодил
бляхой в глаз, слава богу без увечья.
     Понимал: за дело. Не обижался. Всерьез уважал. Как и маму. За мучения с замкнувшейся в болезненной робости дочерью и двумя братьями-колобродами, исцеление их от ссадин, травм, где-то подхваченной чесотки, за ее неподражаемые шаньги и пельмени.
     Да, к физическому труду приучали. На каменистом огороде, за счет коего выжили в пусто-магазинные годы. На косьбе среди комарья и слепней от предрассвета до ночной тьмы для коровы Зорьки, полутора десятка кроликов.
     Ничего, кроме негатива, от такого трудового воспитания не отложилось. Не зря все трое устремились подальше от этой радости: брат – в инженерию, сестра – в учительство, я – в философию.
     Трудовое воспитание ни при чем. Ну, может быть, закалило телесно. И научило любить природу родного края. И только.
     Нет, не оно выпестовало жизненные правила, запитало комм-иллюзиями, представлениями о норме и отклонениях, отвратном и приемлемом. А они сложились крепкие, светоносные. Плохо ли: все люди братья, выбирай по жизни дело, к которому способен, отдайся ему полностью, растворись в нем. А в быту обходись только необходимым: было бы что поесть, имелись бы семейный очаг, любящая жена и верные друзья рядом. Скрепы бытия, укоренившиеся глубоко, заполнившие всего.
     Что, кто их внушили?
     Может, радио, телевидение заложили правила жизни?
     Бравурные советские фильмы о передовиках производства, а позднее – сериалы про богатых, которые «тоже плачут»?
     Детективы, экшены про маньяков и бандитов, организованные преступные сообщества?
     Эти воспитают!..
     Как и скабрезные фотки, а в интернет-эпоху видаки с лезущей под юбку, в штаны извращенной порнухой?
     Нет. Хотя, бывало, созерцал.
     Удивительно, не пристало ничего. Не прижилось. Наоборот, вызвало брезгливое чувство чужеродности, непотребства отвратных противоестественных штучек.
     Почему?
     Гены?
     – Вода, сок, квас? – небесная красавица с голливудской улыбкой, услужливо-вежливо подходя с подносом в аромате не наших духов.
     - Thank you wery much, – зачем-то тянет выдать "благодарю!" по импортному.
     Гены – то, что унаследовано по крови? От отцов, матерей, прадедов, прабабок – от Адама? Который ослушался Господа, а мы несем в себе его человеческую греховную натуру? И, преодолевши грех по Христовым заповедям, делегируем ее потомкам в облагороженном, прочие же – в опущенном виде?
     Это серьезно?
     То есть, секрет в природе человека? В котором заложены и плюсы и минусы, и все зависит от того, первое или второе возобладает? Под влиянием Создателя или антихриста.
     Опыта, накопленного предками и унаследованном нами телесно? И духовно. Да, духовно!
     Но как? Каким образом? Интуитивно, по воздуху, по неведомой ауре, еще более виртуальному менталитету?
     – Приготовьтесь к посадке… – голос стюардессы, с            профессионально потаенной тревогой. Мягкое приземление в аэропорту Лос-Анджелеса. Аплодисменты экипажу. Спуск по трапу. Чудный запах керосина в воздухе.
     Вот она – желанная твердь! – под ногами.
     Живем дальше!
     Какие там еще сомнения в непрочности бытия, какие неразреши-мые вопросы о правилах, нормах общежития, природе человека, его пороках! Все очевидно.
     Вот он – мир. Познавай, твори, утверждай! Он в твоих руках.
     Ты – для него. Он – для тебя.
      С верой в себя, в Создателя – за мной, судари и сударыни, за пассажирами о просветленных лицах рейса Внуково – Лос-Анджелес!
      К людям! К соединству! К счастью!

                2.ОнО

     Поставил вещи на скамью y входа, осмотрелся…
     Невообразимо.
     Он – за тысячи верст от дома, в неведомом ему городе, перед обителью, где его не знают и не ждут.
     Он, который почти год засыпал и просыпался с этой идеей, – издаться в Америке. 
     Издаться, а потом, с книгой и вслед за ней, переходя от университета к университету, от церкви к церкви, от страны к стране, идти по свету, чтобы увидеть мир веры. Он не во сне, а наяву – здесь. А с ним – холодное, жестокое ОнО.
     Почему в Америке? Не разумнее ли – и дешевле! – напечататься дома? Ведь только тех семи сотен зеленых, что потрачены на перелет сюда, хватило бы, чтобы выпустить тысячу экземпляров книги в Москве. Правда, в черноблеклом варианте, убийственном для ста цветных фоторепродукций икон и живописных изображений Иисуса, собранных в работе.
     Потому что вместе с мыслью об американском красочном издании явилось ОнО…
     Именно такое, каким написано: «н» в середине («николай» – с маленькой буквы), зажа-тое и придавленное, словно жерновами, двумя заглавными «О» – Облыжным, Отвратным, а по сути – злокозненным. Догадка, осмысленная слишком поздно…
     Началось ОнО с самых первых попыток опубликоваться.
     Казалось, явленная вдохновением книга о Спасителе сама себе проложит дорогу к печатному станку. Но увы! Ситуации,вязнущие в непостигаемом, сплетались в туманную картину.
     Один за другим шли роковые провалы всех попыток ее напечатать. Это повторялось больше года. И в конце концов привело к намерению бежать от кольцевой осады темных вихрей в США (оказалось, в саму их обитель).
     И вот он в Сан-Диего, у входа в православную церковь.
     Деревянная крашеная дверь заперта на висячий замок.

     Понял, что темное, гиблое ОнО взяло в осаду после трагической истории с Геннадием, крепким, напористым новым киевским, поселившимся в одной из комнат арендованного им особняка.
     – При эСэСэСэРе календари печатал с дамской натуры, в рост, – ненавязчиво бахва-лился он, перелистывая представленную ему рукопись об Иисусе. – Миллионы имел!
     Чую, ваша книжица в Христов юбилей нарасхват пойдет…
     На экспорт. За валюту. По-английски издавать будем.
     И хрустящими наличными выдал и на переводчицу, и на поездку в Финляндию.
     – Книжку о Боге надо делать по-божески. Поедете в Otava – работал с этим издатель-ством в Хельсинки. Сделают суперклассно…
     И пропал. Всерьез, не шутя. Сгинул безвозвратно.
     Даже когда схватили его похитителей, сознавшихся, что били два дня, требуя денег, а на третий, мол, он бежал.
     Едва ли. Если бы бежал, обязательно бы объявился.
     А его нет.
     И книги нет…
     Зато есть православный храм в Сан-Диего, попросту – большая русская деревенская изба с маковкой над крышей.
     И машина, доставившая его из гостиницы. И водитель – афроамериканец, клерк этой гостиницы, приветливо машущий рукой на прощание.
     Поездка в Финляндию все же состоялась: договоренность с издателем, паспорта, визы – все было готово еще до пропажи Геннадия, – не отказываться же, в самом деле, от шанса! – но обернулась пустой тратой. Без толстого кошелька сгинувшего благодетеля прижимистые финны разговаривать не стали. Уяснив ситуацию и сберегая оставшуюся валюту, возвратился ни с чем восвояси.
     Именно ни с чем: недалеко от дома был ограблен. Натурально. Как грабят бандиты. Поздним вечером, впятером одного. Начисто.
     Знак? Предупреждение?

     И вот он стоит перед входом в православный храм города Сан-Диего. В ранний, неуроч-ный час (служба по вечерам). «С надеждой встретить хотя бы кого-то из действующей при церкви приходской школы», – как сообщил ему все тот же клерк отеля, почерпнув сведе-ния из приколотой к двери бумажки. Разумеется, если она не закрыта на каникулы.

     После Финляндии были еще: «Терра» (процветающая издательская фирма, одобрите-льный отзыв специалиста и заключение какого-то чина из Патриархии: «Не рекомендо-вать»); киевская «София» (печатает эзотерику, полгода читала рукопись с обнадеживаю-щими намеками – и отказалась от нее как от «непрофильной»); «Ключ» (учредитель – друг-однокурсник. «Издавай без картинок, текст интересен сам по себе» – «Без цвета – о Боге? – нет!»).
     И еще, и еще, и еще с дюжину заходов, и все – тупиковые.
     Потом, когда все сказали «нет», словно в омут головой, кинулся в интернет за сытым, щедрым иноземном меценатом.
     Тут-то и возникла (случайно?) энергичная и целеустремленная американка Шерон Линдзей.

     Сообщила: грядет конференция Тихоокеанской социологической Ассоциации (Meeting of Pacific Sociological  Association). Тема: «Религия в посткоммунистическом обществе». Заметила: будете случайно в Калифорнии – с удовольствием послушаем вас.
     Буду? Да на такой конференции обязан быть! Скорее туда, где почти армада коллег-социологов! Богатых. Которые поймут. И опубликуют, и купят. Для себя, для своих вузов. И все проблемы!
     И вот он перед входом в православный храм города. Наудачу, вслепую.
     Без книги. Единственно – с гудящей и звенящей головой, не знавшей подушки уже трое суток, заболевшей еще в Москве, когда ректор родного вуза, выслушав его проклятья всем фондам и спонсорам, равнодушным к духовному ренессансу, к науке, раскрыла свой кошелек и протянула пятьсот долларов:
     – Все, что могу для вас…
     И он взял!
     И клятвенно обещал вернуть («Да я верю, верю!» – она).
     А пройдя таможню в Лос-Анджелесе (Los Angeles) и обнаружив, что его никто не встречает, он, человек с восемью-десятью долларами в кармане, оставшимися от выку-пленного билета, начал сознавать, что вернуть столь громадный для него долг удастся ой как нескоро!
     И потом, почти физически ощущая, как тают не деньги, а нервы, почти два часа, взмокший от жары (вылетал при минус двадцати, здесь – плюс тридцать), болтался на «шаттле» – микроавтобусе до Юнион-Стейшн (Union Station) – вокзала, откуда ходят электропоезда до Сан-Диего. А потом четыре часа ехал в сидячем вагоне до места назначения. И, наконец, уже поздно ночью на такси – в пятизвездочный отель «У четы берез» (DoubleTree by Hilton Hotel).
     И заявился с чемоданом, кейсом и утепленной курткой на руке в шикарный вестибюль, к месту, где завтра откроется конференция. Томясь в стрессе от затратного вояжа и уста-лости, поинтересовался у клерка насчет размещения.
     – Рlease, two hundred dollars for a day, sir! (Две тысячи долларов за сутки, сэр!) – был ответ. (Платите всего-то по четыре его месячных оклада в день и заселяйтесь, сэр!)
     Поблагодарив, с достоинством прошествовал по залам будущих заседаний, опустился на один из дальних диванов, задвинул чемодан за спинку, извлек из кейса бумаги и ушел в них с головой. То есть просидел в беспокойной дремоте всю ночь.

     Не без удивления обошел и рассмотрел храм православной веры города с миллионным населением. Если бы не маковка – обычный для деревенской России дом. Стриженый газон вокруг, однако, напоминал – это Америка,
с ее канонами ухоженности и кладбищенской аккуратности. Впрочем, каноны эти были нарушены тем, что располагался он на окраине тихой улицы, недалеко от глубокого оврага, к которому почти вплотную подходил забор, окружавший дворовые постройки.
     Ворота во двор были распахнуты, за ними – обширная асфальтированная автостоянка. Недалеко от внутреннего крыльца – автомобиль. Ясно, эта его часть обитаема, а значит, возможна встреча с кем-нибудь из служителей. Быть может, с самим отцом Гедеоном!

     В ночь своего бессонно бдения перед конференцией он, разумеется, не бездействовал – въедливо перелистывал страницы гостиничного телефонного справочника Сан-Диего с конца на начало и обратно. Искал телефоны тех, кто бы мог бросить спасательный круг: благотворителей, землячества, христианские общины. Тогда-то и обнаружил телефоны русской православной церкви Св. Прав. Иоанна Кронштадтского. Позвонил по одному из
них. Прозвучавший в трубке бодрый голос автоответчика предложил оставить свой номер, на который настоятель  русской православной церкви Сан-Диего отец Гедеон обязательно перезвонит, как только сможет.
     Записал номер ближайшего аппарата и продиктовал автоответчику.
     Увы, отец Гедеон не перезвонил. Ни утром, ни днем, ни после второго, ни после третьего дозвона. Ни вечером – после четвертого. Ни назавтра.
     Так и не дождавшись ни этого звонка, ни звонков других спасателей, на автоответчики которых в ту ночь тоже были надиктованы его SOS, приспособился к альтернативной американской розетке, побрился и пошел пить кофе.
   
     Покинув церковный двор, двинулся к оврагу, с удовольствием углубился в заросли, которых в чистом, разлинованном, подстриженном городе, пожалуй, более нигде и не сыщешь. Этим располагавшимся неподалеку кусочком неокультуренной земли православная обитель Сан-Диего точно напоминала Россию. С такими мыслями, невольно вызвавшими теплые чувства, стал выбираться из кустов и замер от неожиданности. Перед ним стоял батюшка.
     То ли из-за гула в ушах, то ли из-за заторможенной реакции от трехсуточной бессонницы, не услышал, а лишь уловил по движению губ священника какие-то обращенные к нему слова.
     Эх, сейчас бы того утреннего, великолепного, пятизвездочного гостиничного кофе!

     Как видно, это была традиция – спасительная для него – с самого раннего утра встречать гостей крепким, бодрящим кофе, предоставляя право каждому решать, принять ли одну чашку или три, или… и т. д. И смаковать глотки горячего, ароматного и действительно бодрящего напитка, заедая кусочками банана, ананаса, бусинами винограда.    
     После нескольких таких заходов почувствовал себя бодрым и сориентировался на гостиничной «местности».
     Нашел стол оформления документов участников. Зарегистрировался. Значок полно-правного «конферента» прицепил на лацкан пиджака. И уже на законных правах, этак свободно, с улыбочкой, принялся «динамично», по-английски, выпытывать у сидевших за столиками с табличками организаторов-учредителей о насущном для не спавшего, некормленого визитера – размещении, питании, программе конференции.
     Ответ вверг в ступор: «О, гостиница и стол оплачиваются самими участниками, здесь у вас полная свобода выбора сообразно вашим возможностям, сэр. Ваше выступление – в четырнадцать ноль-ноль, зал два-зет, сектор Е. Желаем успехов!»
     Снова зубы на полку, а чресла на диван? Ну нет! Нужно найти Шерон Линдзей, призвать войти в положение, добиваться содействия…
     Из программки узнал, что пленарных заседаний, как это принято у нас, здесь нет. Разы-скал зал два-зет, сектор Е. «Проблема выбора гендерных аспектов…» и еще чего-то в младших классах.
     Ничего себе тема для премудрых штатовских социологов! Закончат через полтора часа. Потом наша – про коммунизм. Вычислять неведомую Шерон в разноязычной тысячеликой толпе – химера.
     Вернулся на «свой» диван.
      «Итак, я в шаге от исполнения крутого замысла.
      Супер ответственный момент судьбы.
     Шанс издать книгу о Христе с участием – творческим, финансовым, организационным, приму все! – ученых со всего света. Надо только достучаться, дать понять ценность работы. И, конечно, намекнуть на положение, в котором оказался. Ненавязчиво, деликатно, но и прозрачно. Лучше всего – в конце доклада. Пробудить чувство солидарности. И, наконец, обрести пристанище. Можно в отеле, а то и у кого-нибудь из коллег на дому – он бы не возражал. Сам пару раз принимал в своей двушке немца, потом француза – участников перестроечных дискуссионных бдений, устраивал шашлыки, прогулки по Златоглавой, вечерние застолья».
     С трудом, через не могу внес в написанный еще дома текст выступления нужные формулировки. Едва управился к открытию.
     14:00.
     В Москве полночь. Бессонное прозябание навалилось медведем, стало ломать все тело. Мозг парализовало. Кое-как координируя движения, вытащил чемодан из-за спинки дивана, волоча его одной рукой, с кейсом и накинутой на него тяжеленной курткой – в другой, вошел в зал работы секции.
     Очень вовремя.
     Чернокудрая, с обнаженными плечами мадам в центре президиума – стола, покрытого скатертью в виде американского флага, – без сомнения, сама Шерон – мгновенно определила появление представителя «новой» России, осыпала вошедшего восхищенными восклицаниями, усадила в президиум, третьему по счету предоставила слово.
     Первым был болгарин. С трудом улавливая смысл его англоязычного спича, москвич, однако, понял, что тот под аплодисменты аудитории презентует посткоммунистическую Россию как обреченного на небытие колосса на глиняных ногах, унаследовавшего худшие черты рухнувшего СССР: бездуховность, мертвые догмы, социальную апатию, которые станут вечным надгробием на его могиле.
     «Ты что, эй, братушка, умом поехал?
     Возмутиться? Ответить? Сделаю это в выступлении».
     Сменивший его на трибуне венгр, еще больше поддержанный залом, лишь поднял градус негатива, живописав картины кровавых расправ, устроенных советским коммун-измом в 1956 году, – лично им, тогда ребенком, засвидетельствованных, – инерция которых неизбежно, по его убеждению, приведет Россию к саморасчленению на отдельные этносы и исчезновению как государства.
     Потрясенный бредятиной услышанного, как мог, с помощью своего небогатого словарного арсенала составил отповедь очернителям. Пришел черед встать за трибуну.
     Речь бодрствующего в бессонном стрессе представителя России, профессора социологии, написанная в Москве, дополненная за столом президиума и произнесенная на гортан-ном английском перед аудиторией секции «Религия в посткоммунистическом обществе», город Сан-Диего, США:
     «Уважаемые дамы и господа!
     Дорогая Шерон!
     Разговор о том, какие культурные, интеллектуальные, духовные процессы происходят ныне в посткоммунистической России, будет продуктивным, только если вести его с учетом особенностей мировосприятия моих сограждан, их менталитета, национальных черт, обусловленных историческими, географическими, социальными, психологическими и т. д. факторами. Поясню это на собственном примере.
     В 1963 году я служил в пограничных войсках тогда еще советского Азербайджана. Однажды, находясь на посту, я услышал пение ехавшего по горной тропинке на ослике крестьянина. Звучавшая вибрирующая – то взлетающая, то ниспадающая – мелодия казалась слепком окружавших нас сопок, гор и ущелий. Не зная языка песни, я уловил ее смысл, красоту, испытал чувство сопричастности всему, что меня окружало. И человек леса – уралец, сибиряк – полюбил этот горный край, его народ, культуру.
     Эти чувства – единства с людьми, миром, всем сущим – стали для меня главной ценностью жизни. Ими я руководствовался, выбирая свои пути-дороги, проекты и начинания, проходя через постижение общечеловеческих начал, идей космизма, положений теософии, библейских источников, наконец, обретя православное воцерковление.
     Могу свидетельствовать: аналогичным путем – конечно, каждый со своими особен-ностями – сегодня идет большинство граждан моей страны. Органическая потребность русского человека в единении с ближним пробуждает у него стремление к братству, что особенно остро ощутили люди после распада СССР.
     Сегодня условия для духовного самоосуществленияу нас более чем благоприятны. Они стимулируют эвристические искания, характеризуют внутреннее состояниемоих соотечественников – все более остро ощущаемую потребность в обретении веры и стремлении к единению с людьми на ее принципах, к единению в Духе».
     И в неожиданном просветлении сама собой произнеслась гневная отповедь хоронителям России: «Это полностью перечеркивает прогнозы на перспективы моей страны, обрисованные так называемыми коллегами из Болгарии и Венгрии, явно политически ангажированными, далекими от нынешней российской реальности. Так лгать про великую, встающую на ноги страну не только не научно, но безнравственно, безответственно и ущербно. Я требую извинений, по крайней мере, достойной отповеди клеветникам последую-щими ораторами».
     Тут же переданная ему записка «Finish please! (Закругляйтесь!)» сбила, вынудила сократиться.
     «Закончить хочу конкретным практическим обращением к вам, надеюсь, уважаемым друзьям. Пройдя непростой путь от безверия к вере, к открытию Бога, я ощутил потребность рассказать об этом – в назидание и помощь тем, кто только открывает для себя силу религиозного преображения и возрождения. В результате появилась работа об Иисусе Христе как о реальной личности Бога и человека, которую я держу в руках и которую намерен издать в ближайшее время. Был бы чрезвычайно обнадежен, если бы это могло случиться здесь, в США, при вашем содействии, людей, понимающих, что такое научный труд и как важно вовремя сделать его достоянием специалистов, экспертов, студентов, всех, кто заинтересован в постижении истины, нашем общем движении к миру, свету, добру и христианской любви.
     И последнее.
     Ровно двадцать четыре часа назад я вылетал из морозной и заснеженной Москвы, а приземлился в знойном Лос-Анджелесе. Который, однако, не согрел и, простите, не напитал меня, ибо второй день остаюсь без ночлега и стола, а мое пристанище – диван в фойе отеля. Мы в России, приглашая гостей, стремимся предоставить им максимальные возможности для плодотворной работы и полноценного отдыха. Причем безвозмездно. Увы, здесь это не принято.
     Но я буду чрезвычайно признателен, если кто-то из вас, дорогие друзья, проявит инициативу и сделает это в частном порядке.
     Благодарю за внимание.
     Прошу простить мой плохой английский.
     С благодарностью приму любые конструктивные предложения как бытового плана, так и относительно публикации моей книги о Христе».
     И, подняв оформленную в виде книги рукопись на вы-
тянутой руке, потряс ею в воздухе.

