Поле у оврага

А колхоз наш однажды ведь чуть не загнулся.

Думали банкротить и с соседней Ореховкой объединять. Но в последний момент там перерешали чего-то и прислали в помощь председателю зама. Из городских. Которые дебет с кредитом ловко сводят. Молодой. Вихры во все стороны, в очках. Димкой звали.

А Степан Игнатьевич, председатель-то наш, мужик старой закалки. Резкий. Слова поперёк не скажи! Если молодой – тем более.

Димку за глаза костерил на чём свет стоит – дескать, зачем прислали, он же ничего в наших делах не смыслит… Но до поры, до времени терпел.

Дело к весне подошло. К севу готовиться надо.

Собрал Игнатьич руководство на летучку и объявил, что сеять, как обычно, ячмень будем.

А Димка этот очки на носу поправил и какие-то бумажки ему под нос суёт:
— Степан Игнатьевич, ячменя в этом году избыток ожидается, цена упадёт. Давайте подсолнух посеем? Масло на экспорт идет. Маржа хорошая. Хозяйство из долгов вытащим…

Тут председателя и понесло: Молод ещё меня учить! Сеять будем ячмень! Хлеб всегда нужен, я тридцать лет его сею и знаю, что говорю! А на твой подсолнух, на семена деньги нужны, которых нет! — кричал.

Все, кто рядом сидел, головы в плечи вжали… Димка-то по неопытности поспорить пытался. Дошло чуть не до драки.

Уже после собрания, когда председатель отошёл немного, Димка выбил у него под личную ответственность одно дальнее, заброшенное поле у оврага. Дескать, риск небольшой, а если ошибся, сам уйду. 

После где-то в районе копеечный кредит под честное слово достал, семена привёз. Засеял. Председатель только ходил мимо и хмыкал: «Ну-ну, посмотрим. Много вас умных развелось».

А осенью случилось то, о чём Димка предупреждал. На ячмень спроса нет — уродился у всех, элеваторы забиты, цена — копейки, даже затраты на солярку не отбили.
Зато Димкин подсолнух дал чистую прибыль. Маслозавод за него такие деньги выложил, что колхозники впервые за два года премию получили…

Небольшую, но всё же.

Собрал Степан Игнатьевич правление. Вышел к трибуне, сам серый весь, руки дрожат. Посмотрел на людей и говорит:

— Ну что… Молодёжь нынче умнее пошла. Похоже, пора мне на пенсию. Всё. Отвоевался.

И заявление на стол кладёт.

Для него же признать, что пацан прав оказался — это как заживо похорониться, удар страшный.

Все молчат, глаза прячут.

А Димка встаёт, берёт это заявление, рвёт его на четыре части и говорит:
— Никакой пенсии, Степан Игнатьевич. Я, может, что про конъюнктуру понимаю, но и слабину свою знаю – как технику к севу подготовить и где шпонку к комбайну в дефицит достать, я понятия не имею. Твой опыт дорого стоит. Вместе мы сможем больше, чем каждый по отдельности.

Остался председатель.

И, что характерно, уважать его меньше не стали. Хоть он и боялся.

А всё почему? Потому что по-настоящему сильный человек не боится признать чужую правоту.

Кстати, колхоз наш ещё лет пять потом в передовиках ходил. Такие дела…