                3.Отец Гедеон

     Итак, перед ним стоял человек, который «обязательно перезвонит, как только сможет», – служитель православного храма, быть может, сам отец Гедеон, в полном церковном облачении, в головном уборе, с четками в руках.
     Чистое, белое лицо, обрамленное бородой, отрешенно-непроницаемо. Взгляд сперва на чемоданы, стоявшие у двери, затем – на незваного гостя.
     – Здравствуйте! – как можно более радушно тот приветствует его.
     Священнослужитель сдержанно поклонился.
     Пришелец молчал. Он тоже.
     Ни вопроса, зачем тот здесь, ни естественного интереса:
кто перед ним?
     Ничего не оставалось, как сдаться. Преодолевая внутреннее сопротивление, поведал безмолвному визави, кто перед ним, на какую такую конференцию Международной Тихо-океанской социологической ассоциации приехал и с каким докладом о духовно-религиозном возрождении России выступил.
     – Решил посетить здешнюю православную обитель, раз уж я здесь… И…
     – Во-первых, – перебил его батюшка, – ни о какой конференции я не уведомлен. Во-вторых, сомневаюсь, что некая Тихоокеанская ассоциация правомочна обсуждать религиозную жизнь России.
     Туго соображая ватной головой, гость пытается растолковать служителю, что Pacific – Ассоциация известная, изучает общественные процессы в странах Тихоокеанского побережья, к каковым Россия принадлежит, а не знать уважаемый отец о сем мероприятии мог, потому что оно чисто светского характера и религиозные деятели в нем не участвуют. Кроме того, де пытался звонить по телефону храма, даже надиктовал на автоответчик и о проходящих в отеле «У четы берез» обсуждениях, и о себе, и о намерении посетить церковь. Так что, пожелай кто-либо из духовных особ побывать там, его охотно бы выслушали.
     – Заблуждаетесь, – с негодованием отреагировал батюшка. – О событиях, значимых для нас, Московская патриархия оповещает своевременно. Не в пустыне живем: что и как делать, представляем, где нужно – участвуем…
     И с еще большим градусом: – А вот некоторым содейственникам неведомых мирских сборищ стоило бы знать существующие порядки и правила. То, что в Америке по ночам звонить не заведено. Таких здесь сразу в полицию, и с ними не церемонятся. И как обращаться к духовному лицу: склонив голову в почтении, положив правую руку на левую и испрашивая благословение. И уж потом вести речи. Впрочем, довольно! Идет Великий пост, и о суетном я толковать не намерен.

     После его выступления прозвучало еще несколько пламенных речей в духе болгарина и венгра, сочувственно воспринятых аудиторией. Отвечать на них было невозможно. К звону в ушах прибавились боль в висках и зуд в ладонях.
     Еще продолжался чей-то доклад, когда в зал заседания бесшумно и элегантно вкатился гигантских размеров стол с изящной многоярусной сервировкой, до неприличия вкусной, сытной и пьяной. Пару минут спустя аудитория, с бокалами в одной руке и бутербродами, пиццей,жареными куриными окорочками, пирожками, пирожными, кусками торта, дольками ананаса, яблока, киви, груши, банана, гроздьями винограда и т. д. – в другой, продолжала говорить о чем-то вполне умиротворенно и легко.
     Сквозь жующие и пьющие ряды ни один из великолепных, блистательных, элегантных коллег-социологов к московскому страдальцу не протиснулся, ни слова не произнес, записки с заманчивыми предложениями не прислал, рукопись не запросил.
     Никто. Ничего. Ни взгляда, ни жеста, ни слова в его сторону. Будто его и не было здесь вовсе. Да и заготовленные страдальцем призывы вначале застряли в горле вместе с порциями нежнейшей ветчины, свежайших колбас, сыров и нарезок рыб, разносортных фруктов, запиваемых тонкого вкуса вином, а потом и вовсе отправились туда, куда они и должны были уйти…
     Еще одна мудрая традиция блистательной Тихоокеанской ассоциации, свято соблюдаемая устроителями конференции, –умиротворять собравшихся с помощью фуршета!
     Пока он, одинокий в толпе, смаковал пережевываемое и глотаемое, ожидая приглашений и инициатив, сборище стало рассасываться. И вскоре он, едва удерживающий липнущие веки разомкнутыми, обнаружил, что остался один со своими злосчастными чемоданом, теплой курткой и кейсом, в шоковом состоянии наблюдая через окна, как солидно, с чувством хорошо выполнен-ной работы рассаживались по своим машинам и разъезжались те, кто только что был рядом, на кого он рассчитывал.
     Неожиданно невесть откуда вынырнула Шерон и потянула его за собой.
     – Come, come, Nikolai! Follow me! (Идем, идем, Николай! Следуй за мной!) – Оказа-лось, в ресторан, на ужин в честь гостей-докладчиков. И он устремился вслед за ней со своим грузом, сунул его швейцару и за всю трапезу так и не пришел в себя, а на его с тру-дом составляемые англо-американские фразы о проблемах с книгой, ночлегом и прочем
     Шерон только смеялась: (О да! Это очень серьезные проблемы. Это Америка!)
     Потом ушла расплачиваться и исчезла.
     С концами.

    – О суетном толковать не намерен! – отозвались в его звенящем мозгу слова батюшки. Физически ощутил глухой и тяжелый удар в темя, боль под левой лопаткой. То было торжествующее ОнО!
     Но дальше произошло удивительное. Неизвестно откуда в нем стали пробуждаться силы, бодрость. Тело наполнилось энергией.
     От дремотной обморочности не осталось следа. Звон, спазмы, боль в висках, в области сердца улетучились.
     Стало очевидно: теперь он один. Один на один с городом, штатом, чужой страной. Вдалеке от дома – практически на противоположной стороне планеты от него. Без средств. Без малейшего понятия, что делать дальше.
     Но с верой. И неизданной книгой о Христе.
     Теперь, когда он знал, что все зависит только от него, он был спокоен. Значит, будет так, как надо.
     – Благодарю вас, батюшка! Извините мою неловкость.
     Постараюсь прийти снова в более подходящее время, – искренне радуясь внутреннему преображению, произнес весело, с подъемом.
     Поднял чемодан с накинутой на него теплой курткой, кейс и, чувствуя, как легко отрываются ступни ног от брусчатки улицы, – впечатление, что взлетает, – пошел прочь от русской православной церкви города Сан-Диего и его настоятеля отца Гедеона.
     Священник некоторое время шествовал в том же направлении, но потом резко повернул назад.
     А с ним и ОнО!
     Это ощутилось сразу, вместе с тотчас же нахлынувшем чувством окрыляющего облегчения.
     Пред ним лежала вся планета…

     Не считая первой ночи, диван шикарного пятизвездочного отеля «У четы берез» еще надолго оставался его пристанищем.
     На вторую дремотную пытку сидением на жестких поролоновых подушках обрекла Шерон: решать проблему ночлега после ее внезапного исчезновения было поздно. На третью – вынудил оргкомитет PSA, которому, хорошо отдохнувшему, выспавшемуся, он поутру подал заявление о помощи и который ответил далеко после обеда: к сожалению, нет средств. И хотя смысла срываться с насиженного места не было и в этот раз – сделал бы это не задумываясь, если бы не клерки отеля, деловито расставлявшие в фойе стел-
лажи с книгами.
     ; Для завтрашней ярмарки социологистики с представлением лучших изданий ученых Тихоокеанского бассейна, – объяснили они.
     Так это же то, что ему нужно! Вот кто наверняка ухватится за его рукопись, оценит ее, примет в работу, заключит договор, выплатит аванс. И он спасен!
     Надежда дала силы вынести еще одну ночную пытку бессонным оцепенением, момен-тами переходящим в обморок. Спас утренний кофе – энное количество бумажных стакан-чиков обжигающего, ароматного пития.
     И вот она – ярмарка!
     Броские, притягательные заголовки сухих теоретических работ. Яркие, многокрасочные обложки. Буклеты, рекламные проспекты. Любезные консультанты-продавцы от издательств. И их боссы.    Знакомься! Листай! Вопрошай!
     Предлагай!
     Безудержное, на первый взгляд, пиршество печатно-ученой мысли, однако, вскоре обнаружило ее специфическую – языческо-атеистическую, гендерно-аспектную – направленность. Чисто американский взгляд на социум?
     На человека? На Бога? Увы! На мир без Бога. К концу осмотра окончательно убедился: именно так.
     Из нескольких десятков издательских домов и центров только два-три поднимали по-настоящему актуальные для планеты темы – ее сбережения, противостояния терроризму, поднимающему голову нациофашизму, следования Слову и Делу Спасителя. Остальные бились над вопросами пола, гендерных связей и зависимостей, отношения к ним, наделения терминами, отмены устаревших типа «он», «она», «папа», «мама» и т. п. То есть говорили ни о чем, потели ни над чем!
     И он мчал в благословенную Америку, напрягшись так, что сорвал с пупка, чтобы понять это после двух бессонных ночей и трех опаляюще разочаровывающих дней! После затрат, которые он неизвестно когда и как возместит!
     Каким же надо было быть слепцом, глупцом, чтобы не видеть этого заранее! Что мешало допустить неизбежность такого исхода еще в Москве? Ведь он бывал за грани-цами, живал в США. Кто же затмил сознание?
     ОнО!
     Лишь ОнО могло так легко и красиво сделать это.
     Заманить за океан. Бросить в холл, на диван, чтобы заставить каменеть на нем заживо под удивленно-подозрительными взглядами ночных уборщиков. И совершенно обалдело рассматривать визитки тех самых двух-трех издателей, которые, даже не взглянув на его рукопись об Иисусе, с обворожительной улыбкой просили прислать по ней резюме, которое будет непременно уже через три месяца изучено и при одобрении издательством поставлено в план выпуска на ближайшие четыре-пять лет.
     Ясно, что все эти дни и ночи ОнО было рядом. Активное, агрессивное, беспощадное. Определенно решившее покончить с ним.
     Иначе чем можно было объяснить появление пред его очами двух квадратных вверху и внизу охранников (seсurity), изумленно взирающих «на пьяного, что ли? поулудурка, про-ведшего – сколько? сколько? – дней и ночей на диване?». И торжественно поднявших его чемодан, теплую куртку и кейс, и несших их через холл, и ведших через него задержанного зайца! И остановившихся перед дверью на улицу, куда намеревались его выставить, только затем, чтобы продемонстрировать свой улов дежурному администратору отеля – афроамериканцу, который в силу своих служебных обязанностей должен был получить их объяснения. А узнав, в чем дело, и просмотрев документы москвича – участника и докладчика конференции PSA, – позволил ему расположиться в кресле неподалеку от него до утра.
     Но не спать!
     А утром, когда его смена кончилась, он с видом пунктуального, верного своему слову человека посадил участника конференции Тихоокенаской социологической ассоциации, представителя «пост-коммунистической» России, в открытый «Рено» и повез – куда, сэр? ах, да – к русской православной церкви имени Св. Иоанна Кронштадтского города Сан-Диего.
     – Please, sir!

                4. Argyle avenue. В тени HOLLYWOODа

     Ночная дремота высветила неожиданную картинку. Напрочь забытую.
     Плавательный бассейн отеля «У четы берез».
     Ныряльщики и ныряльщицы друг за другом погружают в голубые воды загорелые тела. Держась за поручни, поднимаются, набрасывают на себя гостиничные белые махровые халаты, рассаживаются за расставленные тут же столики, охлажденные напитки «Рор», «Соlа», «Soda» (все включено!) вкушают: участники конференции are relaxing – расслабляются.
     Он здесь же. Зачем? Обрыдло торчать на диване. Хотя ему тут не включено ничего!
     Неподалеку пара, беззаботно балагуря, встает, бросает знакомцам дежурное «Ba-ay!», неспешно удаляется.
     – Эй-эй! – чуть не кричит он вдогонку уходящим: в полуметре от его ботинка на меху – кошелек. Пухлый портмоне дорогой коричневой кожи.
     Немеет.
     Обронили! Вернутся за пропажей? А если не они, кто-то другой? А он – нашел!
     Поднять и… ретироваться?
     В его положении – сам бог велел. Почему нет?
     Ну! Какое испытание натуры! Какая проверка на излом!
     Напрягшись, будто придавленный тяжестью, протянул руку к находке. Взял. И – не сам, а будто кто-то подталкивает – двинулся… Куда? Зачем?
     Ну, где он, этот, как его, – ресепшен?
     Приблизился к стойке. Широкая улыбка чернокожего служителя в форменке. Дружеские кивки головой.
     – Вот! Держите. Кто-то посеял…
     – Yes! Thank you! Yes! – ответ и жест в сторону экрана с панорамой заполненного купальщиками бассейна, столиками, местом потери и… фиксацией его тянущейся руки, взявшей лопатник и исчезающей…
     Да-да, его руки, цапающей портмоне…
     – Thank you! – еще раз бвыло адресовано ему, вдруг уязвленному ужасающей мыслью, что было бы, не передай он находку дежурному клерку! И шевельнувшейся мыслью о подозрительности «закладки», так удачно пристроенной возле ног защитника российского духовного ренессанса, столь грубо одернувшего болгарско-венгерских хулителей его страны.

     Наконец-то утро.
     Содрогнулся от промелькнувшего «видео», выбросил его из памяти и, покинув зигзагообразное сиденье, двинулся на улицу Аргайл (Argуle Avenue) города Лос-Анджелеса. К церкви Покрова Пресвятой Богородицы у подножья Голливуда, за что ее и выбрал из указанных в справочнике трех «наших» храмов.
     Снова наудачу. Но на этот раз она с ним: двустворчатая дверь отворена, входят люди.
     Пропустил вперед себя даму, чтобы вслед за нею проникнуть внутрь здания, отдышаться. Подъем в гору был хоть и не очень крут, но после вчерашнего «автостопа» Сан-Диего – Лос-Анджелес и еще одной сидячей ночи, теперь уже на вокзале, – отнял остаток сил. И нервы: на ступенях перед зарешеченным домом заметил спящего мужчину, борода торчком вверх, – эх, не это ли и его ждет нынче вечером?
     Хороша будет картина: знаменитый Голливуд и на камнях – он под теплой курткой, с чемоданом и кейсом в головах.
     Дама, повязав голову газовым, с золотой нитью платком (такие верхом приличия считают носить уважающие себя женщины в глубинке России), прошла через длинную террасу с крашеным дощатым полом и вошла в церковь.
     Вслед за нею протиснулся он.
     Открывшаяся картина – прозрачный простор купола, иконостас, горящие свечи, голоса хора и молящихся, аромат ладана – вмиг захватила, притянула, пробудила в душе магические силы. Поставил чемодан с наброшенной курткой и кейс у стены, распрямляясь, заметил, как от свечного ящика при входе к нему двинулся, приступая на одну ногу, пожилой длиннолицый джентльмен в светлой рубашке без галстука. Глаза его, немного навыкате, строго и в то же время участливо смотрели на вошедшего.
     – Вам лучше перенести вещи в другое место. Идемте.
     Речь чиста, интонация неуловимо вкрадчива (признак языкового аристократизма!). Вышли во двор, завернули на террасу, спустились по примыкавшим к ней ступеням в расположенное уровнем пониже помещение.
     – Классы приходской школы, – бросил шагавшему вслед за ним гостю. – Уроки уже кончились, войдемте в этот аудиториум. – И распахнул дверь одной из комнат. – Будете уходить – защелкните английский замок. От лиходеев. Бывают этакие. Ключ у меня имеется.
     И ушел, с осторожностью ступая по плитам дорожки.
     Потрясенный мгновенной простотой добра, скиталец буквально выронил вещи из рук. Опомнившись, повесил на плечики куртку, стащил с ног тяжелые зимние ботинки, спасавшие от холодов в Москве и превратившиеся в жаровни здесь, в мартовском зное Калифорнии.
     Достал из чемодана жесткое вафельное полотенце, смочил один его конец под краном и, с неописуемым наслаждением растерев мокрым и вытерев сухим его краем ступни, на-тянул припасенные для гостиниц тапочки. Теперь он был готов жить.
     Снял пиджак, серую полушерстяную водолазку, облачился в рубашку с коротким рука-вом. Теперь он был готов действовать.
     Извлек из кейса бумагу, ручку, очки. Теперь он знал, что делать.
     В секунды составил и написал объявление о поиске временного приюта, предложив милосердцам, готовым предоставить таковое, тут же приписать номер телефона. Вышел.
     Спустил защелку замка, убедился, что дверь заперта, и, при-
шпилив по пути объявление на отведенный для этого стенд, висевший невдалеке от «аудиториума», вернулся в церковь.
     Служба продолжалась.
     Староста стоял за свечным ящиком, на его появление лишь поднял и опустил голову.
     Неудержимо хотелось сесть, нет, лечь, но он встал среди прихожан, ловя старорусские слова службы в американоязычном Лос-Анджелесе. Глаза и сердце плакали…
     Значит, все как надо?
     Постижение мира веры продолжается? Выходит, не все сделанное и пережитое им за эти дни было бездарной тратой денег, времени и сил?
     В церковь входили люди: женщины, старцы, молодые мужчины. Большинство присоединялось к молящимся, стоявшим в правой половине храма. Некоторые, лет преклонных и кто немощен, садились на стулья, рядами расставленные в его левой части.
     Он молился и чувствовал, как окрыляется внутренне. Каждой клеточкой ощущая, что защищен, для ОнО недосягаем.
     ОнО оставило его еще в Сан-Диего после разговора с отцом Гедеоном. Уже тогда понял: ОнО боится дорог, не переносит движения вперед. Да, ОнО может догнать, но только когда ты остановился.
     Он познал это на собственном опыте.

     Улицы Сан-Диего. Не по сезону жарко.
     По чистым тротуарам шагает белый седовласый мужчина с вещами в руках и утеплен-ной, перекинутой через плечо курткой. У редких, улыбчивых и настороженно участливых прохожих, в основном латиноамериканцев, мужчина выспрашивает дорогу на Лос-Анджелес.
     Нет, не автобусом. И не поездом.
     Автостопом.
     Далеко? Сейчас это не принято? Водители опасаются брать попутчиков после TV-триллеров о дорожных маньяках-убийцах. Но что делать? Надо. Надо!
     О’кей. Надо – значит, надо. Подробно объясняют.
     Часа через полтора поисков мужчина выходит к широкой авто-трассе, сгружает с себя поклажу, вынимает из кейса лист бумаги, пишет на нем Los Angeles и, встав на обочину, протягивает его навстречу потоку машин.
     Видно, что стопорит он попутку обреченно, безо всякой веры в удачу. Но уже через пятнадцать минут возле него тормозит какой-то грузолегковой «Мерседес» с усиленным трубами каркасом вместо капота. За рулем молодой, как таких называют в России, «качок», в джинсовке без рукавов, с цветными наколками от запястий до бу-гристых плеч. Он подхватывает протянутые чемоданы (вещей не ожидал, на секунду озадачивается), запихивает их вместе с курткой за какие-то ящики и тросы у себя за спиной и срывается с места.
     – Not exactly to Los Angeles, but to that direction (Не совсем до Лос-Анджелеса, но в том направлении), – произносит он, объясняя, что едет в требуемом направлении, но не до Лос-Анджелеса.
     – Far from? (Насколько далеко?) – уточняет пассажир.
     – Forty miles (сорок миль), – отвечает мужчина. Больше за всю дорогу – ни слова. Но мчит молчун лихо. И высаживает попутчика там, где удобно ждать следующую машину.
     – Вуе! – и улетает в лабиринт дорожных развязок навсегда.

     После причастия вместе со всеми вышел во двор храма.
     Примыкавшая к нему площадка сплошь заставлена раскаленными на солнце автомо-билями. Другая, ярусом ниже, расположенная на том же уровне, что и аудиториумы, представляла собой трапезную под открытым небом с двумя рядами длинных столов и прикрепленными к ним скамьями.
     За те из них, что были укрыты в тени деревьев Голливудского холма, уже рассаживались с подносами.
     – Откуда вы прибыли, уважаемый господин?
     Вопрос исходил из уст дамы почтенных лет, естественно, совершенно незнакомой, чему «уважаемый господин» – свои – они везде свои! – ничуть не удивился, кратко изложив, кто, зачем и как здесь очутился. Вопрошавшая понимающе кивнула головой, также повязанной газовым платком с золотой нитью.
     – Из России, без средств, без крова. Ясно. Мне церковный староста на вас указал, мой муж. Он подойдет сейчас.
     Постараемся посодействовать. Но прежде пообедаем.
     Двинулись в сторону трапезной.
     – Вы говорите, добирались сюда автостопом?
     – Еще каким!
     И кратко, штрихами обрисовал гонку с украшенным цветными наколками юношей, с которым стартовал. И поездку со вторым, подхватившим его после часа ожидания, когда он собрался уже было приискивать себе ночлег где-нибудь на берегу Тихого океана. О том, что по контрасту с первым – этот оказался человеком словоохотливым.
     Что звали его Мэйли (можно Мэл), что спешил он на свидание с девчонкой и уже в четыре пополудни должен звонитььв ее дверь, а если бы не это, он обязательно промчал оставшиеся до Лос-Анджелеса сорок семь миль и доставил бы до места.
     Об одолении дорогой пресловутого ОнО умолчал. Просто сказал, что, мчась по трассе с этим парнем, чувствовал себя вполне счастливым, потому что ощущал в нем нечто настоящее – ту жажду единения, которую знал в себе и искал в других. Как узнав, откуда он, заявил, что любит Россию, и с сияющим лицом пропел: «Ka-lin-ka, ka-lin-ka, ka-lin-ka moja-a-a…» А в ответ услышал: «I’ve come from Alabama, I’m lay down… (Я пришел из Алабамы…)» и, коне-чно, «Jingle bells…» – типа нашей новогодней елочки – песни в стиле кантри, которые еще студентом гость США выучил, чтобы поражать однокашников (и однокашниц) своей американской крутизной и немножко – для тренинга произношения.
     Как тот стал угощать его обедом, а он отказался и попросил лишь холодной колы, что было сделано вполне охотно.
     – Так вы не имеете здесь никого знакомых? – услышал он неповторимый голос подошедшего к ним церковного старосты. – Я покажу вам того, кого вы знаете. Слышали вы об актере, господине Нахапетове? Он с его американской женой доставляют прихожанам свежую выпечку.
     – Не знаю, какой это бизнес, – подхватила жена старосты, – но они имеют деньги, которые отдают детям. Вы знаете, да? Они забирают из России детей, больных церебральным параличом, и лечат их в американских клиниках.
     Благослови их Господь.
     – Если бы так делали другие русские, Россия была бы самой великодушной державой и не понесла бы таких страданий, – заключил супруг дамы и добавил: – Вот господин Наха-петов, взгляните.
     И впрямь: это был создатель образа романтического, размышляющего, благородного и ревнивого героя, запомнившегося по кино.   С тем же узнаваемым ликом, в джинсовой робе, несущий объёмистый лоток с подрумяненными жареными пирожками. Поставив его на стол возле огромного термоса с табличкой «Кофе», отправился за еще одним, потом еще и еще.
     Приостановился, отирая со лба пот, с кем-то заговорил.
     – Узнаете? – вопросительный взгляд старосты на москвича.
     – И что? – мимикой тот в ответ, сделав, однако, несколько нерешительных шагов в сторону Родиона. Но тут же был подхвачен под локоть и подведен к актеру.
     – Господин профессор из Москвы. Вас знает.
     Нахапетов, дружески улыбнувшись, крепко пожал протянутую руку оробевшего «господина профессора», пробормотавшего, что знает и ценит его по фильмам, наслышан о приглашении в Голливуд, съемках в нескольких картинах знаменитой студии.
     – Не очень удачных притом, – без каких-либо эмоций подхватил Нахапетов. – Потом сам попытался снять, не получилось. Нашел себя вот в этом, – кивнул в сторону лотков.
     – Но в России вас помнят, любят, знают о милосердных делах – помощи неизлечимо больным детям, – он, с жаром, – актеру.
     – Господин профессор оказался в затруднительном положении, – вмешалась жена старосты. – Нет ли у вас для него свободной комнаты на некоторое время? Вы ведь воз-вращаетесь в Россию? Или остаетесь? – она, с чуть заметной тревогой.
     – Конечно, непременно домой, самолет… через десять дней. Но ни в коем случае… но не хотел бы стеснять… Его извинения, однако, Нахапетов остановил своими.
     – Ко мне отец прибыл. Именно прибыл – с посудой, пиалами, чайниками, таганом, халатами: восточный человек, сами понимаете. В доме не повернуться. Рад бы, но…
     Его окликнули. И, извинившись, Родион Нахапетов под-
хватил сразу несколько пустых лотков и скрылся вместе с ними за калиткой храма.
     Церковный староста развел руками, жестом пригласил к столу, за которым супруга уже расставляла и наполняла из супницы тарелки.    Опустошая свою, он сообщил о пристроенном на церковном стенде объявлении с просьбой к соотечественникам приютить его на время… Вон сколько их обедает здесь под кровом весенней листвы.
     Супруги, однако, его оптимизма не разделили. И оказались правы. Объявление осталось незамеченным и во время службы, и по завершении трапезы. Вновь настигло ОнО?
     Когда последние машины покинули плавившуюся от жары стоянку подле храма, отлучившиеся с извинениями по делам его почтенные покровители появились и с явным облегчением сказали, что ему повезло. Что, переговорив с владельцем пансионата имени святого Иоанна Кронштадт – для престарелых русскоязычных американцев, – выяснили, что на данный момент в нем имеется свободная комната, которую – а также возможность столоваться – начальница пансионата согласилась безвозмездно предоставить господину профессору как раз на десять дней.
     Почему-то он знал, что нечто подобное должно было случиться, – ОнО повергнуто. В храме. Перед лицом этой церковной обители и семейной пары. Так должно быть. Так будет! Уверенность вселилась в его сознание. И потому без удивления, как должное, он воспринял слова церковного старосты о том, что ему вполне по пути подбросить господина профессора до пансионата на улице Серрано (Serrano Avenue). И, укладывая свои вещи в багажник добропорядочного «Линкольна», не вздрогнул, когда почувствовал какое-то шевеление в области нагрудного кармана, в котором
вдруг оказалось две зеленые десятки, и услышал слова его все понимающей супруги:
     – Покушаете сегодня – стол с завтрашнего дня.
Со вкусом погрузившись в авто, церковный староста опытной рукой повел машину по многополосной трассе.
     – Всегда получаю удовольствие за рулем, – произнес, молодея на глазах.
     – Господин профессор добирался до Лос-Анджелеса на двух попутных автомобилях, – сообщила ему супруга.
     – На трех, – поправил седок даму. – На двух легковых и на фургоне. Добрался до самой Юнион-Стейшн – удачно добрался.
     Супруги в сомнении покачали головами.
     Промолчал. Не стал рассказывать о последнем отрезке пути, чтобы не волновать своих чутких опекунов. О том, как, осмелев после двух столь успешных бросков, вышел прямо на обочину скоростной трассы, прилепил к фонарному столбу листок с крупно выведенными на нем буквами LA (по совету Мэйла – заметнее, а куда – ясно каждому) и как уже через пару минут подрулил «Мерседес» с голубым значком на двери и вышедший из него двухметровый полисмен обрушил на него поток непереводимых звуков, усадил в машину и куда-то повез. Как пассажир таки уловил из непереводимого речевого потока полисмена: выход к фривею пешехода является грубым нарушением правил дорожного движения, но что везет блюститель порядка его не в кутузку, а к отелю, ибо поверил, что он тот, за кого себя выдает, и оказался в неправильном месте по незнанию – в России фривеев – трасс без ограничения скорости – нет.
     Не рассказал о том, как ждал более двух часов новую оказию, покуда его не подобрал фургон, за рулем которого был юркий, улыбчивый «макаронник» (он так и отрекомендовался, стало быть – выходец из Италии). Как, устроившись на сиденье рядом с ним и извинившись, вытащил бутерброды (остатки роскошного фуршета после ярмарки социологистики), нечаянно накрошил себе на колени и стал смахивать крошки, а водитель вдруг начал помогать ему. Как отстранил его руку, в движениях которой уловил некий неприличный намек и потянулся за своими чемоданами, но был остановлен и оставлен в покое, правда лишь на короткое время, так как потом водитель стал рассказывать, что он и женат, и имеет троих детей,
стал приглашать в гости и так продолжалось до самого Лос-Анджелеса.
     И, надеясь на победу до последнего, доставил его прямо к Юнион-Стейшн, откуда он пять суток назад отправился на конференцию в Сан-Диего.
     Не стал описывать и то, как, отвязавшись от «макаронника», обосновался здесь на одном из сидений сдвоенного зигзагообразного кресла в зале ожидания: злополучный чемодан – сбоку; кейс с курткой – на сидении рядом.
     И как успел приметить на соседних креслах нескольких мексиканцев и одного афроаме-риканца, спокойно, в сидячих позах дремавших, а в глубине зала – бодрствующего поли-цейского.
     Как выдохнул: все. И впал в забытье.
     Не делился и тем, как ночью, несколько раз выкарабкиваясь из обморочного провала, опять листал телефонники и нашел-таки адреса не одного, а целых трех православных храмов. И выбрал тот, что на улице Аргайл, расположенный неподалеку от трескливого Голливуда. И как отправился туда внутренне готовый к исходу, подобному случившемуся в Сан-Диего.
     Но это он сказал вслух:
     – Как удачно и счастливо для меня здесь все сложилось!
     – Сам Господь Бог привел вас в наш храм, а не на Мичелторена, – сказала супруга старосты.
     – Почему?
     Вместо ответа прозвучал вопрос:
     – Как же вы добирались ко храму, с вещами, без цента в кармане? Это так далеко от Юнион-Стейшн.
     А уже как опытный автостопщик:
     – Сориентировался в направлениях движения, вышел к нужному перекрестку, выставил навстречу потоку машин табличку со словом HOLLYWOOD и скоро был подобран хлебо-возом, водитель которого, толстый, седокудрый и улыбчивый чернокожий, не только под-бросил его до улицы Аргайл, но и снабдил буханкой ароматного, горячего шоколадного хлеба.
     – Да, простой люд в Америке еще не заелся. А в России как?
     – Так же и в России.
     Машина свернула во двор уютного одноэтажного кирпичного здания, окруженного козырьком-навесом, в тени которого сидели в плетеных креслах несколько пожилых джентльменов.
     Это был пансионат.

           5. Приют упования

     Во дворе пристанища для пожилых стоит мужчина в летах с красными, воспаленными глазами. Светлая, с коротким рукавом рубашка его взмокла от пота. Он растерян и взволнован: то приглаживает рукой седины, раздуваемые горячим ветром, то прикрывает ею голову от палящих лучей, то прощально взмахивает вослед отходящему «Линкольну». Несколько господ, сидящих на террасе, наблюдают за ним, впрочем, без особого интереса.
     Когда машина скрывается за воротами, мужчина, шатаясь, идет внутрь помещения, отпирает дверь одной из комнат, с закрытыми глазами стягивает с себя взмокшую одежду и падает на аккуратно застеленную, чистую постель, уснув, видимо, раньше, чем коснулся ее.
     Среди ночи пробуждается. Шарит рукой по стенке, натыкается на выключатель. Вспыхнувшее бра разливает по комнате мягкий зеленоватый свет. Морщась, тянется к кейсу, открывает, извлекает таблетки и принимает одну, заглатывая со слюной.
     Голова? Сердце?
     В углу на тумбочке телевизор, пульт под рукой. Включает. Щелкая переключателем, находит англоязычную программу. Несколько минут наблюдает за происходящим на экране, где тысячеликий зал скандирует вслед за ведущим что-то пафосное, – некоторые из слушателей плачут.
     Выключает передачу. Поднимается, осматривает жилище.
     В небольшой комнате со шторой-жалюзи деревянная кровать, свисающий к подушке крученый шнур настенного телефона, письменный стол, пара кресел, напольная ваза-светильник, небольшой емкий шкаф со множеством выдвижных ящиков. В мини-прихожей вешалка-ниша для одежды. Напротив – туалетная комната с тремя махровыми поло-тенцами: большим, средним и размером с салфетку. Д;ша нет.
     Вспоминает: директриса, знакомя с апартаментами пансионата (обеденный зал, комната отдыха, она же – молельня с крошечным алтарем, директорский офис, прачечная, сушилка с горой чистых полотенец, душевая комната), объявила – мыться можно в любое время.
     Прихватив необходимое, отправляется в душ. Некоторое время осваивает систему плавного перевода холодной воды в горячую и обратно. Моется, наслаждаясь сменой темпера-туры струй и в конце концов обрушивает на себя максимально холодный поток.
     – Справлюсь! – произносит.
     Возвращается в комнату.

     Восприятие себя со стороны здесь – не журналистский прием. Так было.
     Первый раз с ним это случилось, когда плутал по улицам Сан-Диего и вдруг неведомо как увидел себя шагающим под кипарисовыми и лимонными (со спелыми плодами!) деревьями. Отчетливо различил: челюсти сжаты, подбородок вскинут, на губах страшная (а был уверен – приветливая) улыбка.
     Теперь вот здесь.
     Раздвоение личности? Способность к удвоению, открытая Кастанедой как раз на калифорнийских плато?
     Скептически ухмыльнулся. Вероятнее всего, сброс психики вследствие недосыпания. Что там, в Сан-Диего, что здесь, в пристанище для пожилых, куда прибыл на предельно-волевом импульсе и где провел десять навсегда запомнившихся, хотя не безмятежных дней.

     Обед.
     Два десятка дам и господ всех возрастов не торопясь вкушают «эксклюзивные», приготовленные с учетом их запросов блюда. Вон за соседним столом «белоэмигранты», истор-гнутые из Отечества в 17;22-м годах. Подальше – заброшенные взрывной волной 41;45-го годов. Тут же диссиденты, высланные в годы зачисток 70;80-х, а также прибывшие недавно в погоне за американским благополучием.
      И среди них – он. Раскаленный булыжник, метеорит, плюхнувшийся в тихое озеро. Пришелец из развороченной, распахнутой России, выброшенный на трассу «гостеприимной» Америкой. Предмет недоуменных обсуждений обитателей пансионата.
     Мини-сенсация.
     Этот господин из Москвы? Выступал с докладом в Сан-Диего? В чем он хотел убедить США? В неизбежности духовного взлета России? Издать книгу? Она бестселлер?
     Но что, кроме профита, может здесь интересовать кого-либо?
     Отношение друг к другу вежливо-враждебное. За столом разговоры о супах (мой гамбо нынче с французским артишоком, а ваш?), курочке (филе бигуса, наверное, из Айовы…), пудинге (клубника буквально дышит, наверняка утреннего сбора). За ними скрытое напряжение неразрешенных противоречий, темная аура неубывающей обиды.
     Что-то тягучее, взаимоприлипчивое.
     Об их серьезности уже при вселении предупрежден на ломаном русском директрисой-грузинкой, эмигрировавшей еще из «Советов».
     – Убедительни просба к господин профессор в разговор с постояльдци крайне остороно касат тема русскa монархия и православни церков. Случайно можете оказаться при-чина большой раздор, отри-цательни эмоции. Мы стараем оберегат эти достойны люди от вспышка стари неприязни. Очен терпимо отнеситес к их странни вопросы и резкий замечани.
     Не владеет языком или обамериканилась?
     Бог с ней.
     Длинный, чистый коридор пансионата. Навстречу достаточно крепкий, быстрый в движениях, с юношеским румянцем на щеках джентльмен под девяносто в темно-синих шерстяных брюках на подтяжках, такой же сорочке, без пиджака. Приветствие взмахом руки. Два-три вопроса: откуда, как зовут и:
     – Храм посещали? На Аргайл? На Фаунтена? На Мичелторена? Идите на Аргайл или на Фаунтена: храма два – церковь одна. Настоящая. Христова.
     – А та, что на Мичелторена?
     – Та под красными, под сатрапами. На Фаунтена и на Аргайл – церковь Христа. На Мичелторена – aнтихриста. Дух не свят. Не почувствовали?
     Речь отрывиста, голос высокий. Почти фистула.
     Через час или на другой день, неделю спустя, диалог повторяется слово в слово.
     На веранде в прямой позе, положив руки на колени, сурового-мрачного вида пожилой мужчина в строгом костюме, с редкими седыми прядями на голове. Обуреваем тем же, оценки диаметрально противоположны.
     – Нас перестанут уважать, если не прекратится это срамство. Насмешили всю Америку. В одном городе две православные епархии. Они, видите ли, не признают главенства Московской патриархии. Где логика? Допустимо ли, чтобы зарубежная православная церковь была отчуждена от русской паствы? Ну и что, что Патриархия благословила большевистскую власть. Всякая власть от Бога. К тому же сейчас ситуация переменилась. Время собирать камни. Для чего этот раскол?
     То же самое завтра, через день, пять…

     Пришел в себя – отоспался, насытился на третий день.
     Нужно думать, как возвращать долги. Попытаться «продать» рукопись? «Она бестсел-лер?» Увы, нет. Подработать на подхвате? А можно?
     Обнаружил в библиотеке пансионата мини-зал, книги в свободном доступе, на нашем, могучем и великом – и русскоязычный еженедельник «Панорама». Позвонил.
     – Книга о Христе? С иллюстрациями? Приносите.
     С новой, хотя едва тлевшей надеждой пошагал по улицам Лос-Анджелеса – самого пространного в мире города.
     Через полтора часа обмен рукопожатием с улыбчивым кудрявым джентльменом в комнате с огромным квадратным столом:
     – Оставьте. Нужно смотреть.
     Подумав, выложил рукопись на стол.
     – Могу без опасений?..
     – Что похитим? – кривая ухмылочка кудряша. Разворачивание перед скептиком подшивки газет со столбцом имен. – Замглавного. Имею честь. Слово порядочного человека. Звоните.
     Да, он не перестал надеяться. Даже тогда, когда, не дозвонившись в «Панораму», вновь отшагал полтора часа туда и столько же обратно. «Порядочного человека» на месте не было, о рукописи никто не имел ни малейшего представления. Все спешили, от разговоров уклонялись, собирали и упаковывали в большие картонные коробки редакционное имущество.
     Засомневался, узнав, что редакция переезжает на окраину.
     «Аренда, сэр!»
     Вновь ОнО? Подставило подножку на пути к обнародованию рукописи здесь, в городе, где всесильно, вне храма? Иначе как объяснить, что она оказалась в таком месте и именно в тот момент, когда все валится в кучу, смешивается, задвигается, перемещается?
     Короче, труда своего ему больше не видать. Если, конечно, он не будет опубликован под невесть чьим именем!
     «Нет, не позволю торжествовать темной силе!»
     Узнал новый адрес журнала.
     Через день еще один бросок в «Панораму» по нескончаемой Голливуд-авеню с затмевающими один другой кинотеатрами, аллеей Славы под их стенами с именами, а кое-где – отпечатками ладоней и подошв на распластанных звездах. Вон Фрэнк Синатра, Джейн Форман, а там Джон Леннон. Ого, и Поль Робсон, ну и, понятно, Марлен Дитрих и Мэрилин Монро. Ага, Чаплин! И еще, и еще. Сколько же их – километры!
     Здорово придумано!
     В отличие от его затеи с «Панорамой». Теперь уже пять часов марша до ее нового окраинного адреса. На входе охрана, коды, строгое «Входа нет (No enter)». «Порядочного чело-века» в редакции не сыскать, почти крик по селектору:
     – Что вы нервничаете, через неделю распакуемся – все найдется.
      – Через неделю я буду в Москве…

     Зной. Постояльцы пансионата, всяк сам по себе, каждый отдельно от других, млеют под широким навесом террасы в легких креслах-качалках.
     – Господин профессор из Москвы, – сипло-зычный зов статного пожилого мужчины, расположившегося в одном из них. Рядом инвалидные ходунки – видел, как он, тяжело опираясь на них руками, передвигается по пансионату. –
     Можно любезно пригласить вас…
     Поклон. Жест-предложение занять пустующее рядом кресло.
     – Доводилось ли вам держать в руках, уважаемый господин профессор, историю государства Российского… в стихах? – громко, с подъемом, он – подошедшему. И, не ожидая ответа: – А хотели бы вы, господин профессор, узнать автора сочинения? – Звучат незнакомые имя и отчество. – Мой батюшка. Прошу любить и жаловать.
     Что-то похожее на попытку приподняться и поклониться.
     – В свое время пользовалась не меньшей популярностью, чем трактат Николая Михайловича Карамзина. Замечена самим императором.
     Интонации достоинства, сдержанные, однако твердые, неоспоримые. И тут же без какой-либо связи со сказанным:
      – А вы, стало быть, прямо из Златоглавой, без каких-либо ограничений, запретов – и в Америку?.. С целью?
     Еще одно очередное объяснение, зачем он в Лос-Анджелесе, в силу каких резонов меж-континентальная Тихоокеанская ассоциация интересуется процессами, происходящими в посткоммунистической России, о которых – в частности, о переживаемом религиозном ренессансе – он старался поведать слушателям собранной названной ассоциацией в Сан-Диего, а обосновался здесь, в пансионате потому-то и из-за того-то.
     – Хотели напечатать книгу? Об Иисусе Христе? Вы диссидент? Никогда не были? Состояли в большевицкой партии? Вышли при перестройке? Значит, дела в матушке-России уже так далеко зашли? В самом деле, люди распрямляются, раскрепощаются?
    Слушатель впечатлен. Перед ним во плоти – носитель новой России, воплощение долгих скорбных ожиданий патриотической эмиграции; живой, улыбчивый, динамичный. Рассказчик, в свою очередь, удивлен вниманием, отстраненноострой причастностью престарелого, обездвиженного, осанистого сударя к событиям некогда исторгнувшей его страны.
     – И вы имеете с собой рукописный экземпляр вашей книги?
     – Увы, похоронен журналом «Панорама», неосмотрительно переданный ему на ознакомление. Только электронный вариант.
     – Его можно будет увидеть, прочитать?
     – В здешней библиотеке, на компьютере. Желаете? Скачать не проблема. На память…
     Сделав защитный – от солнца – жест рукой, визави ему:
     – Передвинемся поближе к барьеру. Печет…
     Помог подняться, переставить свое и его кресла вплотную к ограде веранды, сделать несколько шагов опиравшемуся на ходунки старцу, аккуратно приземлиться на новом месте.
     Пять бессловесных минут. Переход отнял силы?
     Вдруг мужчина, слегка наклонившись, тихо, будто таясь:
     – Я помогу вам.
     Неподвижное, недоуменное лицо «господина профессора из Москвы».
     – Если вы позволите. Только прошу вас не воспринять это как… подаяние, как милость. Это… Я обязан сделать это. Как приверженец России, давно искавший способ быть полезным. Для нее. Для вас. Мы… я… в долгу перед ней, перед вами. Я искал возможность сделать это наверняка. Не было благоприятного случая. Теперь, когда вы здесь… Я хотел бы внести малую лепту… финансовую.
     Доходящий до сознания «господина профессора» смысл сказанного вызывал естественную реакцию отторжения.
     – Нет-нет! Ни в коем случае! Это исключено. Простите.
     Спасибо!
     Не услышал? Игнорирует?
     – Я подарю вам тридцать тысяч долларов, не откладывая, завтра же. Прошу, господин профессор, предоставить мне возможность сделать это… Исполнить долг, испытать чувство удовлетворения…
      Отказаться? Но…
      Но как, если веришь, что все от Бога! Если веришь в судьбу! Это она привела его в пансионат, свела с человеком, предоставляющим ему шанс разом решить все проблемы, компенсировать все пережитые невзгоды.
    Глубочайшая благодарность, сердечный поклон! Ни при каких обстоятельствах он, крепкий, здоровый мужчина, отец семейства, не ответил бы согласием. Обеспечивать себя, свою семью – его забота. И если бы он мог принять столь щедрый дар, то только как благотворительный взнос для издания книги о духовных исканиях человека сегодняшней Рос-сии, восхождении к православной вере через постижение личности Иисуса Христа. С условием обязательного указания на обложке книги имени того, с чьей личной финансовой поддержкой она издана, – русского человека, гражданина США, всегда остававшегося подлинным сыном своего отечества.
     Сдерживая рвавшиеся наружу эмоции, насколько можно спокойнее и внятнее ответствовал благотворителю.
     Старческое лицо пансионера помолодело, в глазах слезы.
     Руки мужчин сошлись в крепком пожатии.
     – Завтра вызываю душеприказчика. И покончим с делом. Разом. Теперь мне нужно отдохнуть. Помогите.
     Неужели это случилось! Это не сон? Он одержал победу над вихрями противодействия?
    Рухнув на застеленную постель лицом в подушку, не снимая одежды, счастливчик пыта-лся осмыслить неожиданный поворот судьбы.
     Это чудо!
     Одна за другой накатывающие волны ликования, штормы мыс-лей о торжестве над окончательно растоптанным ОнО, безграничных перспективах, открывшихся перед ним.
     Не без участия Высшей Воли.
     Очевидно и явно!
     Неожиданный резкий звонок настенного телефона.
     Кому? Не ему. Он – абонент-невидимка. Законному обитателю, так вовремя отправившемуся для укрепления здоровья в профилакторий и великодушно предоставившему комнату московскому скитальцу.
     Ответить? Нет. Не надо.
     Итак, о чем это он? Да, об открывшихся возможностях.
     Звонок не прекращается. Минута, три. Нет, это уже перебор!
     Снял трубку.
     – Почему ви не отвечает? Я знаю, ви в номер. Подойдит ко мне. В офис. Скоро, немедлени!
     Узнал низкий, грудной голос, растянутые англо-ударные интонации директорши пансионата, эмигрировавшей (поведала еще при первом знакомстве) из Тбилисского Сабуртало – некогда места его трехгодичной армейской службы.
     Осторожно открыл дверь кабинета.
     – How do you do, – поприветствовал угождая, по-английски, – еще при вселении почув-ствовал ее желание казаться американкой.
     Бледное лицо, прямой греческо-грузинский нос, нервно раздуваемые ноздри. Путая падежи, окончания, ударения в словах, сидящая за оснащенным неведомой аппаратурой техногенным столом директриса – ему:
     – Я не могу просит ваше прощени, господин профессор, за беспокойство. Я обязан, как ответствени лицо за благосостояне наш учреждений, сказат… спросит, кто вам дал право обирать наши уважаемый клиенты?
     О чем это она?!
     Та, не снижая напора, продолжала, пригвождая его каждым словом:
     – Мы хорошо в курсе етих приеми: давит на психика, пробудждит жалост, визват слези: ми – бедни, ми – несчасни, у нас нет товари, вещи… Чтобы наши сердечни, чуствителни господа клиенти достават и открыват свои кошелек для вас…
     Частое дыхание, вздымающаяся от волнения грудь.
     – Мы ни за что не допустим ета. Мы зашищат их сбережени. Ми заботимся об наш пансион. При условии кончина клиент их капитал поступат на поддержка и обслуживани наш учреждени!
     Глоток воздуха.
     – Мой настоятелни требование: ни в каком случай, болше ни раз не беседоват с этот господин, не получат от него тридцат тысяча долларз. Душеприказчик ета ми будем предупреждат. Вам запрещает из-за ета приближаться ближе пять шагов к нему. Никогда! Если ви нарушат етот, ви немедленно уходит из пансион на улица… Ви меня понимали, господин профессор, я надеюс?
     Заторможенно выслушав тираду, не располагая мизернейшим правом перечить поклепу, делано невозмутимо – ей:
     – Я вас понял. Но все же… поскольку вы… полностью в курсе состоявшейся беседы с вашим уважаемым клиентом, вы наверняка знаете («подслушивали и услышали»), что не я инициировал ее, я… был приглашен к ней, что… ни коим образом, как вы выразились, на жалось не бил, никаких средств ни у кого не просил, более того, когда они были предложены, отказался от них и только после настоятельно высказанного желания сделать что-то полезное для России согласился при одном условии – средства будут направлены в интеллектуально-культурную сферу, на издание книги об Иисусе Христе, и имя благотворителя при публикации будет открыто указано на обложке. И деньги эти будут не присвоены кем-либо, а обращены в дело духовного просвещения и развития.
     Выговорился. Умолк.
     Ни цвет лица директрисы-грузинки, ни его выражение, ни тон не переменились.
     – Я вами все сказал, уважаеми гост… Ви свободный, господин профессор.
     Стало окончательно ясно: ОнО било не по нему – по рукописи.
     Оставшиеся – четыре! – до отъезда в аэропорт дня он, во имя торжества свободы личности и прав человека благословенной Америки, еще издали завидев своего переставлявшего ходунки, ничего не подозревавшего благодетеля, шарахался куда подальше от летевших вдогонку призывов:
     – Господин профессор из Москвы, будьте любезны!
     Ничего не подозревавшего? Замороченного директрисой, душеприказчиком? Сего «уважаемый господин профессор из Москвы», неукоснительно выполнявший категорическое требование «пяти шагов», не узнал.
     Вскоре, впрочем, захлестнутый волной новых, еще более острых и ярких американских впечатлений.

           6. Хрустальный град на холме

     Еще один назойливый звонок настенного аппарата.
     Грузино-американка? Теперь что?
     В трубке напористая русская – откуда, кто, как? – речь, нежданно -негаданно вновь вве-ргнувшая в атмосферу передряг злополучной Тихоокеанской социологической ассоциации с ее «Религией в посткоммунистическом обществе».
     – Старик, это Борис. Между прочим, руководитель департамента социологии здешнего университета. Привет, коллега. Да-да, по конференции. Да, был, участвовал. Здорово ты им врезал. Болгарину и венгру. Молодец! Тут это не принято. А ты – шарах! Отлично. Как нашел тебя? Вспомнил твой глас в пустыне. Что без жилья и еды. Где тебя ловить, как не в пансионе? Все просто. Я тебя забрать хочу, к себе, в гости. Ты как? Все, старина, еду!
     В гости? Только-то… Ну, в гости так в гости.
     Несколько минут для «добро» директрисы на отлучку, договорённости с привратницей отпереть-впустить после двадцати трех, четверть часа лета по шикарной трассе в «Форде» последнего выпуска («Все на электронике», – Борис хвастливо, указуя на приборную панель) – и авто сворачивает под указатель «Бель-Эйр (Bel Air)».
     – Город миллиардеров, – Борис – пассажиру, с оттенком горделивости, подкатывая и то-рмозя у особняка с четырьмя колоннами, обнесенного разноцветными валунами. –
     А вот и мой… приют.
     На ступенях здания улыбающаяся миловидная молодая дама, приветно простирающая навстречу гостю руки.
     – Приобними. Мы тут практикуем русские… обряды, – шепчет Борис, слегка подталки-вая визитера вперед и представляя встречавшую: – Моя половина, Екатерина Станисла-вовна, во своей красе, – и, чуть приподняв тон: – С днем ангела, ваше величество, моя спу-тница и единомышленница! Согласно высокой воле, вас прибыл поздравить бескомпро-миссный профессор социологии, явившийся прямо из сердца российской столицы с хрус-тящими от свежести новостями.
     Вопросительное выражение лица гостя – именины, а подарок? – закрыто возложением на его плечи рук именинницы, слегка коснувшейся щекой его щеки.
     – Спасибо, судари! Ну, к столу! По русскому обычаю. К традиционному, хлебосольному московскому застолью. – И подхваченные ею под локти мужчины повлечены по мрамор-ным ступеням внутрь здания.
     «А всполоснуть руки?» – визитер жестами.
     – Конечно-конечно. Боря, покажи гостю нашу зеркальную умывальню.
     Театральная наигранность первых минут знакомства, приподнятость тона, вполне есте-ственная в подобных торжествах, оказались доминантой всего празднества, нарастая чем дальше, тем больше, проявляясь во всем и вся.
    Стол – овальный, покрытый расписной скатертью – не просто изобиловал яствами. Он ломился от множества сортов колбас, ветчины, красной и белой рыбы, той и другой икры, разнообразных деликатесов, сдобренных свежими и мочено-солеными овощами-цитру-сами, резаной и ветвистой зеленью, а также неведомыми приправами и соусами… Все в аккуратных, миниатюрных пластмассовых баночках. Глаголивших, вопиющих: мы не резаны, не  шинкованы, не приготовлены после напряженных ночных раздумий хозяйки о сервировке, мы не отняли ее драгоценного времени; мы из лучшего ресторана, мы самые пре-самые проверенные, самые пре-самые качественные, самые пре-самые аппетитные. Ам! Съешьте нас!
     – Готовить у нас не принято. Нет-нет, – уловив пытливый взгляд гостя и приглашая его садиться, произнесла Екатерина Станиславовна. Борис, вынув заранее откупоренную бутылку шампанского из стоявшего на отдельном столике ведерка со льдом, наполнил бокал хозяйки, а мужчинам – водки из извлеченной оттуда же бутылки с толстым квадра-тным горлышком и такой же пробкой.
     И с прежней интонацией и задором: – За нашу великолепную, неподражаемую царицу бала Екатерину Станиславовну, с днем ангела чествуя!
     – И за московского гостя! – та, с томной растяжкой.
     – Гип-гип-ура! Ура! Ура! – супруги вместе, поднимаясь с мягких кругло спинных сидений.
     Москвич последовал их примеру.
     Звон хрусталя, объятия, поцелуи. Разумеется, условные.
     И приглашение навалиться на заждавшиеся закуски.
     Ничего не скажешь: что вкусно, то вкусно! Хотя… Впрочем, нет. Вкусно. Особенно под дотошные расспросы именинницы о нынешней столице, Пушкинской площади, Арбате, Доме книги, Политехническом, демонстрациях, очередях в универсамы, о взрывах домов, станций метро, уличных бабочках.
     – Да, тяжело в России. Голодно. Мы с Екатериной Станиславовной долго не могли объ-яснить американцам, что значит жить бедно.   «Что значит „бедно“? – спрашивают. – Как это понять? У людей нет хлеба? Есть. Нет мяса, молока? Имеется. В магазинах ничего – в холодильниках все». Знаете, когда до них дошло, что такое «бедно» по-русски? Когда Ека-терина Станиславовна сказала, что в России едят… свеклу.
     – Да-да, именно так, – она, восклицая. – Именно свеклу!
     – То есть? – москвич ошалело. – Вкусно же! Отварная – да с подсолнечным маслом, безо всякой соли, а!
     – Вот-вот! – еще более высоким тоном Екатерина Станиславовна. – «Как, то есть, „едят“? – спрашивают. – Русские употребляют в пищу свеклу? В самом деле? Это точно? Вы не шутите?» – «Нисколечко, – уверяем, – истинная правда!» – «Ну, – говорят, – теперь понятно, что значит бедность…»
     Разрумяненные изысканным алкоголем, ресторанными закусками, говядиной по-стро-гановски, холодным сбитнем под ватрушки, в приподнятом состоянии духа, сияющие – они-то нет – свеклу… бр-р!.. ни-ни, они в порядке, – супруги демонстрируют гостю особняк.   По пути из комнаты в комнату делясь воспоминаниями, как им, ответственным чинам ЦК комсомола, сподобилось вовремя просечь складывающуюся в Союзе обста-новку и, предвидя его неминуемый крах, выхлопотать себе командировки в проклятую империалистическую Америку по обмену образовательными программами, благо-даря одной из которых удалось овладеть языком, снять у состоятельного белоэмигранта первой волны, страдавшего острейшей ностальгией, флигель, утолить его душевный глад созда-нием в доме обстановки и атмосферы в подлинно русском стиле, обеспечить полный душевный комфорт, за что он, в знак глубочайшей признательности, завещал им этот самый особняк.
     – Двенадцать студий. По-вашему – комнат. Но вы, коллега… – Борис взял гостя под руку. – Да, я слышал ваше воззвание к аудитории относительно ночлега. Но, надеюсь, вы поймете нас: принять постояльца в этой обстановке… нет ни малейшей возможности.
     Вот! Вот он, с первых шагов по особняку терзавший «коллегу» вопрос, – почему? В этаких хоромах, с двенадцатью «студиями», по-нашему, комнатами? Отчего не «забрать к себе», не отыскать для него уголок? Не сейчас – тогда, трое суток проторчавшему на диване отеля «У четы берез» и выдворенному из него полицейскими? Почему, Боря?
     Маскируя рвущееся наружу негодование под миной сосредоточенного интереса, слушал объяснение – не оправдание, деловое, трезво-аргументированное развертывание бывшим высокопоставленным комсомольцем логики. А где, где? Кухня, например: разме-стить кого-то там, где хранится пища, формируются блюда? Исключено! Так же, как в гос-тиной, в которой они празднуют встречу. Итальянский мебельный гарнитур, портьеры, картины, гобелены со всего мира, персидские ковры – место для ночлега? Единственно –
для интеллектуального времяпровождения. Как и библиотека. Да, отдельная студия. Но! Книжные полки, стеллажи, раскрытые книги с закладками. Или компьютерный класс, оборудованный оргтехникой? Или музыкальная комната с пробковым покрытием стен для чистоты стереозвучания?
     Или тренировочный зал, уставленный тренажерами? Или молельня с иконами, зажжен-ными лампадами? И уж, конечно, не место уединения с Екатериной Станиславовной, их альков, их спальня. Тем более – не плавательный бассейн… И т. д., и т. п.
     Увы, в голове владельца столичной «трешки» это не укладывалось. Да он в ней легко пристроил бы и Бориса, и Екатерину Станиславовну. И не где-нибудь, а в гостиной – она же библиотека, компьютерный класс, тренажерная, молельная и спальня. А сам, со своей Ленкой, устроился бы на кухне, на тахте-полуторке, тесноватой, но так сближающей!
     Нет, он не мог понять… Ну хоть тресни!
     И лишь с наступлением вечера, в завершение именин гостеприимной Екатерины Станиславовны, утолившей, каки ее супруг, ностальгический голод воспоминаний о Москве, устроивших прогулку по местечку Бель-Эйр, он начал постигать… вменяемость доводов Бориса.
     Вечер.
     Пространные, отдаленно стоящие один от другого дворцы с затейливыми башенками, маковками, вышками, крышами с множеством окон, солнечных батарей и разной аппаратурой на них. Массивные входные ворота украшены скульптурами – где львов, где слонов, где неведомых существ.
     – Вы сможете когда-нибудь иметь нечто подобное? – вопрос Бориса гостю, под сочувствующий взгляд именинницы.
     – !
     – То-то.
     В небе звуки вертолета. Винтокрылая машина, сделав плавный полукруг, приземляется где-то в недрах дворце владения, упрятанных за прочными решетчатыми оградами.
     – Заметьте, заборы в Америке не приняты, только символические оградки. Бель-Эйр – обиталище миллиардеров. Им есть смысл отгораживаться, – глубокомысленно, со значе-нием, адресует слова присутствующим Борис.
     – Еще бы! – глас супруги.
     Гость отмолчался.
     Несколько сотен метров пешего движения. В полукилометре еще один дворец-сказка с похожим, но в другом стиле входным сооружением. Медленным ходом к нему приближа-ется длинный открытый автомобиль.
     – «Ролс-Ройс Сильвер Спур-два», – Борис, с придыханием, выдававшим знатока элит-ных марок. – По индивидуальному заказу. Та-кой только у султана Брунея Хассанала Болихиаха. Тянет миллионов на…
     Не окончил.
     Выпрыгнувшая из ворот дюжина чернокожих мужчин, обежав кабриолет с обеих сто-рон, открывает его дверцы.
     Из машины, осторожно фиксируя движения, выбирается пара поджарых, слегка согбен-ных пожилых людей в шортах. Старика и старушку окружают подбежавшие, подхваты-вают под руки, помогая им перебирать по кошеной траве тонкими кривоватыми ножками вплоть до распахнувшихся створок ворот с гербами на мощных решетках, за которыми процессия исчезает.
      – Видели? – Борис, торжествуя. – Вот так. Вот они, проклятые капиталисты. Вот так вот!..
     На крыши, шпили и башни непривычно-привычного вида зданий стремительно опуска-ются южные сумерки.
     Один за другим зажигаются гирлянды уличных фонарей.
     Двух-трехъярусными зигзагами высвечиваются развязки шоссе, идущих откуда-то издали – то ли с Тихого океана, то ли с гор Санта-Моника, – название маячивших вдалеке вершин озвучил Борис, жестом гида простерев к ним руку.
     – Между прочим, владения Тарзана. Не дикаря, конечно. Его автора – Эдгара Райса Берроуза…
     Помолчали.
     – Это Америка, коллега!
     Коллега понял.
     Теперь все и до конца.
     Живи он тысячу жизней подряд, никогда, ни при каких поворотах и изгибах судьбы он не оказался бы на месте этих старцев, окружённых и ведомых под руки толпой черноко-жих мужчин. Не мог бы прилетать и приземляться в упрятанный за непробиваемыми забо-рами причудливый дворец на вертолете.
     Увидев их, а также развернувшиеся пред его глазами картины и сцены с участием оби-тателей хор;м, он наконец воспринял убедительность доводов руководителя департамента социологии здешнего университета, бывшего соотечественника Бориса, относительно непригодности для размещения гостей его двенадцати комнатных апартаментов, безнаде-жно убогих и мизерных на фоне голливудо-стильных замков миллиардеров хрустального града на холме. Так же, как и то, почему лишь московский докладчик сподобился одернуть болгарина и венгра, поносивших перед социологами Тихоокеанского побережья родное российское отечество. И в силу каких доводов и мотивов Борис не мог сделать и не сделал этого.
     Порабощен всевластным ОнО, как и достопамятные Сан-Диего, Лос-Анджелес, а может быть, вся Америка…
     Впечатление – на грядущие годы…
     Увы, не оно было последним в эту ночь.
     Далеко позже одиннадцати вечера, доставленный в пансионат принявшим что-то антиалкогольное Борисом, после трехкратных объятий (да здравствует русская обряд-ность!) именинницы Екатерины Станиславовны, он более часа не мог попасть внутрь.  Прочные металлические двери были наглухо заперты. Привратница спала. Через окно виднелось ее ложе с просунутыми сквозь подлокотники голыми ногами. Ни пронзите-льные звуки звонка, разносившиеся по гулким коридорам резиденции, ни стук в алюминиевые крепи рам результата не дали.
     Не проводить же одну из последних перед отъездом ночей под открытым небом!
     Рассмотрел через чуть освещенное уличным фонарем стекло чью-то почивающую фигуру. Вначале негромко, затем криком попытался разбудить ее.
     Удалось! Поднявшаяся – это была женщина, – всмотревшись в лицо нарушителя тишины, узнала его, потянулась к ручке рамы…
     То, что случилось дальше, не могли затмить даже впечатления от града миллиардеров.
     Это был не просто нарастающий – пронзительный вой сирены, явно оповещавшей о начале атомной бомбардировки, поднявший на ноги всех и вся. Который оказался еще и сигналом вызова полиции.
     Перепуганное, заспанное лицо привратницы.
     Высыпавшие в коридоры жильцы.
     Экстренный, из дома – звонок грузинки-директрисы: тревожный сигнал поднял и ее.
     Дознание стражей порядка.
     Крепко, надежно оберегают американцы уважаемых русских господ эмигрантов, клиен-тов пансионата, средства которых, в случае чего, идут на поддержку и развитие учреждения!..

     В последний раз измерил шагами улицу Аргайл, с чувством осмотрел приютивший его десять дней назад храм Покрова Пресвятой Богородицы. Нашел своего спасителя церков-ного старосту – и, выбрав подходящий момент, воздал благодарственную хвалу ему и его супруге, подставившим в трудную минуту плечо.
     Попрощался.
     Оба лишь грустно улыбнулись…

     Скорей, скорей домой!
     И вот он, день последний. Не чаял, не верил, не представлял его.
     Комната завалена свертками, одеждой, аппаратурой.
     – Ну кто с такими чемоданами ездит в Америку! Сюда берут семейные, на колесиках. Куда вот все теперь засунуть?
     Это ему пеняет Борис, посылки которого отбывающий должен домчать в Москву. Воз-награждение за услугу – нерабочий компьютер: «Там ерунда, почистишь жесткий диск – и включай!» Но главное – доставка в аэропорт.
     Слава Богу, уложились в норму, разрешенную на борт без доплаты.
     Кое-как вдвоем дотащили вещи до «Форда» последнего выпуска. Передние и заднее стекла машины защищены отражателями из блестящей фольги от палящего солнца.
     На террасе пансионата за их приготовлениями наблюдают постояльцы. Среди них «белый» – крепкий, быстрый в движениях, с юношеским румянцем на щеках джентльмен под девяносто в темно-синих шерстяных брюках на подтяжках, такой же сорочке, без пид-жака. Рядом сурово-мрачного вида «красный» – в строгом костюме, с редкими седыми прядями на голове. Где-то за ними мой не случившийся благодетель, сын автора стихотво-рной истории России, опирающийся на ходунки и уже не взывающий к «господину профессору из Москвы».
     – В Россию?
     – В Россию!
     – В Россию…
     – Можно позавидовать…
     Прощальные взмахи рук.
     Мягкие хлопки дверец автосалона.
     Все.

     Стрекоза на карте, высвеченной экраном салона «Боинга», свершает прыжок на мате-рик: идем над Россией! Под облаками внизу холодные, заснеженные просторы. Мать моя суровая…
     Человеку не дано видеть себя со стороны. Разве что в зеркале. Или во сне. Когда душа на миг отлетает от тела, чтобы посоветоваться о нас с Богом. Или погулять на воле.
     И прозреть, как случилось с ним, невозможное: его книга непременно будет издана, и не где-то, а именно в США, в урочище самого ОнО. Чтобы покончить с ним.
     Подобные видения посещают, когда ты, неведомо почему, воспаряешь и охватываешь, и созерцаешь. Или когда ты на грани. На перевале из одного мира в другой.
     Вновь, в третий раз он увидел себя откуда-то извне, замершим в кресле эконом-класса, впившимся напряженным взглядом в стремительно приближающуюся землю.
     Заход на посадку.
     Все. Родина!

                7. Здесь русский дух

     Семь ступеней ведут на его вершину.
     Первая – э г о и с т и ч е с к а я. Начало личности и ее конец.
     Эгоистами рождены все.  Э т о   м о е! – магнитное поле, собирающее личность. Могу-чие центробежные силы российских мега пространств, кои люди обживают, необоримо трансформируют их  эго, превращают «м о е» – в  «н а ш е».
     И вот уже забота о себе любимом приращивается радением о ближних – родных, дру-зьях. «Положи душу за друзи своя» – мера второй,  п е р с о н а л и с т с к о й ступени духовности.
     Но маята возделывания масштабных суровых пространств понуждают русского сочув-ствовать не только ближнему, но и дальнему, чужому, их «тяготы носить». На эту третью – а л ь т р у и с т с к у ю – ступень духовности, где милосердие к   страждущему, снисхож-дение к врагу, есть свойство души, поднимаются люди, знающие цену жизни и смерти. Их – большинство.
     Достигнув ее, русичи идут дальше к  ч е т в е р т о й   с т у п е н и – постижению трансцендентного начала, к открытию Бога. Путь к Нему индивидуален. У  каждого свое Бого видение. При схожести, однако, общенациональных, исторических черт, языческих по кор-ням, переплавленных христианским Учением в терпимость к иноверию, самодостаточ-ность, созидательность, позитивность, открытость, сострадание, вселенскую любовь. Через приятие истин Писания на  п я т у ю   с т у п е н ь    духовности поднимаются те, кто сподобился блюсти заповеди Господни, хранить верность им в бурном океане бытия. Те, кому дано обогатить небесные скрижали личным опытом, выстоять перед лицом испыта-ний, пойти на жертву, даже – гибель ради веры, возвышаются к   ш е с т о й   с т у п е н и  –  ступени подвижничества. В России времен утеснений и политического безбожия они предстали перед изумленными гонителями, мужественно неся тернии, принимая смерть в миллионном сонмище.
     Трагедия, вознесшая их к порогу   с е д ь м о й   с т у п е н и  – учительства, святоотеческой мудрости, святительства.
     А выстоявшие вопреки всему и достигшие этой ступени – Учителя, Святоотцы, Святи-тели источают на нас чистоту и силу высочайшей духовности, живоносной для каждого, для всего отечества.
     Семь ступеней ведут к этой вершине.
     На которой вы, судари и сударыни, братья и сестры, сыны и дочери Российского Отечества?
     Определились?
     Тогда вперед и выше – Дух восхождения витает над Россией.
    



                Часть вторая

                Как я любил коммунизм   
                (Эссе о недавнем былом)

                1. Бригада будущего    
      
     В социализм и коммунизм я верил с зеленых сопелек.
     Все общее и даром. Работать по-стахановски, а брать от
социалистического пирога сознательно и честно – сугубо
столько, сколько лично потребишь. Никак не больше.
     И гармонично развиваться.
     Был убежден: так можно. Надо только захотеть.
     К этому призывал товарищ Сталин, которому был готов служить преданно и безоглядно. Даже после хрущевского разоблачения, чем, конечно, был пришиблен, но, проникшись грандиозной программой построения комобщества за двадцать лет, воспрял. Более того, стал всечасно этому способствовать.
      Принятый стараниями отца-фронтовика в учебную
группу фрезеровщиков Нижне-Тагильского РУ, даже без места в общаге, три месяца ночуя на столах вечерней школы, утром на завод по пожарной лестнице спускаясь, я:
    – был лучшим среди пацанов в цеху;
    – с ходу овладевал общеобразовательными дисциплинами ремесленного училища;
    – осваивал гитару;
    – балалайку-контрабас;
    – выступал в ансамбле народных инструментов перед публикой;
    – тренировался в баскетбольной секции;
– завершал десятилетку.
    А главное – без никакой раскачки включился в движение ударников за коммунистический труд! Да как!
     Собрал нас, учеников-станочников, мастер-наставник и объявил:
     – С сегодняшнего дня будем работать по-новому, по-коммунистически. Ясень? Партия велела. Ясень? Как? Отве-чаю. Вчера вы – засранцы, хулиганы и дармоеды, сегодня –
сознательные труженики. Ясень? Будете вкалывать по способности, сколько каждый может. А жрать по потребности, от пуза. Ясень? И плюньте тому в фотку, кто попробует отказаться    
     Разбрелись ученики по рабочим местам. Я – к своему немецкому супергигантскому строгальному станку. Закрепил чугунную болванку, из коей деталь надо выстругать – одну за смену, – настроил резец и думаю: а че, как две вмандюрить? Способно? А почто нет? Приладил вторую. Опять задумался. А по хрену две, ну как три? Установил три. А че бы не вжопить четыре? Приспособил еще две, потом еще – всего
двенадцать.
     Тут как раз мастер возник.
     – Ты что, станок запороть хочешь, столько заготовок наляпал? – бранится.
     – Дак евонная станина вона какая! Че из-за одной-то ее гонять туды-сюды? Чай, выдюжит, не сломится, – я ему.
     – Ну, мучайся дурью, раз охота. Только это: я тебя не видел, ты меня не слышал. Ясень?
     Запустил я станок. И лежала к концу смены у моих ног дюжина готовых деталей. А тут же подскочивший мастер-наставник, загнав заслюнявленную папиросу в угол рта и убедившись, что станок жив-здоров, пожал мне руку.
     Были в этот день и иные, кто выполнил, конечно, не двенадцать норм, но две – точно.
     Правда, в столовке нас напитали не по обещанной
потребности, а порционным рыбным супом, котлетой
с макаронами и компотом. Но бригаде это не помешало.
     Весь месяц она трудилась по-коммунистически, выдавая три учебно-производственных плана. За что была премирована.
     И работала бы дальше, если браку бы не понаделала. Пришлось списать его на учебные издержки. Да гигантский станок мой вышел из строя. И одного ударника комтруда на проходной выловили с ворованными деталями. Ну, и сам мастер-наставник напортачил. Получил премию, отпущенную группе будущих станочников заударный труд, и пропил ее всю дотла. Во хмельном угаре ругал учеников «бригадой кому-нести-чего-куда», потом потерял человеческий облик и изнасиловал несовершеннолетнюю упаковщицу.
      Преступника уличили и закатали в асфальт. Бригаду коммунистического труда расформировали.
     Жаль. Хорошее дело загубили!
     Очень жаль!

                2. Погранец

     Перед столом начальника заставы погранвойск советского Азербайджана молодой солдат. Разговор с глазу на глаз. О нем, выходце из рядов сознательных уральских рабочих. Его патриотическом долге негласно информировать руководство о настроениях личного состава, тайных намерениях погранцов, чтобы предотвратить возможное предательство – побег какого-нибудь негодяя-служивого на сопредельную сторону.
     – Это ваша обязанность – солдата грамотного, с десятилеткой, настоящего защитника родины. А мы вас поддержим званиями, наградами, авторитетом…
     – Но… это же клепать на ребят-сослуживцев! Я не стукач, товарищ майор! Если об чем таком узнаю, челюсть гаду сам размозжу, всю душу вытрясу, заставлю землю жрать, но отречься от иудиного финта ушами.
Короче, пошел солдат в отказ.
     И… год жесткого прессинга – нарядов вне очереди, гауптвахт, угрозы военного трибунала.
     Но есть социалистическая законность в погранвойсках.
     Рискнул посетовать рядовой на ситуацию штабному политработнику, а тот возьми и откомандируй его по причине имеющейся за плечами десятилетки под начало заведующего гарнизонным клубом. Куда под клекот старшины комендантской роты по кличке Кусок (мол, один облом с этими грамотными, им бы только выкрутасы с фортеплясами откалывать, – а кто границу на замке держать будет?!) и был доставлен.
     Оказалось, для выполнения спецзадания.
     Ведут погранца в подсобку, а та книгами от пола и до потолка забита. «С развенчания культа личности лежат», – поясняют. И приказывают ревизовать книжную свалку на предмет розыска в ней следов безудержного восхваления Иосифа Сталина: «Буде таковые устранимы, ну, там портреты иль здравницы в честь диктатора, не по делу в сказки да в лирику, например, вставленные, листы те нещадно драть, а книги читателям возвертать. Пропитанные же ядом сталинщины насквозь – в самосвал и на сожжение.
     Срок – неделя».
     Сидит боец перед завалом брошюр, томов, фолиантов, жизни радуется: толковые все же командиры в погранвойсках. Ни кого иного, а его, книгочея, приставили след вождя выкорчевывать.
     Только видит, не на две – на три груды книгозавал делить надо: одну – в библиотеку, другую – преданию праведному огню, третью – ему, книголюбу-ценителю. Ну, кому надобен, например, бесприютный, одинокий двадцать седьмой том Брокгауза и Эфрона? Иль полу изгрызенная четверть Библии? Или прижизненное издание «Про это» глашатая-горлана Владимира Маяковского с вымаранным словом «говно» во второй строке? Снова и опять исключительно ему.
     Сделал дело, развел книги по долям. Б;льшую – в библиотеку, поменьше – два самосвала – в балку, да дюжину раритетов – себе. Полил бензином приговоренные к сожжению, закурил самокрутку, а спичку в балку швырк. Взметнулись языки пламени ввысь, и полетела вместе с ними апология товарища Сталина на небеса.
    Явился в комроту, куда был приписан, драгоценную
стопку в тумбочку – и в ночной наряд. Воротился со службы…
     Нет, дайте выдохнуть! В общем, плавали все его книжки в жирной солярной жиже, коей бетонный пол жаростойких казарм моется. Под бдение и рокот старшины роты по проз-вищу Кусок, что де облом с этими грамотными, им бы только выкрутасы с фортеплясами откалывать, – а кто устав блюсти будет, приказ насчет предметов личной гигиены помнить, помимо коих в тумбочке ничего прочего держать не положено. И т. д.
     Ничего не попишешь. Неси свой жезл, солдат!
     Однажды, находясь на посту, задумал рядовой воин сочинить заметку о службе и отправить е в окружную газету пограничников. После публикации послал еще одну, потом еще, еще. И чудо! Был вызван в столицу Грузии Тбилиси на слет военкоров, а затем переведен в редакцию обработчиком-редактором солдатских пи-сем. Увы, в духе беспрекословной преданности проводимой партийно-политической линии, чего делать не пожелал, как жестко противоречившей армейской
реальности.
     И схлопотал редакционный конфликт: не пошел военный на попятную. О чем стало известно руководителю по политической части, генералу Матросову, впоследствии командующему ЗАКВО, а затем – начальнику всех погранвойск страны. Он взял сторону строптивца, предоставил ему возможность готовиться, а затем отправиться в Москву поступать на журфак МГУ.

                3. Генацвале
        (Притча о том, как был выполнен приказ генерала)
      
     В одной великой стране, которой, правда, уже нет, жила-была свободная, прекрасная Грузия. И служил в погранвойсках той великой страны, о коих помнят лишь зелено погон-ники-ветераны, русский солдат.
     Следовал он как-то в почтовый переговорный пункт, что возле Тбилисского дворца спорта с гигантским ажурным баскетболистом перед фасадом, и увидел, как опоясывают летящего в прыжке спортсмена лесами. Для покраски, должно быть.
     Вошел солдат в ту почту, попросил соединить с вузом, для поступления в который документы отправил, и волнуется: почему нет вызова? Экзамены на носу.
     Выслали, Москва отвечает: должен быть, требуйте с почтовиков там, на месте.
     – Нэ було, генацвале, – начальник почты – солдату, – клянус мамой. Завтра зайди, дарагой, вислали – значит, придет, обязателно!
     Но и назавтра та же картина: нет вызова. Лишь с баскетболистом произошла метаморфоза: из летяще-прыгучего стал он вдруг танкообразным чудищем – наварили ему трусы да майку, по чьему-то начальственному наитию, дабы прикрыть каркасную наготу спортсмена.
     И в третий день – увы, увы! – нет вызова солдату. Вновь теребит он звонком вуз:
     – Без ножа режете, за так губите!
     – Да выслан вам вызов, уже как с месяц, – ответ.
     – По какому адресу? – погранец уточняет. – Диктуйте.
     Ну, так и есть, переврали номер части, умчал его вызов неведомо куда.
     – Завтра продублируем, – заверяет Москва, – сегодня поздно.
     Нервничает погранец: нынче нужен документ, сейчас.
     Или никогда. Иначе не успеет он оформить армейский отпуск, купить билет на поезд, ход его сверх-суточный не ускорит. Опоздает защитник Родины на экзамен. Сорвется вуз.
     Рухнут планы. Скомкается судьба.
     Но подходит к солдату генацвале – начальник почты, кладет ему руку на плечо и указует телеграфистке набрать на форменном бланке вызов русскому солдату. Ставит на нем подпись с печатью – и в руки абитуриенту.
     – Езжай, учись, дарагой, неси свет знания, дари его людям, а с ним любов и радост!
     Уже через три часа спешил солдат на вокзал, и снова мимо Дворца спорта с ажурным баскетболистом, вновь легким, прыгучим, без танко образных одежд: хватило-таки у кого-то разума и вкуса вернуть скульптуре ее подлинный, каркасно-парящий вид. И вновь сделать ее свободной и прекрасной.
     А солдат тот выучился, стал упорным мужем науки.
     И вседневно помнит ту почту, ее генацвале-начальника и верит, что нынешняя Джорджия, как тот баскетболист, сбросив чуждые танко образные одежды, вновь станет прекрасной и свободной Грузией.

                4. Разведчик

     МГУ. Факультет журналистики.
     Второй курс.
     8:59 по московскому времени.
     Мчу на военсеминар. Строг режим секретного учебного цикла, опоздания недопустимы. Успеваю со звонком перешагнуть порог аудитории. За мной еще четверо.
     Но суров полковник о синих петличках и васильковых просветах на погонах, грозно обрушивает гнев на опоздавших.
     – Мы не опоздавшие. Мы воовремя… – я ему.
     – Смирно! Руки по швам. Стоять до конца семинара. Согласно воинской дисциплине.
     – Это не по уставу, я бывший пограничник, знаю, –
в лицо полковнику, запально.
     – Разговоры? Па-прашу выйти из класса!
     Хлопнул дверью и к начальнику военки – с рапортом на сатрапа в погонах. Оторопел бывалый руководитель цикла: нет такого завода на командиров жалобы строчить. На нерадивых студентов только.
     – Неправильно поступаете, товарищ учащийся. Порвите рапорт.
      – А учиться по стойке смирно правильно? В погранвойсках такого не допускали. А здесь по-другому? Унижение терпеть не буду. Вечером в общаге.
     – Привет от полковника! – староста группы. – Остыл? Забери заяву. Советую. Не ссы против ветра.
     – Нет, старик. Нет.
     Заседание цикла военной кафедры.
     Слушали: о недопустимом поведении студента.
     Постановили: исключить дебошира из числа учащихся секретного военного цикла и отчислить из университета.
     Партийно-комсомольско-профсоюзный треугольник журфака. С участием представителя цикла.
     Представитель: разгильдяям не место на военной кафедре. И в вузе.
     Треугольник: он отличник, повышенный стипендиат.
     Ходатайство военкафедры отклонить.
     Хрущевская весна, на последнем издыхании, но весна!
     Оттепель.
     – Ах, «отклонить»! – представитель. – Ну, так загремит ваш стипендиат на экзамене! И, по положению о секретном цикле, – долой из вуза!
     – Держись, старик… – Сочувственные рукопожатия четверки, вбежавшей в то роковое утро вместе со мной в аудиторию.
     Вздохи сокурсников:
     – Что творит военка!
     – Что хочет, то и творит.
     Беспроигрышный прием: «неуд» в зачетке – и катись, к тебе не пристаем… Да, таково право положение журфака.
     Забросил конспекты слушатель военной кафедры: какой смысл корпеть, если заведомые «пара» и изгнание из альма-матер гарантированы.
     Вот он, час расплаты – годовой экзамен секретного цикла. Полковник о синих петличках и васильковых просветах на погонах мрачен, насуплен, вызывает поалфавитно. Фамилию смутьяна-штирлица игнорирует. Все ясно: впустит под конец и…
     Точно. Пригласил после всех.
     Вошел. Доложился.
     – Берите билет.
     Взял. Пять вопросов. Более-менее знаком один. Остальные – мрак. «Пара» законная, заслуженная. Плевать!
     Полковник, заложив руки за спину, вышагивает туда-сюда. Подходит к мятежнику. Раскрывает зачетку, листает – пятерки-четверки.
     – Стипендиат… Курс, конечно, вызубрил. До запятой. Или нет? Защитник рубежей. Борец за устав. Оскорбленный зазря…
     Садится. Берет ручку, минутное раздумье – и медленно, жирной прописью выводит в зачетке… Что? Не может быть! Придвигает «Ведомость» и на глазах у оторопевшего экзаменуемого все той же жирной прописью ставит «Отл.».
     Расписывается. Не спросив ни слова!
     Пауза. Взгляд глаза в глаза.
     – А ты ждал расстрела? Ничего, что на «ты», обидчивый вьюнош? По старшинству – имею право? И как кавалер знака «Почетный сотрудник госбезопасности». Между прочим, с правом на внеочередное жилье, пользование медицинскими и детскими учреждениями системы, ношение военной формы в отставке. Такие награды случайно даются?
     Встал, прошелся туда-сюда.
     – А ты на меня рапорт. И что в сухом остатке? У тебя – нервы, у меня – выговор. За то, что хотел проучить лоботрясов, сачков.
     Сел напротив.
     – Да, ты не их замеса. Не разглядел. Ошибся. Так на это жаловаться? «Требую уважения». А ты уважил меня? Старика! Мне – не обидно?
     Снова пауза.
     – Теперь про оценку. Поставил «отлично». Не за то, что вызубрил. А может, и не вызубрил. За упреждающий удар.
      Что на взводе, на эмоции принял правильное решение, использовал единственный шанс. Это – дар. И победил. Кафедру, систему, меня. Ты профессионал. Держись за стул, пограничник, не падай и не спеши отвечать: буду рекомендовать тебя в разведку. Да, ка-федре, органам, «конторе».
     Вообще-то, по годам поздно. Нелегалов отбирают ого-го с каких лет. Со школы… Но талант возраста не имеет. Я тоже начал под тридцать…
     Берет ручку, пишет.
     – Вот телефон. Звонишь, ссылаешься на меня. Остальное по схеме: полный кошт, никаких обид и счетов; все силы, весь дар – службе отечеству. Решай, стипендиат.
     Потрясенный, едва выдавил бузотер из себя «спасибо» и еще: «Я подумаю…» Поднялся. Взглянул на полковника о синих петличках и васильковых просветах на погонах повлажневшими очами и хрипло, заикаясь:
     – Понимаю, звучит глупо… надо было раньше, но лучше поздно, чем… Если можете… простите. Бестактность, фанаберию… Если можете…
     Разбросал свои ручищи полковник секретного цикла, обнял забияку.
     – Вот это другое дело, это по-нашенски, по-русски!

                5.Как я не стал знаменитым

     1968 год.
     Зажатый до онеменья переступил порог «Нового мира»: для ушибленных цифрой – журнал, гонимый тогдашней номенклатурой ЦК КПСС.
     За отказом. Иного и быть не могло.
     Кому нужен человек «из потока», с улицы, четверокурсник с фака журналистики, со статьей про похождения Воланда и москвичей, испорченных квартирным вопросом, – о чем тогда судачила вся столица.
     Так и сталось:
     – Да, вы уловили смыслы романа, целостность их многоуровневой структуры. Но опубликовать большой материал о «Мастере и Маргарите» сейчас!.. Увы... Впрочем, с вами хочет поговорить завотделом.
     Поднимаюсь по узкой лестнице на второй этаж. Прямо по ходу – дверь с табличкой: «Главный редактор Твардовский Александр Трифонович». Слева на другой – «Лакшин
Владимир Яковлевич».
     Внимательный взгляд завотделом литературной критики, рукопожатие, скупой комплимент моему эстетическому зрению, предложение присесть. Неожиданная просьба полистать протянутую им небольшую книгу.
     – Фомичев Владимир Тимофеевич. Поэт, прозаик. Глубокий. Такой же должна быть рецензия на его работу. Напишете – мы подружимся. Срок – две недели.
     С предельной самоотдачей подготовил отзыв. Принятый и опубликованный.
     На журфаке сенсация:
     – Этот-то – во дает! – напечатался в «Новом мире»!
    В отделе литературной критики:
     – Материал удался. Поднимитесь к заву.
     Лакшин:
     – Оценка книги на фоне набросанного вами литпроцесса будет полезна читателю. И автору.
     И шокирующее поручение: «взять под опеку» северный литературный регион. Выискивать ярких, самобытных авторов, помогать прокладывать путь на страницы ежемесячника, в большую литературу.
     – Пока внештатно. Утвердитесь, введем в штат. Не москвич, нет прописки? Закрепитесь где-нибудь неподалеку, работайте. И навещайте. Все в ваших руках. Встанете на ноги, сделаете имя, проблема решится сама собой.
     Два года длилась моя литературная геологоразведка.
     Десяток имен самобытных дарований с текстами публикаций в местной печати, выступлений на поэтических вечерах, в дискуссиях, болеющих о нашем, сермяжном, найдены и объединены в многостраничном лит обзоре.
     Пора представить его отделу литературной критики.
     Дать дорогу новой творческой поросли, будущим Чеховым,
Достоевским. Опубликовать выношенное, прочувствован-
ное, осмысленное в лучшем периодическом издании СССР.
     И, конечно, – сделать имя.
     …Троекратное увы!
     Пусты кабинеты отдела литературной критики, нет таблички на дверях: «Главный редактор Твардовский Александр Трофимович», и той, что слева, – «Лакшин Владимир Яковлевич». Решением партноменклатуры редакция журнала «Новый мир» расформирована…
     Комментарии нужны?
     Впрочем, вот что. По сведениям из соцсетей Фомичев
Владимир Тимофеевич – академик Международной славянской академии, член СП России, с некоторых пор москвич, творец многих книг и статей. «Ни слова неправды я не сказал ни при коммунистах, ни при демократах» – его самооценка. Очень интересной могла быть эта встреча: «глубокого поэта и прозаика» и его первого рецензента – несостоявшейся знаменитости.

                6. Районка
        (Сцены из жизни новоначального журналиста)
 
     Действующие лица (имена, как и положено в пьесе, изменены)
 
     СТЕБАКОВ Лев Григорьевич – редактор районки, ревнитель генеральной линии.
     ТРЕБОВ Юрий Андреевич – новоиспеченный зам. редактора с поэтическим флером.
     КУСКОВ Федор Николаевич – сотрудник редакции, склонен к юмору, один раз даже печатался в «Крокодиле».
     РИТА – ткачиха, депутат, тайная магиня, подруга Стебакова.
     МИЛЯ – очень зрелая молодая дева, сотрудница НИИ.
     ЖДАНКИНА Мария – заведующая кафе-баром, сексот.

     Картина 1.

     (Рита за дверью почти сталкивается с Кусковым. Тот разбрасывает руки).
     Кусков: - Держи, держи ее! (Рита ныряет под локоть Кускова). – Здоро;во, с чем пожаловала?
     Рита: - Именинника поздравила, Льва вашего (уходит).
     Кусков: (останавливается перед урной, докуривает папиросу). - Вон чего… У Стебака святой день сегодня, выходит?.. Это по какому же календарю?
     Стебаков: (За своим столом, вращает диск телефона).  - Жданкину. Маша, привет. Слышь, у тебя там в баре водочка имеется? Для райкома? А я не райком? Ты вот что: упакуй бутылочки три, нет, давай четыре. Я к тебе Федора, лаптя своего подошлю. Ты ему из рук в руки. Только незаметно, дефицит, сама понимаешь. Зачем? А тебе, прям, знать надо… Для рапорта в органы что ли? Шучу, шучу. У меня же именины сегодня. Здесь в редакции посидим. Так что меня не жди. Сегодня дома заночую. К лучшему. А то слухи пошли. Мне облик блюсти надо. Соображай. Ну, все, давай…
     Кусков: (докуривает, входит в комнату) - Здравствуй, Лев Григорьевич.
     Стебаков: - Привет.
     Кусков: (усаживается за дальний от редактора стол, достает бумаги). - В коридоре чуть Риту не смял. Чего ее носит?
     Стебаков: - Сватать приходила.
     Кусков: - Требова опять?
     Стебаков: - Не меня же.
     Кусков: - Она и вас может (хихикает). Чего суетится? Премию ей за это дадут?
     Стебаков: - Меня не женит. Кто я ей? (Поднимается, выходит из-за стола. Закуривает. Расхаживает по комнате). Вот баба. Ко всем лезет, везде суется. А свою жизнь утроить не может. Муж-то ее, бывший, говорят, ее с тесаком по улицам гонял…
     Кусков: - Ревнует, видать.
     Стебаков: - Правильно делает. Есть за что. Эта красуля рогов ему понаставила – не сосчитать. Это, уж будь спокоен, мне известно.
     Кусков: (хихикает, качает головой). – Из первых рук, как говорится? Вот силища! Эх, да.
     Стебаков: - «Из первых рук…» Скажешь тоже… (Ходит взад-вперед) А насчет женитьбы… Захомутает она этого (кивок на стол Требова), ей не премия, – а чего побольше отвалится. Соображай.
     Кусков: - Да уж не даром баба хлопочет. Глядишь, и себе какого найдет.
    Стебаков: - Лопуха она и без этого сцапает. (Садится за стол). Тут другой капитал. Ми-ля-то чья дочь? Секретаря райкома. Соображай. Найдет ей Рита жениха, он свахе-то и повышение, и квартирку, и что надо и не надо…
     Кусков: - Ну, хитра, ну, бойка баба, а? Ну, Маргарита, вот бестия. (Пауза). Гм. Кхм. Говорят, у тебя, Лев Григорьевич, именины с утра-то?
     Стебаков: - Кто сказал?
     Кусков: - Сорока на хвосте принесла…
     Стебаков: - «Сорока!». Пятый год рядом скрипим перьями. Мог бы и запомнить, когда у редактора именины.
     Кусков: (Про себя: «Да нету такого Льва летнего. Весенних знаю, брат у меня Лев, так в марте именины». Подходит к Стебакову, жмет руку). Поздравляю. Успехов тебе…
     Стебаков: - Что это «поздравляю»! (Отмахивается). Разве так поздравляют?
     Кусков: - Как могу. (Вздыхает).
     Стебаков: - Надо, как положено. Ну, там подарочек. Бутылочку поставить, все такое…
     Кусков: - Бутылочку! Где ты ее достанешь, бутылочку? Разбежался… Ее уж, как с полгода, в магазинах не купишь.
     Стебаков: - Рита на вечер к себе звала. Там все будет. И тебя звала.
     Кусков: - Вот она тебя и сцапает там на вечере-то. Беги-беги. А я не пойду. Голова болит.
     Стебаков: - Ничего у нее не выйдет. А тебя вылечим. Слушай, что-то никак не пойму конец у тебя. Затолмудил конец-то.
     Кусков: - Где, Лев Григорьевич? (Подходит).
     Стебаков: - Одобряет этот – как его? – твой Кривозубов переход или нет?
     Кусков: - На многосменку-то? Так, Лев Григорьевич, зачем ему одобрять? Он говорит, чем это хорошо, но есть, мол, и неудобства.
     Стебаков: - Не-е! Федор Николаевич, так не делается. Так нельзя. Люди стали работать в три смены – и на тебе:  н е у д о б с т в а.  Кому это надо? Ты что, своей заметкой неудобства-то отменишь? (Что-то вычеркивает в рукописи).
     Кусков: - Погоди, Лев Григорьевич. Ты что мараешь? Сразу-то?
     Стебаков: - М а р а е ш ь… Скандалист. Научитесь выражаться, товарищ сотрудник газеты. Я тебе другой раз не марать, я тебе возвращать твою писанину буду. Какой выдающийся журналист! Что ты написал-то? Перешли на трехсменку. Дураку известно. Тебя прокомментировать попросили. Так, мол, и так, полезное дело и прочее. Возросла, мол, производительность.
     Кусков: - А я что? В ноздре сверлю? Я и комментирую. Дал старому рабочему высказать мнение, кадровику. Все правильно. Чего тебе еще надо?
     Стебаков: (Поднимает палец. В наступившей тишине из репродуктора разносятся слова передачи ВЗРОСЛЫМ О ДЕТЯХ: «Волнение взрослого передается ребенку. В результате…»).      Соображай, Федор Николаевич! Передается. Мы же газета. Газета! Направляем общественное мнение. Перешли на трехсменку? Ага. Как теперь у людей дело пошло? Так. Там выросла производительность. Хорошо. А нельзя ли у нас поэффективней? Можно! Можно! Вот как читатель рассуждает, наш советский-то. Соображай! А кто дал ход мысли? Мы. Газета. А ты   н е у д о б с т в а. Зачем людей-то расхолаживать? Это не наша задача, Федор Николаевич. Это мы для «Би-Би-Си» оставим.
     Кусков: - А что худого, если Кривозубов между прочего говорит, что ему лично это неудобно, поскольку далеко живет, ехать с работы ночью не на чем, к тому же питание не налажено. Что от этого трехсменка развалится?
     Стебаков: - Не-е, Федор Николаевич. Тебе не в газете работать, а на базаре, скандалист ты несчастный. Так и знал, что истерику закатишь. Он ведь не зря тебе про дом-то говорит, соображай! Он ведь квартирный вопрос поднимает. А газета этим вопросом не занимается. Иначе жалобами завалят, не продохнешь. И ты знаешь, что газета жильем не занимается. Однако вот пишешь. Тебе демагогию подсунули, если на то пошло, а ты ее в газету. А где про соревнование, про инициативу? Материал ты никуда не годный дал, паршивый, если на то пошло, матерьялишко, а еще и не правь его.
     Кусков: - Понесло мусор! И н и ц и а т и в у  ему подавай. А рабочего слушать не хочешь, если он мнение имеет. Может, он вопрос правильно ставит? А уж   и н и ц и а т и в а   здесь вообще не при чем. Работали люди две смены, теперь – три. Какая тут инициатива? Зачем ее из пальца-то высасывать? И соревнование сюда приплетать нечего.
     Стебаков: - Во! Так и говори. Не могу. Не понимаю. Свершилось событие государственной важности. Каждый человек осознает. А мы – стружка. Критиковать трехсменку будем. Да-а… Тебя бы на мое место, Федор Николаевич, ты бы газету сделал…
     Кусков: - Сиди ты сам на своем месте. Я рад вообще с тобой в одной комнате не быть. Ты же сухарь! Высушиваешь все живое. Мой фельетон в «Крокодиле» напечатали, а ты его выбросил.
     Стебаков: - Так иди работать в «Крокодил», чего ты в районке засел? Да тебе даже стенгазету-то доверить нельзя, не то, что печатный орган. Ты же писать не можешь… И здесь-то… ладно, доработаешь до пенсии, а там… Короче, вот материал, и чтобы через час был на столе. Без  н е у д о б с т в  и с рассказом о соревновании. Нет, – до свидания…
     Кусков: - Лев Григорьевич, ты что окривел? Человек все рассказал, я записал. Чего его заставлять пересказывать, как нам в башку-то взбрело? Людей-то уважать надо, Лев Григорьевич…
     Стебаков: - Ты в газете работаешь, Федя!
     Кусков: - Я говорю, людей уважать надо. Мне без году шестьдесят. А ты на завод, к этому Кривозубову меня гонишь. Зачем вот радио у тебя орет? Голова гудит, тут завоешь…
     Стебаков: - Телефон у тебя для чего? Мне дела нет, как ты с ним поговоришь. А к двум часам заметку положи на стол. И не скандаль. Ты – в газете. Соображай.
     Кусков: - Тебе телефон – точно. (Идет к своему столу, садится). Ты людей-то боишься. Умрешь, если куда выйдешь на производство. Ведь по-человечески договорились не курить в комнате. Нет, его не касается.
     Стебаков: - Во! Оскорбляй редактора. У него именины, а мы матом его. Нас отметить позвали, а мы «голова болит». А сплетню пустить можем: «Рита сцапать хочет». С чего ты взял? И не скандаль. Еще Требов придет, скандал устроит. А радио…
     Поднимает палец. Из репродуктора доносятся сигналы точного времени.

      Картина вторая.
         
     В редакцию входит Требов.
     Требов: - Коллегам доброе утро. (Здоровается со всеми за руку. Усаживается за стол).
     Кусков: - Здорово, если не врешь. (Далее он в течение всей сцены звонит по телефону, в диалог Стебакова и Требова вставляет лишь отдельные реплики).
     Стебаков: - «Коллеги». Хм. Как в армянском анекдоте…
     Требов: - Работа есть, шеф?
     Стебаков: - Долго гуляете, Юрий Андреевич. К вам тут сваты приходят, а вас нет. Так и счастье свое проспать можно.
     Требов: - Рита опять, али новая?
     Стебаков: - А что? Маргарита вам невесту добыла – первый сорт. Краса. И диссертацию пишет. Ягодка, ешь, не хочу. Хочет тебе сегодня ее показать.
     Требов: - Ну, так есть работа, шеф?
     Стебаков: - У газетчика всегда работа есть. У настоящего, конечно, кто не болтается…  в проруби..
     Требов: - Я имею в виду по номеру – нужно что?
     Стебаков: - Номер готов. Это будьте спокойны, Юрий Андреевич. Этого не будет, чтобы номер не вышел. Выйдет! Это газета, а не базар.
     Требов: - Отлично. Как мой очерк?
     Стебаков: - Пойдет. Дорабатывать мы не любим. Пойдет так. Бумага все стерпит.
     Требов: - Правка большая? Где рукопись?
     Стебаков: - Это, пожалуйста. (Закуривает, кашляет, роется в ящиках стола). Это правильно. Редактор выправил, – а мы его контролировать. Редактор как сыну родному: будь серьезным, женись. Нет. Редактору доверять не можем.
     Требов: - Не надо меня сватать, шеф. А правите вы иногда ничего.
     Стебаков: - Во! Ты ему скажи. (Кивает на Кускова). Да черт его знает, где он! Слушай, Федя, этот, Федор Николаевич. Дай заместителю пока своего Кривозубова. Прочти, Юрий Андреевич, третьим глазом. Нужна была тут правка? Или гения Стебаков загубил? Мы помолчим, послушаем…
     Кусков: - Инициатива ему не бьет никого по башке. (Передает рукопись Требову). Почин ему подавай. (Продолжает звонить).
     Стебаков: - Не дави на психику, Федор. Юра сам знает, что к чему. (Перестает искать в столе, отплевывается в чистый лист бумаги, бросает в корзину).
     Требов: (Прочтя). – Ну, это цирк.
     Стебаков: - Во! Объясни товарищу.
     Требов: (Цитирует). – «Переход на трехсменную работу вызвал новый трудовой подъем». Ха-ха-ха! Ржачка.
     Кусков: (Мстительно смеется). - Мне такого – сдохну – не придумать. Лев Григорьевич приписал.
     Стебаков: - А у тебя что было? Галиматья – вот что у тебя было. А вас, Юрий Андреевич, в вузе-то мух ловить учили?
     Требов: - Насколько помню, мы порешили…
     Стебаков: - Вы, Юрий Андреевич, пока еще ничего не решаете. Пока я здесь главный редактор. И будем делать, как надо, как партия учит. А молодым журналистам не мешало бы прислушаться. И свою незрелость изжить. Пока не поздно. Ну, да ничего. Мы документами поинтересуемся. Как в вузе? Это мы не долго… Это мы узнаем. Дым не без огня. Нет, видимо, редколлегию надо созывать. Поучить, поучить кой кого.
     Требов: - Дело ваше, ежели есть желание народ посмешить. Но я свой очерк желаю, жажду, вожделею видеть.
     Стебаков: - Да, товарищ редактор, пора тебе в распыл. Не те времена. Один тебе обыватель. У другого в голове ветер. Стихи.
     Требов: - Свой очерк я сегодня увижу?
      Стебаков: - В наборе ваш очерк.
     Требов: - Дайте второй экземпляр.
     Стебаков: - Будьте так любезны, возьмите у машинистки. Если вам наплевать, что редактору иной раз трудно спину разогнуть, то сам-то себя он обеспечит. Это будьте спокойны. И от радикулита (морщась, держится за спину) и от всего прочего. Будьте уверены, Юрий Андреевич.
     Требов:  (Спокойно насвистывая, выходит, идет в машбюро). -Тяжел, ну и тяжел дед. Два слова скажет и уже тошнит от него.
На столе Требова звонит телефон. Стебаков подходит, снимает трубку.
     Стебаков: - Але! Нет. Вышел, простите, но я не уполномочен докладывать, куда. Передать, чтобы перезвонил? Будь сделано. Пока.
     Требов: (Возвращается, на ходу просматривая рукопись). – Угу. Правка ничего, терпимая.
     Стебаков: - Да ну! Где нам! Невесту советуем – «Не хочу». Того на вечер зовут – «Голова болит». Где нам. «Ржачка», как образованные журналисты сейчас выражаются.
     Требов: - Ну, а это уже лапша на уша. У меня четко было: парень выписывает «Комсомолку» и «За рубежом». А тут – три, пять газет, да еще «Блокнот агитатора». Что за чертовщина, шеф? Зачем врать-то про парня?
     Кусков: (Хихикает). - Блоха-то, знать, плоха…
     Стебаков: - Вот это да! Значит, по-вашему, врет редактор, а вы правду пишете? Не-ет, не учились вы, Юрий Андреевич, в своем университете, а болтались по коридорам без толку. Можно ли допустить, чтобы люди прочитали в нашей газете, что комсорг,  к о м с о р г!  Выписывает две газеты. И все! Да вы понимаете всю политическую незрелость подобной писанины! Чем же он тогда лучше других? Да гнать такого горе-вожака молодежи со своего поста после этого. А вас вместе с ним – из газеты. А уж из заместителей-то – это будьте уверены. Это – только до редколлегии. Комсорг должен быть лучше всех. Чтобы по нему равнялись. А на кого будет читатель равняться в вашем очерке? На комсорга-невежду? Выписывающего две газеты? Да-а-а. Теперь-то мне ясно, откуда эти высказывания. Это мы учтем. Это только до редколлегии…
     Требов: - Веселый вы мужик, шеф. Ну, давайте потолкуем о политической зрелости. Но прежде вы «Правду» из-под зада извлеките. Да, да, на которой сидите. А то ведь, ежели кто сформулирует, то прозвучит не очень-то зрело, не по-большевистски: редактор сел на правду. С какой политической целью? Соображайте шеф?
О воспитании: раскопать в человеке то, чему он сам еще цены не знает, – да. Приукрашивать враньем – пардон.
     Стебаков: - Теперь ясно, кого нам университет подсунул. Да вы шантажист, а, Федор Николаевич! (Вскакивает, ходит по комнате).
     Кусков: (Наконец, он дозвонился до цеха Кривозубова, громко кричит в трубку). - Алле. Девушка, это из редакции Кусков. Был я у вас вчера. Кривозубов-то жив-здоров? Слава Богу! Слава Богу, говорю. Тут одно словечко уточнить надо. Приведи его, девушка. Знаю, что в цеху, но прошу тебя, умоляю. Добеги. Намекни, мол, редакция вызывает.
     Стебаков: - Скажи ей: газета ждать не может.
     Кусков: - Что? На митинге? Каком митинге? Против агрессии? (Стебакову): Он на митинге. (Снова в трубку). Нельзя ли сходить за ним? Да не наглость, не наглость. Пойми, нужно срочно. Подожди, не бросай трубку. Я полдня к вам пробивался. Девушка! (Огорошенный садится). Отключилась…
     Стебаков: - Ну, вот, газетчик! Разве так с людьми разговаривают? «Умоляю», «Уточнить словечко», «Намекни…». Потребовать – надо было. Звони снова, фельетонист липовый…
     Кусков: (Медленно выходит в коридор, садится возле урны, обхватывает голову) - Изверг проклятый… 
     Требов: - За что человека мучаете, шеф? Он же едва ходит. И вообще, не понимаю, для чего вы добиваетесь, чтоб вас ненавидели? Так, что? – легче дышать?
     Стебаков: - Вот, товарищ заместитель, где твоя слабина. Ты жизни не знаешь. Ты кого пожалел? Этого бездельника, обывателя? Ему только дай потачку. Он всю галиматью, все сплетни в газету потащит. «Едва ходит». С чего ему устать? От наук? Так он безграмотный. В армии не служил – грыжа, видите ли, у него. Детей нет – бесплодный. Я, если на то пошло, в замы тебя нарочно провел, чтобы давить таких обывателей. А ты мне палки в колеса! Я ведь с редколлегией не шучу. А пока ответь, почему против редактора идешь? Почему сам галиматью пишешь?
     Требов: - Дак шибко грамотный. Стихи опять же, грешен, мараю…
     Стебаков: - Шутишь? Смотри парень. Стихи к добру не приведут. Стихи нужны – Пушкин, Демьян Бедный... Но не газетчику. Ты вот работу прогуливаешь. От общего хода оторвался.   Ишь, какого комсорга намарал, хоть на Би-Би-Си посылай. А газетчику отрываться нельзя. Он впереди должен идти, с флагом в руке. (Входит Кусков, снова начинает вращать диск телефона).
     Требов: - Все правильно, шеф. И про флаг, и про поэзию. И про редколлегию учту. А теперь – вот вам очерк и без дураков: печатайте мой вариант, а ваш отзывайте…
     Стебаков: - Нет, Юрий Андреевич! Вы-то, понятно, заинтересованы меня подставить, в мое кресло сесть. Да я-то не Федя.
     Требов: - Тогда я снимаю его с полосы, как зам и как автор. (Набирает номер телефона). Типография? Заведующего.
     Стебаков: - Подсидеть меня хочешь? (Подбегает, нажимает рычаг телефона). Не торопитесь, Юрий Андреевич. Вы еще здесь никто…  .
     Кусков:  (Вполголоса). - Вот дурочку ломает, хулиган!
     Требов: - Уберите руку, шеф!
     Стебаков: - Много на себя берете, мальчишка!
     Требов: - Примите руку, шеф. Не то вынесу в коридор.
     Стебаков: - Грозить? Вон отсюда! Вы больше не работаете здесь.
     Кусков: (Вполголоса) - Взял из вуза – бесись три года.
     Стебаков: - Вон из редакции! (Хватается за сердце, вытаскивает пилюли, глотает. Требов и Кусков испуганно бросаются к нему. Стебаков отталкивает их). Я вам покажу дипломы, коридоры. Сотруднички! Общественность подниму! Вы думаете, это вам сойдет? В пять заседание редколлегии. Все слышали? Стебаков врать стал. За грудки хватают. Скандалисты. Ничего, обсудим вашу писанину.
     Кусков: - Да свою-то я сделаю, исправлю…
     Стебаков: - Ты крути там… быку хвост. С тобой особый разговор. А вы, Юрий Андреевич, партбилет готовьте. Это я вам советую.
     Требов: - Может, и кружку-ложку сразу?      
     Стебаков: - Уваженье! А сами-то вы кого-нибудь уважаете? Бездельники. Я сутками из-за стола не выхожу. За всех вас ишачу, а где за это уважение?
     Требов: - Кто же вас принуждает?
     Стебаков: - Уважение! Зачем этот дурацкий плакат повесили? Тоже уважение?
     Кусков: - Да ты сам от копоти подохнешь здесь. Себя-то пожалей, Лев Григорьевич.
     Стебаков: - Снимите его! Если с каждой сигаретой в коридор выходить (Кусков снимает плакат), мне туда вообще переселяться надо. Вам хочется – курите в коридоре, ваше дело.
    Требов: - Остроумно.
     Стебаков: - Тут не уважения – внимания не дождешься. У человека радикулит. Врачи советуют: суши, на бумажной подстилке сиди. А он – «Правду» под зад подложил»…
     Требов: - Ладно, дядя шутит, шеф.
     Стебаков: - Уважение. А поинтересовались ли, какой у редактора сегодня день? Подумали, каково человеку, если ему в день именин этакие пакости устраивают. Чуть не по лицу бьют.
     Кусков: - Да что же напраслину-то пороть, Лев Григорьевич! С утра-то я поздравил тебя.
     Стебаков: - «Поздравил». В честь меня Рита банкет готовит. Тебя звала. Юру. Нет, уперся: «Не пойду». Еще и Требов скажет: «Не могу».
     Требов: - Служба службой, Лев Григорьевич. Простите, не знал такого дела. Поздравляю. А на банкет – это ха-ха!..
     Стебаков: - Вот-вот: ха-ха. А там, между прочим, Миля будет.
     Требов: - Кончайте меня сватать, шеф. Надоело!.
     Стебаков: - «Не знал», «Поздравил»… Разве так поздравляют? У человека именины! Соображайте. (Садится за стол, закуривает). Надо, как положено. Открытку, ну там цветы, подарочек…
     Кусков: - Во хватанул! (Плюется).
     Требов: - Однако…
     Стебаков: - Вот что, братцы. Ругаться мы умеем. Надо же и людьми быть. Знает Стебаков, как вы к нему относитесь. И почему. Но уважать начальство вы обязаны. Короче, так. Вот вам, сколько? – двадцать хватит? Вот вам двадцать рублей. Отправляйтесь-ка за подарком имениннику. Чего купить, соображайте сами…
     Кусков: - Я не могу… Звонить буду.
     Стебаков: - Бросай, успеешь. Все равно он на митинге Зубчиков твой. Зайдете в бар, ну в пивнушку-то. Там у Жданкиной, заведующей, пакет заберете, для вечеринки. Платить не надо. Мы с ней сочтемся. Соображайте, газетчики!
     Требов: - Нет, шеф. На меня при врожденном моем чинонепочтении не рассчитывайте.
     Стебаков: - Давай-давай, не артачьтесь, Юра, Федя. Магазины обойдете как раз к обеду, в баре перекусите, пивка попьете. За так. Соображайте. Жданкина расстарается.
     Кусков: - Дружина схватит, она тебе покажет «бар». Сам же анти пьяную кампанию раскручивал: любителей «зеленого змея» в рабочее время – под суд! Забыл?
     Стебаков: - Это против хануриков.  Вас не касается.  Если что, скажете от Стебакова,  вам еще честь отдадут. Юра, не мозоль задницу о стену. Мне что выталкивать вас?
     Требов: - Ну, шеф! Вы у меня в чердаке не укладываетесь. Ладно, Федор Николаевич, давайте сходим. Но только вы, шеф, оригинал: дарить себе подарок на собственные именины за свои деньги! Это поискать… И в разгар всеобщей борьбы за трезвость так с зелье поставкой устроиться – ахово!
     Стебаков: - Тут не в зелье дело. В принципе. А подарок… Главное – вы его купите. Ну, двигайте, двигайте шарнирами. Шустрее, шустрее… Да! На редколлегию, чтобы как часы – ровно в пять. Ну я, если что, напомню...
     (Требов с улыбкой, Кусков, плюясь, качая головой, выходят из комнаты).
     Стебаков: - Так! Дела идут. (Потирает руки от удовольствия. Снимает трубку телефона, набирает номер). Василий Матвеич? Привет. Узнал? Ага. Как жив? Спасибо. Паршивое здоровье. Да зам у меня дурит. Молодой-то. Да что? Руку на меня поднял. Ты приходи-ка на редколлегию сегодня. Пообмять надо. Соображай. Вот-вот. В пять. Поучим сопляка. Пока. (На столе Требова звонит телефон. Стебаков снимает трубку). Алле. Снова вы? Нет. Увы! Не везет вам. Только что вышел. Конечно, сказал. Да, что Вера звонила. Передать, что любите?! Да, конечно, обязательно! (Кладет трубку). «Любит». Нет, голубушка. Мы его женим, а ты люби себе, люби. (Снова вращает диск телефона). Алле. Аркадий Ильич? Привет. Узнал? Ага. Как жив? Паршиво. Да зам у меня дурит. Поучить надо. Ты приходи на редколлегию и т.д,, и т.п.

              7. Эстетика

      Восьмидесятые. Полупустые прилавки, очереди за мясом, водкой.
      Районная газета, куда попал выпускник журфака, по распределению, захлебывалась от рапортов о трудовых успехах.    
     Тащить правду-матку на страницы местной газеты? А смысл? Люди знают, что у них творится, не хуже репортеров. Да и кто позволит обнародовать истинную картину реально-го положения дел?
     Значит, вешай парт пропагандистскую «лапшу» и ликуй!
     Покинул пригретое местечко и – на бесхлебные вольные хлеба – в науку! На поиск способов разрешения трудно-разрешимого, одоления плохо одолимого. В сектор, пока до
конца не распаханный, вполне себе креативный, – эстетику.
     Присоединился к длинной скамейке диссертантов-соискателей.
     Тема исследования – плод ночных раздумий – диалектическое движение от классового к общечеловеческому в области прекрасного, затем – повсеместно.
     Беззаветно, не отличая дня от ночи, ввязался в многолетний штурм первоисточников, открытых и полузакрытых фондов Ленинки (Российской государственной библиотеки ныне).
     Ел что?
     В столице – да не прокормиться! А почасовиком рубль за сорок пять лекционно-семи-нарских минут вам не хлеб? В МГУ не нужен? Понадоблюсь в политехническом. Подме-нил отпускников и – привет, больше не требуется?
     Завернул под лепной фасад архитектурного.
     Разыскал нужную кафедру, собрался войти. Дверь комнаты с треском распахнулась, выпустив пулей выскочившего низкорослого пухлячка, вослед которому летел такой отборный мат, что оставалось только онеметь.
     Увидел меня матерщинник, осекся. А спросив, кто, зачем и почему, всплеснул руками:
     – Будете читать курс вместо этого маньяка!
     И отрекомендовался: завкафедрой.
     – Кто это ему позволил делать замечания студентке, мол, ваша фигура лучше ваших знаний! Та – отцу-министру. Он – ректору. Мне – втык. Пишите заявление.
     Подмахнул, выдал тему лекции.
     – Завтра жду к девяти. Буду слушать.
     Всю ночь листал библиотечные монографии, моделировал психо-алгоритм лекции – нежданной-негаданной, первой – в престижном столичном вузе.
     В урочный час, не чувствуя ног, взошел на трибуну.
     И воспарил.
     Лекция – да будет вам известно, друзья, – это полет на лайнере. Набираете плавно высоту, стремительно преодолеваете пространство и время, грозовые тучи столетних конфликтов, противоречий, аргументов и доводов, осторожно, дабы не разбиться о жесткую бетонку наличной реальности, совершаете посадку, доставив пассажиров куда следует. Что и сделал. Внимала аудитория казисто, моментами хохотно.
     Списав смешочки на юморные вставки, вплетаемые для псиконтакта, закончил лек-цию… под аплодисменты. Взмыленный, будто шахтер в лаве, предстал перед сидевшим в глубоком раздумье завом. Покрутил тот карандаш в руках, развернул исписанный лист.   
     – Тему донесли. Но… прононс, дикция! Где вы росли?
     В общем… повеселили народ… провинциализмами.
     «Прононс»? «Повеселил»? «Провинциализмы»?
     Например?
     А оканье, а ударения, а протяжные слоги, а смягчение
или приглушение согласных. Вольная воля кому-то в глубинке говорить «кр-е-до», «д-о-гмат», «норм-и-рование», «знам-е-ние», «нер-а-звитый человек», «отд-а-л», «деньг-ами»; в Москве извольте произносить: «кр-э-до», «догм-а-т», «нормиров-а-ние», «зн-а-мение», «неразвит-о-й человек», «о-тдал», «д-е-ньгами»… Пусть они толдычат: «р-е-ка-ми», «м-а-стерски», «назл-о», «пережит-о-е», «перен-я-л», «петл-я», «кофэ», «пан-эль», «т-ембр» вместо «рек-а-ми», «мастерск-и», «н-а-зло», «пер-е-житое», «п-е-ренял», «п-е-тля», «кофе», «пан-ель», «т-эмбр».
     С открытым ртом, потрясенно-цепко (зачем раньше подобного не брал в голову!) слушал, как должно вещать в Златоглавой. Вчерашнюю матерщину зава при встрече объяснить не пытаясь.
     – Разве вы не знаете, – продолжал он, – что говорят «начин-е-нный», «каб-ы», «и-скриться», «рж-а-веть», «симметр-и-я»,
«сопл-о», «фет-и-ш», «сгруд-и-ть», «факс-и-миле», «за обе щек-и»? Нет? Тогда что же вы знаете, журналист?
     О, русская речь – это океан многоголосья, питаемый водами местной лексики, разнообразных говоров, акцентов и диалектизмов. Про себя, со своими выражайтесь, как хотите. Но публично выступать, общаться, читать лекции и т. п. вообще и в столице – в особенности нужно на литературном языке, за образец коего взято московское произношение. Будьте любезны освоить его и вещать по столичному, если не хотите потешать публику.
     Или свободны…
     Надежные кадры ковал московский архитектурный,
сподвигнувший почасовика отныне не расставаться со словарем русского литературного языка, и упорно работать
над устными речениями.
     И на самозабвенные научные бдения.

                8. Госстрасти
    
     Улица Петровка.
     По тротуару шагает зачумленный диссертант, не замечая вокруг никого и ничего. Случайно взгляд его упирается в злаченое, о голубом фоне название Учреждения: «Государственный комитет по делам издательств и книжной торговли (Госкомиздат СССР)».
     Орган управления и планирования!
     Департамент регулирующий, регламентирующий, направляющий! Скорее всего, не хлопушки-зубочистки, а потоки литературы – художественные, научные, политические, музыкальные и прочие!
     Чем не шанс приобщиться к всамделишному, судьбоносному делу! Поучаствовать в общезначимых госакциях искателю живых ростков соцстроя, противнику доктринерской формалистики.
     Поднлся по крутым ступеням.
     Сонный вахтер, перелистав паспорт, не препятствовал.
    Длинный коридор. В одном из расставленных вдоль стен кресел загорелый мужчина. На вопрос про отдел кадров – десяток его встречных: кто, откуда, чем занимаюсь, тема исследования, какую литературу проштудировал, среди которой де (не хвалясь, просто констатировал) оказалось его эссе.
     Хорошо знакомое, досконально проработанное, собственным выкладкам созвучное. Потому легко, с ходу – к его удивлению – препарированное.
     Он и ввел знатока первоисточников в подразделение (редакцию) комитета, взяв перед министром ответственность за «чужака». (Под большим секретом уведомил: «с улицы» в номенклатурные структуры хода нет; только детям-племяшам, сватьям-братьям да женам шишек.)
     – Но кто-то работать должен. Так что флаг вам в руки, – изрек и зачислил в свой отдел.
     Кабинет о четырех персонах элитного поприща.
     Мои обязанности – сверка присланных со всего Союза издательских планов, устранение, коли обнаружится, дублирования названий, тем, имен. Отношение к пришельцу – отстраненно-доброжелательное. Атмосфера – игриво-ироничная, трудовой ритм – претенциозно размеренный.
     Чопорно-шутливый настрой коллектива немало удивил – какой, однако, свободный трудовой задор! Секрет раскрылся, впрочем, довольно скоро, когда ему без обиняков, с едва заметным фирменным юморным флером объявили:
     – Возьмите, коллега, на вооружение наш девиз: «Личное
дело прежде всего».
     Что оказалось вполне легальной реальностью, правилом жизни служащих редакции, исполнявшимся ими все в том же шутливо-игривом тоне, открыто, без утайки.
     С едва скрываемым удивлением день за днем «чужак» наблюдал, как энергично, с деловым напором выбивали и пробивали они себе, близким и дальним, знакомым и малознакомым, просто нужным людям продуктовые заказы, санаторные путевки, командировки «за бугор», билеты в Большой, на Таганку и прочее, и прочее.
Компенсировались благодеяния супердефицитом – подписками на собрания сочинений классиков, изданиями «Зарубежный детектив», «Библиотека всемирной литературы» и прочее.
     Надо сказать, это не мешало выполнять им свои прямые обязанности. Не зная всего объема поручений сотоварищей, пришелец скоро уяснил секрет легкого, все в том же ироничном ключе их выполнения, крывшегося в волшебном слове «отказать». По крайней мере, таковым был ответ на многочисленные обращения издательств и авторов, предла-гавших выпустить или нестандартную книгу, или новую серию, или прорывной научный труд и т. д. и получавших вежливое «нет». Причем убойно мотивированное «перегрузкой полиграфических мощностей», «нехваткой бумаги», «публикацией первоочередных изда-ний, посвященных решениям партии» и т. п.
     Но все же диссертанта-чиновника напрягала другая тема – неудобоваримая, ставящая палки в колеса статусность трудившегося рядом с ним люда. Нет, он не комплексовал из-за того, что не входил в круг избранных, не претендовал на признание себя равным. Как говорится, цену будущий профессор философии себе знал.
     Напрягала необходимость потрафлять именитым персонам, искать в стиле общего шутливо-игривого тона особый подход к каждому. Не развлечения ради, а чтобы решить возникавшие совместные – а такое случалось часто – «производственные» вопросы! К дочке секретаря райкома непременно обращаться в псевдоприподнятом «партийном» тоне. Супругу генерала ублажить анекдотцем на военно-уставную тему. Племяннику замминистра торговли непременно вознести комплимент по поводу его ново-
го загранкостюма, внучке известного поэта – дифирамбы в адрес ее знаменитого деда и т. д.
     Мало того, что это мешало делу. Угнетало, что не соответствовало выведенной им в своих диссертационных изысканиях формуле преодоления реального неравенства между членами соцобщества. Убежденного, что отличие между персонами разного социального достатка и положения – вещь наносная, временная. Оно исчезает в процессе коллективного труда людей, воодушевленных высокой идеей, общей целью. В горниле творческого дерзания сотоварищи равносущи по определению.
     Таким должен быть фундамент животворных социалистических отношений! Выраженных словесно или нет (1).
     Определенно и непреложно.
     Вот закон, вот правило!
     Но ни в коем случае не «вась-вась» блатного представительства, рождающие «внерабочую» коррупцию, кумовство, псевдоактивность с нулевым результатом. Для отрасли, авторов изданий, читателей.
     Такого в руководящем органе, по определению призванному генерировать лучшее, талантливое, творчески мыслящее, быть не может! Не должно! Не допустимо!
     Да! Жизненная неустроенность, человеческие пороки способны погасить объединительный порыв, делающий людей равными. Спровоцировать конфликты. Где-то там, на низах, в суетной обывательской среде. Там – куда ни шло.
     Но не во властных структурах. Не на высшем уровне!
     Нельзя!
     Исключено!
     Невозможно!
     А если такая же ситуация в прочих министерствах и ведомствах? Это же коллапс, застой жизненосных отраслей, регресс всего общества.
     Догадка разрушала усвоенные с малых лет дорогие скрепы веры. Стала чертой, за которой они, а с ними и развитое социалистическое общество рассыпалось, как грохнувшийся на пол мобильник.
     Пипец новому строю. Трындец коммунизму. Капец СССР.
     Конец всему.
    ………………..    
     1. Необязательно обнаруживаемые явно, что и вышло со мной, как-то получившим задание дать отзыв на фотоальбом о часовых рубежах страны с предисловием командующего погранвойсками В. А. Матросова. С энтузиазмом я сделал это, сопроводив отправленную генералу статью припиской от себя с благодарно-
стью за его участие в судьбе рядового лит редактора военной газеты, восставшего против неправды ее публикаций и благодаря
ему – победившего. – Примеч. авт.

           9. Сухари               
    
     Отошла тихо.
     Слава богу, как бают люди, отмучилась.
     Родилась при царском режиме.
     В 30-м отца раскулачили – увели корову, жеребца «Карьку» и четырех коз. Прячась за церковной оградой, куда согнали конфискованный скот, наблюдала с братишками, как их "Карька" с выпирающими от бескормицы мослами, в конце концов, пал. 
     Чтобы не сгинуть  с голодухи, завербовалась на стройку социализма.
     Замужество.
     Дочь и два сына.
     Война.
     Карточная система.
     Послевоенные крапивные щи, лепешки из мерзлой моркови.
     Сталинский денежный и натуральный оброк с подъяремной сдачей мяса, молока, масла, шерсти, добор в счет недоимок на городском рынке от продаж с огорода.
     Хрущевские налоги на сотки, плодовые деревья.
     Брежневские пустые прилавки.
     Павловская реформа.
     Горбачевская перестройка.
     Гайдаровское обнуление рубля.
     Неусыпное попечение все эти годы мужа-инвалида ВОВ.
     Переселение после его кончины  к дочери, потом к сыновьям сиделкой при ребятишках.
     Возврат в опустевший, почти умерший дом.
     Где и уснула навечно.
     На похороны собрались все трое – дочь и два сына. Они и обнаружили среди немудреных пожитков припрятанные то там, то сям кулёчки, мешочки, целлофановые пакеты с сухарями. Скрюченные, почти каменные ржаные, потрескавшиеся пшеничные, превратившиеся в крошево белые – не говорили, кричали о перенесенном той, которая их взрастила, поставила на ноги...
     Потрясенные молча созерцали дети найденный арсенал выживания, с щемящей отчетливостью прозрев долю матери, вынесшей все советские тяготы, вмененные властителями уже несуществующей державы.   
     Родная наша! Прости нас, если можешь! И страну нашу. За все.
     Прости!

               10. Почему я живу в России

     - Я тут родилась, – баба Зина. – Здесь и помру.
     - А где еще русскому жить? – водитель самосвала Юран. – В Америке что ли?
     - Была в Великобритании. – Учительница английского языка Клавдия Ивановна. – Устала от английского! Жить в чужой языковой среде!? Не-е-е-т!
     - У меня два магазина. – Предприниматель Владимир. – Зачем мне зарубеж? Отдохну в Египте, Греции – без проблем! А жить и работать надо дома.
     - Вы ко мне в сад приезжайте, клубнику попробуйте, сладких огурчиков покушайте, у меня соления еще с прошлого года в леднике хранятся. Тогда и узнаете, почему я живу в России, – тетя Нюра.
     - Я в Канаде полгода лекции читал, мог остаться. – Профессор социологии Николай Павлович. – Жилье предлагали, педнагрузку. Без родины, без друзей, без шашлыков, без рыбалки на Селигере – нет! 
     - Променять Байкал на заграницу?! Я еще не рехнулся. – Иркутский лесничий Борис.
     - Мы с женой и сыном делаем берестяные туески и продаем через Интернет. И кайф, и доход. Полмира объехали. Лучше России страны нет. – Елена и Дмитрий.
     - Потому что у нас весело! – бомж Ростик. – Ху-ху-ху…
     - Я горжусь, что выполняю воинский долг в стране, спасшей мир от коричневой чумы; чту подвиг деда – героя ВОВ, отца – участника Второй Чеченской, воспитываю сына дос-тойным их подвига. – Подполковник ракетно-космических войск Селиванов.
     - Я люблю Париж – модельер Слава Зайцев. – С удовольствием демонстрирую парижа-нам свои работы. Но только дома дышу всей грудью. Там – другой менталитет. За рубежом мы только гости.
     - Кто-то должен лечить… недужную, полупьяную, грешную мать, что родила и поста-вила тебя на ноги. – Философ Тимофей Долгов. – Если не мы, то кто?
     - Здесь чтут справедливость и умеют прощать, – автор.   
     ……………………
     Прости, земля родная, что дал тебе так мало…

               11. Посткоммунизм               

     Возводимое по проекту основоположников здание – в руинах.
     Вместе с грезами о комстрое.
     По закону отрицания отрицание повлекло к противоположному – мистике.
     Вариантов – тьма тем: маги, колдуны, экстрасенсы, секты, общины, саентологи, возводимые один за другим протестантские церкви-клубы, завлекающие громкими именами движения. Захватившее целиком и разочаровавшее рериховское учение.
     Взывающие: «К нам, к нам, мы праведные, мы в истине,
мы откроем путь в Высший мир, ко всеведению, совершенству! Вливайтесь, погружайтесь, присоединяйтесь!»
     Примагнитил игнорируемый высоколобой наукой феномен надмирных обителей. Не подвластных разуму человека? Это в двадцать первом-то веке! Еще чего! Нано-кварков бояться – в лес не ходить! Сочинил собственный социодуховный метод восприятия и познания надземных обителей, вскрывающий связи последних с общественными реали-ями. И с безрассудством ново начального ввязался в штурм «небесных» мерностей.
     Вообще, прорывы неких таинственных сил по жизни случаются не так уж редко: разли-чные чудеса, необъяснимые преображения, например сенсационное включение процесса омоложения организма, исцеления от неизлечимых недугов по молитве и т. д. Как и при-мыкающие к ним свидетельства о невероятных явлениях на море, суше, в атмосфере, невесть куда исчезающих, потом возвращающихся предметах, людях и т. д. Факты, вчуже душу не затрагивающие, воспринимаемые по большей части отстраненно, вроде невинных шалостей воображения.
     Это пока не попытаешься вскрыть их подоплеку. То есть пока не дерзнешь вторгнуться в зону запредельных обителей. Что оказывается не просто опасным – критичным!
     Ибо в приоткрытую дверь оттуда, из портала, неведомо почему врывались агрессивные энергии, а возможно, и сущности. В чем выпало лично убедиться, соприкоснувшись с «контактершей» из уральской глубинки, наделенной способностью перемещаться в «тот» мир и обратно вместе с принесенными из него на себе или через себя и обрушившимися на мою голову сокрушительными «страстьми и бедами»!
     Кружил по инфернальным закоулкам не один год, расточая время, силы, снося удары что «оттуда», что (в этом был уверен) от  пораженного «теми» ближнего окружения, пока не очутился на грани погибели и не отказался от попыток постичь злокозненные мерности навсегда. С помощью социодуховного видения открыл как новь Вселенную христианства, населенную обителями любви и добра, о котором прежде судил-рядил без смысла и толку. Религию, куда как более созвучную вынашиваемым постулатам общечеловечности, чем те, выстраданные, изложенные в диссертации и защищенные перед светилами тогдашней живой мысли, учеными мужами Института философии страны.
     Достойная компенсация саморастраты!
     Шаг к истинам Вечности.
     Поворотный. Не запоздалый. Никому, никогда!
     Неожиданный. Но не случайный, даже зримый.
     И уверовал по достижении зрелого возраста, после глубоких размышлений, при здра-вом рассудке и неповрежденной памяти в Господа Бога Иисуса Христа. Нет, институтские выкладки о Большом взрыве, законах эволюции, генетической идентичности хомо сапие-нса и свиньи не забыл.
     И все же поверил.
     Потому что:
      а) кто, если не Творец, мог быть до Большого взрыва, чтобы инициировать его?
      б) кто составил и осуществил проект мироустройства в его неизмеримой сложности и динамичной гармонии, если не Всемогущий Пантократор?
      в) кто наделил людей сверхвозможностями, если не всепроникающий, все наполняю-щий Святой Дух?
      г) кто мог через страдания, распятие и воскресение спасти человечество от перворо- дного греха, если не Сын Бога – Сам Бог?
     Причем как спасти! Умерев в муках на кресте, тем самым умертвив в Себе поврежден-ную природу Адама, утратившего дарованное Творцом бессмертие и вернув оное челове-честву! Чтобы каждый принимающий и исполняющий Его заповеди, освободившись от греховности через покаяние и святое причащение, мог воскреснуть в духе, обрести
в посмертии вечное бытие.
     Такое свершить для рода людского мог только Бог. Что и засвидетельствовано в Еван-гелие.
     В общем, уверовал, принял таинство крещения.
     Но осмыслил сие я только в храме, пред иконой святого Николая Угодника. Внял, что Сам Всевышний присутствовал на той вечерне, одарил новообращенного видением сути вещей-событий и Своею Благодатью. Чтобы нести их по жизни, делясь с людьми, где мыслью, где чувством, где словом, где делом, где участием.
     И сопряг обретенную веру с сермяжной реальностью, и получил модель, точнее – пока едва различимый абрис социодуховного цивилизационного равновесия земного и небесно-го в восприятии бытия. Ощутил: сей сложный процесс зарождается как в отдельном чело-веке, так и в обществе, ставящем его в центр социума. О чем сегодня задумываются широ-ко мыслящие ученые и политологи. В одном из своих диалогов с Евгением Куликовым в популярной ТВ-программе «Право знать» Сергей Караганов заметил: то, к чему мы хотим идти, – это построение человекоцентристского общества. Все – на физическое, моральное, умственное, интеллектуальное развитие русского, российского человека. Не вообще чело-века, а русского, в широком понимании, человека, который служит семье, друзьям, общи-не, стране, государству, Богу.
    Вот такого человека нужно выращивать. Это возможно. Я сам таким всегда был, через все это прошел. Нужно воспитывать такого человека с детских лет. Это русская (не евре-пейская) гуманная идея: все для человека, все ради человека, но человека, который готов на все ради друзей, страны, общества и Бога.
     «Если вы не такой – не рассчитывайте на признание обществом ваших заслуг», – согласился Евгений Куликов.Так живет тот, кто пользуется только правами, что, мол, права могут быть сами по себе, эту идею запустили, чтобы разлагать человека. Прав без обязан-ностей не бывает…
     Рискуя вызвать едкий сарказм, смею утверждать: речь именно об этом процессе, при всей непоследовательности его поступательного движения и все более обостряющегося конфликта, вызываемого невиданным восхождением человечества по технологической спирали. Когда физический, а теперь уже и интеллектуальный труд передается роботам и машинам с программным управлением, когда умные дома превращают жизнь людей в комфортное чипированно-телесное бдение!
     Конфликта между религиозными и светскими проявлениями, между надземными силами и их антиподами в человеке и социуме, противоборство первого и второго губите-льному влиянию на сложный процесс гармонизации материальных и духовных начал.
     Таковым предстает, по моему разумению, тренд нашего многоаспектного становления сегодня, свидетельствующего: формирование социодуховного общественного сознания с последующим неизбежным его влиянием на все вторичные по отношению к нему прояв-ления жизнедеятельности людей – параметры, структуры народовластия, государствен-ного устройства и т. д. – дело долговременное, но насущное. Убежден: востребованное обществом, так или иначе, в разных вариациях, формах и верованиях мало-помалу призна-ющем взаимодействие земного и небесного.
     Именно их диалектическое противоборение будет так или иначе влиять на формирова-ние общественного жизнеустройства, во многом определять картину и сегодняшнего дня, и далекого технотронного будущего. Где тоже будут иметь место и вне религиозные, и религиозные начала, причем, по определению, в ненавязчивой форме, когда человеку, как и во все времена, будет необходимо делать выбор между верой и безверием.   
               
                12. ГОД ТРЕХТЫСЯЧНЫЙ
               
     Крионировали  одного сударя, прости его Господи, на… тысячу лет. Дабы разморози-ться в эпоху бессмертия, коя к тому времени гарантированно наступит.
     Лишь бы планета не подвела, дотянула.
     А она и не подкачала. Ни войн мировых, ни вселенских катаклизмов не случилось; докрутился земной шарик до заветной даты целым-целехоньким.
     Разморозили сударя в трехтысячном году, приставили киборг-адаптера и пустили гулять по супер цивилизации – осваиваться.
     Вышел посланец пещерного ХХI века на технотронную улицу будущего, а ее, улицы-то… тю-тю. Вместо нее – прозрачные трубы с движущимися дорожками, сидениями, цветниками да газонами то вверх поднимаются, то вниз опускаются. По бокам растения вроде пальм с банано-кокосово-виноградными гроздьями.
     Сударь только глазами шмыгает. Глядь, там, где труба по земле стелется, между гиб-ридных древ песочек желтеет, а на нем – существа возлегают, лицом плоские, вместо глаз – щели.
     – Китайцы? – сударь – киборгу.
     – Теллуты, по-древнеримски – земляне, – тот механическим тоном. – Расы-нации перевелись. Хромосомы гегемон-народа варварских эпох сформировали облик теллутов.
     – Загорают? – гость – гиду.
     – Разряжаются, – бубнит тот. – Из вживленных чипов психовихри в почву скидывают.
     Подводит киборг сударя к двери в серебристом окаеме и знак подает: сюда пожалуйте. Оказалось, – магазин.
     На полках коробочек разных видимо-невидимо.
     – Подпитка, – зундит киборг. – Еда, по-вашему. Покупаете и заряжаетесь от одного дня и до года.
     – А молока, хлеба, вина вашего попробовать? – сударь по кадыку щелкает.
     – Изъяты в связи с переходом теллутов к вечной жизни и конденсат-насыщению.
     У размороженного аж сердце зазвенело: есть бессмертие! Быть ему отныне вечным и бесконечным! Киборг кивает утвердительно. Только как без вкусностей всяких – наваристых щей, да пельменей, да пирогов с капустой – жить-то? А киборг уже поясняет: мол, в пищевых конденсатах вкусовые компоненты смоделированы под вечно-бытийную структуру теллутов, по насыщаемости вполне превосходящую натурпродукт.
     – А женщину, бабу то бишь, вы тоже… это самое, очищенную… конденсированную… это самое?.. – сударь с интим-ужимками выпытывает.
     – Конденсатор «Шестьдесят девять – ноль – девяносто шесть пупырчатый». Все секс-эмоции в ассортименте. Не сублимиро-ванные контакты гендерной дикости запрещены.
     Зачатие производится через регулируемое клонирование. Киборги дают потомство посредством виртуальных контактов.
     Сударь даже онемел от шока.
     – Физиотроника четвертого тысячелетия, – киборг поясняет.
     С трудом пришел в себя сударь от увиденного и услышанного, помолчал и вопрошает: не осталось ли у них чего-нибудь натурального, совместимого не с бессмертной, а с нор-мальной, естественной природой человеческой.
     – Сохранены для одноразовых жизней, – киборг монотонит. – У обитателей культовых поселений- заповедников, традиционно к Богу взывающих.
     – К Богу? – сударь оживляется. – Он все-таки есть?
     – Субстанция непознаваема, – киборг констатирует. Юридически определена: любой теллут волен присоединиться к ископаемому племени. Каждый сам решает, быть ему с неумирающими или избрать конечное житие с неясными перспективами в посмертии. С отказом от чипов, вечнобытия, подпитки конденсатами, автосекса, от виртуального зача-тия. Выбор за вами, мистер размороженный…
     Крепко задумался сударь, как в прошлой жизни и не доводилось: коммунизм у них или что?
     До сих пор голову ломает.
     И правильно делает, что ломает, не так ли, православные?

                ***

                Пути-дороги

     Которые прошел, города и веси, ставшие звеньями  судьбы:
     Ревда-Свердловск-Пермь-г. Оса,.-д. Ново-Залесново-Нижний Тагил.
     Нижний Тагил-Нахичевань на Араксе (Азербайджанская ССР)-Ереван-Тбилиси-Свердловск-Тбилиси.
     Тбилиси-Москва-Семипалатинск (Казахская ССР)-Свердловск-Москва.
     Москва-Калининград (анклав)-Тымовское (о. Сахалин)-Свердловск-Москва.
     Москва-Ухта (Коми АССР)-Москва-Сочи-Москва-Свердловск (и обратно, не менее двухсот раз уже в Екатеринбург).
     Москва-Рига-Москва-Сыктывкар-Москва-Геленджик-Москва-Алушта.
     Москва-Батуми (Абхазская АССР)-Москва-Тбилиси-Москва-Минск-Москва-София (трижды).
     Москва-Хельсинки-Москва.
     Москва-Берлин-Москва-Монреаль-Москва-Нью-Йорк.
     Москва-Брест-Варшава-Москва.
     Москва-Торонто-Москва-Лос-Анджелес-Москва.
     Москва-Эйлат-Иерусалим-Тель-Авив-Вифлеем-Москва.
     Москва-Дели-Кашмир-Дели-Москва.
     Москва-Тессалоники-Афины-Москва-Екатеринбург-Москва.
     Москва-Михайловский Рудник (Курск)-Москва-Саратов.
     Москва-Алтай-Москва-Ессентуки-Кисловодск.
     Москва-Кандалакша-Москва-Ульяновск-рп Сурское.
     Москва-Завидово (не менее пятисот раз)-Москва-Крым.
     Москва-Тверь-Москва-Минск-Гродно-Москва-Завидово.
     Москва-Пушкино-Москва-Пушкино-Москва-Пушкино…
     Продолжение следует…
     Двадцать пять земных экваторов, если сложить.
     Что вынес из странствий?
     Что люди добры, порядки злы. Всяк энергией родного края напитан и ею как пуповиной к нему привязан, а слаще воды своей отчизны нет на свете ничего. Что даруемся или наказуемся мы по делам нашим; освещенным Высшей Волей Бога,. Что разделена планета наша всуе, данная для возделывания общего, соборного, людьми свободными от навязчивых «измов».
     А расчленяет ее повсюду и везде отчуждение, то бишь, власть чужого, затаенного, сокрытого врага человеческого, самая невинная маска коего, неприятие иного, другого не своего, и самая жестокая – смерть оного.
     Но питает народы вера, что он будет повержен. И восторжествует на земле соединство и согласие!